Безусловная связь

                    Боль давала передышку, лишь когда Леви впадал в беспамятство. Но всякий раз, выныривая из вязкой темноты, он мечтал провалиться обратно. У них не было ничего: ни простейших антибиотиков, ни обезболивающих. Ничего, что могло облегчить хоть на минуту непрекращающуюся агонию. Леви горел, заливаясь потом, чтобы в следующую секунду трястись от холода. Стискивал зубы, чтобы не закричать, но даже глаза зажмурить не мог — больно. Не надо быть врачом, чтобы понять: расклад хуёвый. Сколько бы Ханджи ни тряслась над ним, сколько бы ни улыбалась фальшивыми улыбками, нарочито бодро меняя повязки, он всё видел и всё сознавал. Протянуть немного. Убить Зика. Единственная мысль, что заставляла выплывать на поверхность снова и снова. Смерти Леви не боялся. Он просто перестанет существовать. Но уйти сейчас не имел права. Пока не выполнит данное Эрвину обещание, не сдохнет.       От него уже несло смертью. Раны на животе, неглубокие, но многочисленные, не заживали. Пульсировали в такт сбитому ритму сердца. Спина превратилась в сплошной синяк, странно, как он не сломал позвоночник. Голова постоянно болела, в глазу двоилось, а ещё его постоянно выворачивало. Насколько жалко он сейчас выглядит? Хуже, чем Зик, когда лежал в повозке и захлёбывался криками? Нет, Леви кричать не мог, как бы ни хотел.       Время и пространство постепенно превращались в абстракцию, сливались в калейдоскоп света и тени над головой. Колёса убогой повозки скрипели, не переставая, но именно за этот звук Леви цеплялся, чтобы оставаться в сознании. Тяжелое дыхание Ханджи, упрямо тащившей его через лес, остановки, бессмысленный трёп, которым она заполняла молчание — всё сливалось. Иногда во тьме, окружавшей сознание, появлялся другой оттенок. Тоже чёрный, только живой. Хотелось протянуть руку, коснуться его, пропустить сквозь пальцы. Что-то мягкое, ласковое. Погребённое под слоями боли.       Похолодало, а может, его снова знобило. Леви сжимал края плаща здоровой рукой, еле слышно шипел, когда повозка подпрыгивала на камнях — Ханджи нашла то ли горную тропу, то ли старую дорогу. Кажется, она что-то говорила о пещере, в которой можно отдохнуть. Он и сам чувствовал — скоро пойдёт дождь. Воздух потяжелел, мелкая мошкара липла к лицу. Когда Леви в следующий раз пришёл в себя, рядом уже трещал костёр.       — Эрен активировал Дрожь Земли, — заметив, что он открыл глаз, сказала Ханджи. — Надо было сказать тебе раньше.       Значит, он не сходит с ума: постоянный гул в ушах оказался поступью тысяч титанов.       — Как будто это что-то меняет, — сипло проговорил Леви. Попытался приподняться на локте, но сил не хватило. Помыться бы. Стащить с себя провонявшую потом и кровью одежду. Поспать. Нормально, просто поспать. И не думать ни о поехавшей надежде человечества, решившей это самое человечество угробить, ни о мохнатом ублюдке, которому необходимо перерезать загривок. Леви чувствовал, что заканчивается. Не то, чтобы у него остались хоть какие-то планы на дальнейшую жизнь, но… Он никогда не нарушал данных обещаний. Эрвину обещал и не сдохнет, пока не исполнит обещанного.       — Я не знаю, что случилось с ребятами, оставшимися в Митрасе. Думаю, их схватили. — Ханджи посмотрела на него. — Не знаю, что случилось с Микасой.        — Она жива, — спокойно ответил Леви, всматриваясь в огонь. Внутри было горячо, он горел заживо. Дыхание оседало на бинтах противной влагой. — Я это чувствую.       — Тогда мне надо доставить тебя к ней живым, — криво улыбнулась Ханджи, подбросив веток в костёр.       — Доставь меня к Зику. Этого будет достаточно.       — Это в первую очередь, герой! — хохотнула Ханджи. Веселье не коснулось глаза, обречённого, загнанного.       — Хорошая из нас команда, очкастая. — Леви сжал край повозки и снова попытался сесть. На этот раз удалось. — Обещай, что подержишь Зика, когда я буду его убивать.       Ханджи промолчала. Хмуро наблюдала за его попытками выпрямить спину, но не пыталась помочь. Только тяжело вздохнула, заметив, как он рассматривает покалеченную руку. Смысл обсуждать то, что и так понятно? Он бесполезен. Правой рукой едва ли сожмёт клинок. Какой нахуй клинок, даже встать самостоятельно не получится. Обманываться, делать вид, что скоро встанет на ноги, что хвалёная кровь Аккерманов каким-то блядским чудом поможет — чушь собачья. С такими травмами месяц валяться в лазарете, и то будет недостаточно. А у них тут война в полном разгаре. А он, блядь, лучший воин человечества. Ага. Был.       — Как считаешь, мы сможем победить? — Ханджи обхватила колени, уткнулась в них подбородком.       — Эрвин сказал бы, что мы не должны отчаиваться, — тихо проговорил Леви. Голова кружилась, перед глазами начинали плыть чёрные точки, но он продолжал упрямо сидеть, игнорируя пульсацию в животе. Каждое слово давалось с трудом. Наверное, стоит пожалеть, что раньше говорил мало и скупо. Дорого бы отдал, чтобы сейчас просто свободно дышать. И видеть. И чувствовать. Чувствовать он точно разучился.       — А что скажешь ты? — Ханджи в упор посмотрела на него.       — Я скажу, что нам пиздец, — ответил он. — Но я не хочу подыхать в тёмной дыре. — Леви еле слышно усмехнулся: — Не в твоей компании.       — Эй! — притворно возмутилась Ханджи. — Я тебе жизнь спасла!       — Может, не стоило, — глухо проговорил Леви. Заебало строить из себя героя. Как же он устал! Пот струился по лицу, бинты липли к ранам, хотелось содрать их. Рука, впивавшаяся в повозку, ходила ходуном. С тихим вздохом Леви лёг обратно, уставился в каменный потолок.       — Ты как? — Ханджи тут же оказалась рядом. Озабоченно коснулась лба, нахмурилась. — Горишь.       — Неужели. — Леви прикрыл глаз, выдохнул, когда она начала снимать бинты с лица. Кровь и сукровица засохли, приходилось отдирать ткань. Щека, глаз и губа вспыхнули огнём, обнажившись. Ханджи осторожно коснулась кожи, от влажной ткани по виску покатилась стремительно согревающаяся капля.       — Нам надо вытащить тебя, — прошептала Ханджи.       — Надо, — послушно согласился Леви. Сознание снова плыло, тащило вниз, на дно. Он ещё чувствовал прикосновение пальцев к груди и животу, но когда Ханджи начала обрабатывать раны, отключился.       — Не пугай меня так больше, понял? — Её лицо стало первым, что он увидел, открыв глаз. Солнце уже садилось, они снова ехали по лесу. Гул стал заметней, над верхушками деревьев клубился пар.       — Постараюсь. Куда мы едем, придумала?       — В порт. Там мы точно узнаем последние новости. А может, встретим своих.       — Опять свои и чужие, — беззвучно хмыкнул Леви. Сегодня стало лучше. По крайней мере голова болела не так сильно и наконец перестало тошнить. А ещё проснулся голод.       — Тихо! — Ханджи вдруг остановилась. Он тоже услышал. Голоса, далёкие, но узнаваемые. Один из них точно. Титан-перевозчик. — Это наш шанс!       — Героически сдохнуть?       — Я схожу и проверю, но мне кажется, сейчас мы на одной стороне.       Идея была здравая, спорить не было ни сил, ни смысла. Леви сжал пальцы на фляге с водой, которую сунула в руку Ханджи, и кивнул. Видно, что-то всё-таки есть в его хвалёной крови, надо выжать до последней капли, убедить в своей полезности. Смешно, но это именно тот случай, когда имя работает на тебя. Можно вообще молчать, стоит произнести «Леви Аккерман» — и все разбегутся. Когда Ханджи вернулась, он успел сесть и даже попытался подняться, но пошатнулся, часто дыша.       — Далеко собрался? — весело спросила она, подставляя плечо.       — Поссать, — бросил Леви, опираясь о неё.       — У меня сегодня праздник? Ты оживаешь на глазах.       — Охуенно оживаю. — Леви поморщился, не удержался от тихого шипения, когда ноги коснулись земли.       — Хочешь подержу? — фыркнула Ханджи, когда он привалился к дереву.       — Очень смешно, — иронично хмыкнул Леви. Странно, как при том взрыве вообще члена не лишился.       — Там титан-перевозчик и Тео Маггот. — Ханджи отвернулась, заговорила, заглушая звук льющейся воды.       — Отлично. Два врага за раз. Действительно праздник. — Леви застегнул ширинку: левой рукой неудобно.       — Мы не будем с ними драться, придурок.       — Правда? А я уже настроился. — Он повернулся, тяжело вздохнул. — Тащи меня обратно, очкастая. И давай делись своим планом.       Конечно, план был идиотским. Но разве у Ханджи бывают другие? Леви всегда поражался тому, как она генерирует идеи, которые не подпитаны и крупицей здравого смысла. И которые почти всегда срабатывают. От короткой прогулки он устал так, словно пробежал сотню кругов вокруг замка. И всё же чувствовал себя лучше. Ещё бы боль убрать. Усыпить хоть на время.       Голоса становились громче, отчётливей, а лес расступился. Они выехали на поляну, впереди замаячила туша перевозчика. Ханджи подняла руки, наверняка улыбаясь во все тридцать два — Леви не видел. Смотрел на вылезшую из туши титана женщину, стараясь найти прежнюю неприязнь. Пусто.       — Леви Аккерман. Ты один стоишь девяти титанов. — Тео Маггот поднял пистолет, направил на Леви. — Но сможешь ли ты увернуться от пули в таком состоянии?       — Конечно не смогу. Но я сознательно вышел к вам в таком состоянии. Выбор за тобой.       — Ты хочешь убить Зика. Значит, знаешь, где он сейчас.       — Скорее всего, его поглотил Эрен, чтобы забрать себе королевскую кровь, — заговорила Ханджи. Опустила голову: — Нет, не Эрен. Прародитель.       Много ли там осталось от улыбчивого наивного пацана? Леви не знал. Думал только, что убьёт и его, если понадобится.       — Вы ведущий специалист по титанам, — заговорила Пик. — Знаете о них гораздо больше марлийцев. Вы видели этого титана-прародителя?       — Он огромный. — Ханджи качнула головой. — Самим нам с ним ни за что не справиться.       Мало. Их было слишком мало. Что может кучка людей против титанов, уничтожающих мир? Леви вяло прислушивался к обсуждению плана по спасению остатков 104-го корпуса. Наверное, он должен переживать за Микасу. Ведь должен? Но внутри не находилось ничего, даже желания видеть её. Особенно желания её видеть. Не таким, и хуй с ними, с увечьями. Он не хотел, чтобы она видела его таким… Пустым.       Следующий день только и делали, что ждали. Пытались заснуть под непрекращающийся гул. Пытались строить предположения: за какое время титаны доберутся до материка. Титан-перевозчик ушёл в город, Тео Маггот и Ханджи о чём-то тихо переговаривались. У Маггота нашлась пара ампул с обезболивающим, и Леви наконец выдохнул. Помогло. Временно, и на том спасибо.       К вечеру вышли к реке. Туда же Пик принесла Жана, Елену и Оньякопона. Леви равнодушно смотрел, как Жан пытается скрыть свой ужас при его виде. Не спрашивал ни о чём. Даже не шелохнулся, когда показалось две повозки. И всё-таки невольно нашёл её взглядом, тут же отвернулся.       Микаса тоже не спешила подходить. Пока спешивались, разгружали припасы, ставили палатку она постоянно была поблизости, живая до одури. Собранная. Суровая. Леви не хотел представлять, что сейчас творится в её душе. Понятно, что там тоже темно. Когда она наконец подошла, над костром уже висел котелок, а марлийцы и элдийцы мерили друг друга настороженными взглядами. Микаса тихо села рядом, бросила короткий взгляд на его лицо, отвернулась.       — Был момент, когда я подумала, что ты умер, — тихо сказала она.       — Как видишь, пока жив. — Леви смотрел на её профиль, на горькую складку между бровей и не находил слов. Нужных. Ненужных как раз было до хуя и чуть больше. — Микаса. — Она повернулась, глаза ярко блестели непролитыми слезами. — Прости, что подвёл.       Микаса задушено всхлипнула, тряхнула головой. Наверное, она должна была броситься к нему в первую очередь. И может, не отходить ни на шаг. Наверное, должна была спросить о самочувствии. Проявить хоть каплю сочувствия. Только Леви оно ни к чему. И у неё на душе теперь дыры, в которые стремительно утекает всё светлое, что осталось в прошлой жизни.       Казалось, что её раздавили. И продолжают давить титаны, чеканя шаг к свободе, о которой так мечтал Эрен. О свободе от человечества. От привязанностей и друзей. От всего, что было главным. Закрывать глаза на происходящее? Проще их сразу выколоть, правда, не поможет. Все слова Леви обрели смысл, толку-то? От этого становилось больнее, даже дышать стало практически невозможно. Микаса пропустила момент, когда заморозила все чувства. Может, это случилось, когда Эрен выдернул всех к Пути и рассказал о своём плане. Хотя, наверное, гораздо раньше. Реальность стала чудовищной. Дикой. Мозг отказывался её воспринимать, и Микаса не стала сопротивляться. Лучше делать то, что скажут. Решать, как спасти мир. И не думать, совсем не думать, от кого именно этот мир придётся спасать.       Когда связь с Леви пробилась сквозь стены, которыми она себя окружила, Микаса вздрогнула. От боли, скрутившей нутро, от алой вспышки перед глазами. И как-то стало легче. Когда нет привязанностей, когда не за что цепляться, проще сделать выбор. А теперь смотрела на Леви и не находила слов. Что тут вообще можно сказать? Что он остался её единственным якорем? Что счастлива видеть любым, лишь бы выжил? Что сама не надеется дожить до конца? Она потянулась к его руке, коснулась и едва не отдёрнула — как током прошило. Кипяток. Склонилась ниже, положила ладонь на щёку, не скрытую бинтами.       — Ты горишь.       — Уже гораздо меньше. — Хотелось успокоить её, жаль, выходило криво. — Я справлюсь.       — Знаю. — Призрачная тень улыбки тронула губы. — Мы все справимся.       От веры, прозвучавшей в её голосе, захотелось сплюнуть. Захотелось сказать: не убивай Йегера. Ни за что не соглашайся на это. Захотелось сказать: не поднимай руку на друзей. Не калечь свою душу. Не смог. Проглотил слова, сожаление и страх за её будущее. Себя в этом будущем не видел, но, сука, как же хотелось верить, что там, впереди, когда всё закончится, у неё всё будет хорошо. Голоса у костра, прежде звучавшие тихо, стали громче, ещё немного, и перейдут на крик. Леви поймал взгляд Микасы, кивнул — иди. Уходи туда, к жизни. Цепляйся за неё зубами, выцарапывай. Будь верной себе до конца.       От лекарств, привезённых ребятами, стало проще. Не легче, нет, просто проще переносить тысячу оттенков боли, с которой он так и не смог свыкнуться. Наконец чистые бинты и раны, обработанные антисептиком. Микасу к ним он не подпустил, молча стрельнул глазом, когда она вызвалась помочь. Пусть другим запомнит. Не жалкой развалиной.       — Зря ты так, — тихо сказала Ханджи, бинтуя голову. — Она переживает.       — Переживёт, — коротко ответил он. Ей сейчас не об этом думать надо. У каждого своя цель, вот пусть и идут к ней. Каждый по отдельности.       — Как был дураком, так и остался.       — Ты тоже. — Леви прикрыл глаз, давая понять, что не хочет продолжать разговор. Ханджи вздохнула — баран упрямый.       Как же не хватало ясности в голове! Туман не рассеивался, густой и вязкий, как овсяный кисель, что давали в офицерской столовой в особо голодные дни. И этот блядский гул, непрекращающийся, дребезжащий по нервам. Леви закрывал глаза, но заткнуть уши не мог — выглядело бы жалко. Он и так слишком жалкий, не до лишних телодвижений. Отряд, их новый, объединённый, опять совещался. А он опять был вне происходящего, ебучий овощ. Убеждать себя в том, что поправляется, можно сколько угодно. Убедить не получалось. Только копить силы для последнего рывка.       Когда они подобрались к порту, солнце стояло в зените. Отчаянная вылазка, рывок, чтобы добраться до плавучего самолёта — для Леви это всё доносилось сквозь непрекращающийся звон в ушах. Мерзкий, как комариный писк. На таблетках он соображал хуже, мысли вязли в липкой патоке. От них придётся отказаться, только не сейчас. Позже. Пока пусть отупляют, лишь бы помогли пережить боль и дожить до нужного момента.       Микаса не смотрела на Леви. Совсем не смотрела, сосредоточившись на цели. Пробраться в порт, захватить самолёт и освободить механиков и инженеров из клана Азумабито. Остановить Эрена. Поговорить с ним — она, как и Армин, верила: поможет. И понимала — бесполезно. Нет, на Леви нельзя смотреть. Не время опускать руки. Нельзя видеть, что они реально смертны. Что подвержены тем же слабостям. Отводить взгляд, сжимать кулаки, вникать в чужие слова — это, а не боль, сочувствие и жалость. Хотя единственное, чего хотелось сейчас, детское, наивное: лечь под его бок, обнять, спрятать лицо на груди и забыться. Почувствовать себя дома. И всё же она дала слабину. Подошла, перед тем как уйти. Молча сжала здоровую руку и долго смотрела, зная, что ни одна эмоция не прорвётся. Не должна. Просто смотрела, безмолвно обещая сделать всё, что от неё зависит.       — Постарайся, — прошептал Леви, слабо пожимая руку в ответ, — никого не убивать.       — Постараюсь. — Микаса коснулась сухими губами его лба, выдохнула — холодный. Жар спал. Кивнула сама себе и разжала пальцы.                     Нет, она не обещала не убивать. Сказала же: постараюсь. Ошиблась. Что такое гражданская война, они не знали. Даже гадать не пытались — не было на острове Парадиз такого понятия. Теперь появилось. Йегеристы, многие из которых были товарищами, знакомыми, да просто солдатами с собственной верой и мнением, умирали так же легко, как титаны. Она не убивала — рубила, отбросив лишние сантименты. Враг везде враг. Хоть в какую форму его облачи. Где-то за морем вот-вот начнут умирать люди, кого волнует чужая жизнь, когда там их счёт пойдёт на тысячи, сотни тысяч? Микаса видела то же выражение в глазах Жана. Марлийцам проще — они сражались с врагом. А Микаса? А Жан? А Конни с Армином? С друзьями?       Кровь была горячей, но не стоило ждать, что испарится. И вроде Микаса успела к этому привыкнуть. И всё же до сих пор не могла. Смахивала с лица густые капли тыльной стороной ладони, меняла лезвия в клинках и летела дальше. К свободе. Чужой, но всё же. К победе. Если удастся дожить. Стала, наконец, той, кем её считали: лучшим воином человечества. Теперь уж точно лучшим. Теперь точно понимала, что и как сделало Леви таким.       Они пробивались к порту, не обращая внимание на потери. Когда превратились Райнер и Энни, никто не задумался о жертвах. Стало как-то плевать. Неизбежное зло, которое они причиняют в обмен на мир. Без чувств было проще, спокойней как-то. И в этом Микаса тоже понимала Леви. Задвинуть в угол то, что делает человеком. Вытащить звериное, обнажить сущность и мчаться навстречу цели.       Кто наделил их такой властью? Кто дал право решать, кому жить, а кому умереть? Ответ был один: никто. Аккерманы всегда решали сами за себя. И сами расплачивались за свои ошибки. Сейчас Микаса была всемогущей. Неистовой и откровенно жестокой. Ненавидела себя за это и одновременно ликовала от ощущения собственной безгрешности. Сожаления придут. Обязательно придут позже, а сейчас — убить очередного сопляка, едва освоившего УПМ, чьи уши залиты бредом, который успел донести Эрен.       От одного имени душа покрывалась стылой коркой. Микаса не могла поверить, что ошиблась. Это они заблуждаются. Не так и не то поняли. Только времени объяснять нет. Зато времени убивать достаточно.       Хищный оскал, короткий взмах головы — кровь разлетелась тяжелыми каплями, хотя только что заливала глаза. Микаса сменила клинки и оглянулась — они почти у цели. Где-то там, за спиной, бились с людьми титаны. Впереди маячили фигуры Армина, Конни и двоих солдат. Они почти победили, и цена уже неважна.       Время на проверку и заправку, свист пуль, всё ещё непривычный уху. Оньякопон суетился у пробитого бака, пока остальные пытались вывести корабль. Жертва командующих, взрывы, сбитое дыхание, шум в ушах — всё слилось. От адреналина рвались вены, сердце работало на пределе, но, странное дело, Микаса чувствовала себя как никогда живой. Настоящей. Если это и есть жизнь для Аккермана, то она, наконец, хлебнула её сполна. Нашла глазами Леви, дрогнула, но лишь на мгновение — стальной взгляд прошил сквозь кости. Он не участвовал в битве, но мысленно был рядом. Рвался туда, к ним. Просто пока не мог.       Обманываться — в этом умении Микасе не было равных. Она могла обманываться вечно, это и делала годами. Но не строила иллюзий относительно Леви или себя. Или их всех. Скорее всего, умрут. Все до единого. И она была готова. Знала, что Леви тоже. Мысленно попрощалась, потому что словами не сказать того, что рождалось в голове. Не передать и толики чувств, надежд, мечтаний. Они все умерли здесь, в порту, хотя до этого думала — раньше. Предел есть, и хотелось надеяться, что она своего достигла, потому что страшно представить: если нет, то что там дальше?..       Корабль наконец дрогнул, загудел сытым зверем, заворочал винтами. Они покидали Парадиз, не зная, вернутся или нет. И, откровенно говоря, большинству было наплевать. Леви лежал в каюте, свежие повязки пахли стерильностью, а от одежды несло грязью и болью. Как почти ото всех здесь. И глаза почти у всех были одинаково пусты. Микасу догнало то, чего он так боялся. Она потерялась, а он потерял возможность что-то сказать, утешить. Излечить. Кто бы его душу излечил. Леви скрипел зубами, надевая форму. Затягивал ремни УПМ, отчётливо чувствуя, что это в последний раз. Шёл по коридору, постыдно цепляя рукой стену, чтобы не свалиться. Сможет. Хуй вам всем, Леви Аккермана рано списывать со счетов. И если они надеются, что он отлежится — тот же хуй им на всё лицо. Армин возник из ниоткуда. Подхватил. Заметил укоризненно:       — Вы слишком слабы, капитан.       — Я больше не капитан, бестолочь. — Леви устало выдохнул: слабость бесила. Но скоро всё пройдёт.       Они пристали к берегу под тот же грохот, который на море не был слышен. Титаны успели обойти материк и приближались. А времени, чтобы поднять в воздух самолёт, практически не было. Бесполезно? Ну нет, даже думать об этом не хотелось.       — Я их задержу.       Нет. Нет, ёб твою мать! — Леви хотелось кричать. Куда, зачем, почему она? Потому что других нет. Выбора нет. Есть только цель. Остановить Йегера любой ценой. И потом спросить за эту цену. Если кто-то останется.       Ханджи вышла вперёд, слишком жадно, нарочито жадно глядя на приближающуюся стену из титанов. Но Леви увидел всё, отчётливо, резко: как дрожат её руки на рукоятях клинков. Как дрожат губы с этой, сука, беспечной улыбкой. Он видел её всю отчётливо, ясно. Как ту блядскую фотокартинку из книги Гриши Йегера. Видел и не мог отпустить, не сейчас, не её. Последний осколок прошлого. Предпоследнюю часть души.       — Знаешь, Леви, я думаю, моё время пришло. — Он подошёл к ней. Понимая. Принимая. — Позволь мне уйти красиво.       Рука взметнулась к её груди. Гулко стукнул кулак.       — Посвяти своё сердце.       Слова не вытолкнулись, вырвались из самой глубины. Кажется, Леви только сейчас начал понимать их смысл. И только сейчас его сердце наконец начинало биться ради чего-то… не абстрактного. Настоящего. Ради того, чему не жаль отдать жизнь.       — Надо же, Леви! Я никогда не слышала этого от тебя! Ты же даже клятву не приносил! — Ханджи кричала. Сука, привычно весело.       Когда ему хотелось выть.       Она мотнула своей нечёсаной гривой, выпустила тросы и умчалась. Давая время для победы. Для свободы. Для жизни, в которой ей уже нет места. Леви не стал оборачиваться. Ребята кричали что-то вслед, умоляли одуматься, вернуться. Он окаменел. На этот раз окончательно.       — У нас мало времени. — Отмер наконец. — Отчаливаем.       — Но… Ханджи… — оторопело произнёс Армин.       — Ты оглох? Кто тут теперь командующий? Может, я? Что-то я этого не слышал. Так что, Арлерт, подбери яйца и свои сопли, действуй, как командующий, мать его, Разведкорпуса.       Леви знал, что говорит правильные вещи. Он и слышал их правильными. Не оборачивался. Не смел. Последний раз услышал знакомый демонический смех, прикрыл глаза, пропустил удар сердца. Прощай, Ханджи.