Безусловная связь

                    Слишком много света. Отражаясь от драгоценностей на шеях женщин, от хрусталя в люстрах и начищенных до блеска мужских ботинок, он озарял каждый угол зала для приёмов, заставляя щуриться. От света никуда не спрятаться, как бы ни хотелось заползти в тёмную нору, скрыться от фальшивых улыбок и не менее фальшивых заверений в вечной дружбе. Острые грани изящной ножки бокала впились в ладонь. Микаса сделала очередной глоток пузырящегося шампанского и, улыбнувшись министру горнодобывающей промышленности, отошла к окну. Там тоже было светло. Ни неба толком не видно, ни звёзд. Фонари, окна домов напротив, шум, постоянное движение: центр Митраса никогда не спал. И в этой непрерывной суете она чувствовала себя чужой. Лишней.       Уже не могла вспомнить, что заставило принять предложение Азумабито и стать послом. Тогда казалось — это единственно верный путь. Искупление, её жертва за то, что пришлось убивать людей. За то, что была слишком близка к тому, кто едва не уничтожил всё человечество. Микаса не была сильна в политике, но этого и не требовалось. Её имени было достаточно, чтобы на Хидзуру считали героиней, а на Парадизе верили, пусть и со скрипом. Улыбайся, читай по вечерам отчёты и рекомендации: с кем, как и, главное, на каких условиях предлагать помощь. Налаживай отношения, наводи мосты и мостики. Флиртуй, если надо. И не забывай улыбаться. Никогда не забывай!       Кто мог подумать, что от движения губ зависит будущее очередного контракта? Микаса всегда была прилежной ученицей. Не стремилась стать лучшей — просто взяла и стала. Но именно улыбки давались тяжелее всего. Губы дрожали, скрипели, растягиваясь так, что к ночи болели щёки. Она больше не умела улыбаться. Разучилась. А ещё стала бояться ночи.       Ночью приходили кошмары, для которых не обязательно закрывать глаза. Предсмертные хрипы, хруст ломающихся костей, чужая кровь, заливающая глаза. Полный рот чужой крови. Липкие руки, присохшая корка на шее. Грохот, от которого закладывает уши. И глаза Эрена. Его последний взгляд, который она забрала себе, как забрала мгновением позже его жизнь.       Рядом с кроватью всегда стояла бутылка вина, непременно сухого, терпкого. Без него Микаса давно перестала засыпать, с ним проваливалась в пустоту. А наутро снова улыбаться. Сиять, ведь она теперь лучший воин человечества, место не осталось вакантно надолго. Двигаться, шаг за шагом идти вперёд, оставляя за спиной прошлое. Заставлять не вспоминать общие мечты, которые вели их с Эреном и Армином. Вымарывать из памяти веру, надежду, любовь. Шагать вперёд и вперёд, не останавливаясь, потому что остановишься — и прошлое протянет когтистые лапы, затащит обратно.       В мир, где всё было просто. В мир, где была цель. Больше не было. Достигли. Выдохнуть бы, но грудь сжимали крепкие тиски, слишком похожие на цепи, которыми была когда-то скованна прародительница Имир. Иногда, лежа в постели, Микаса чувствовала кандалы на запястьях.       Железная Микаса Аккерман. Она слышала это прозвище не раз, успела привыкнуть. Была в этом своя правда, когда-то. Не железная уже, ржавая. Насквозь прогнившая. Ей завидовали, без этого никак: слишком молодая для такой высокой должности, неопытная. Но завидовали молча — боялись. Может, видели что-то в глубине глаз. Безумие, погребённое под чувством долга. Никогда, никогда она не была одиночкой, что бы там ни говорили. Рядом были Армин и Эрен, пусть она и стояла всегда в стороне. Потом был Леви. Ворвался стремительно, сразу внутрь. Когда он прогнал её там, в Марли, Микаса впервые поняла, что теперь осталась одна. Никого рядом. У Армина своя жизнь, у Эрена этой жизни уже нет, а в жизни Леви она не пригодилась.       Она даже растеряться не успела, просто проглотила этот факт и заставила себя идти дальше. Самостоятельно переживать и пережевывать, давясь памятью. Запивать чувство вины, прятать растерянность за улыбками. Обрастать новой кожей, прямо поверх старой.       Яркий вечер перетёк в ночь, приём в посольстве был в самом разгаре. Не уйти, не спрятаться, терпеть. Улыбаться, скользить между гостей, кивая знакомым и незнакомым. Жить.       Это было не её место, не её жизнь. Чужая для всех, лишняя. Ненужная. Микаса разучилась улыбаться, но ещё она разучилась мечтать. О чём, когда уже достиг самой вершины и самого дна? Она ведь раньше летать умела, а теперь добровольно зашла в клетку, повесила замок и выбросила ключ.       Месяц назад на стол в канцелярии посольства легло свидетельство о браке. Конечно, её поздравляли. Скрывая жадное любопытство за пышными речами, пытались узнать, когда увидят супруга посла Аккерман. Для них Леви всё ещё оставался легендой. Надолго останется. Для Микасы он остался последней надеждой, так и не сбывшейся. Надеждой на что-то тихое, светящееся настоящим, мягким светом, не искусственной подделкой, как всё здесь. Несбывшейся надеждой, похороненной вместе с другими.       Платье оказалось слишком узким в груди, Микаса поняла не сразу, а теперь поздно переодеваться. Она задыхалась в душном, пропитанном потом и сладкими духами зале. Сейчас бы в тишину, к стрекоту сверчков, к холоду камней на крыше замка, к необъятному небу и бесчисленным звёздам. К треску костра и запаху похлёбки Ханджи. К смеху Саши и ровному голосу Эрена. К жизни, которую она только начала ценить и так быстро потеряла.       Голова кружилась, темнота подбиралась, затмевая радужку. Извинившись перед очередным гостем, Микаса поставила бокал на поднос и направилась к дверям, стараясь не сорваться на бег. Хотелось найти Армина, только с ним ещё было просто. Не было нужды выдавливать опостылевшую улыбку. Прошлое они не вспоминали, зато молчать научились виртуозно. Но Армина сейчас не было, он отправился в Марли — проект по переселению утвердили на днях.       Подхватив нелепую, абсолютно непрактичную меховую накидку, Микаса накинула её на плечи и вышла из посольства. Здесь дышалось легче, хотя голова по-прежнему кружилась. Повернувшись, Микаса пристально смотрела на высокие освещённые окна. Звон бокалов, неискренний смех, удушливый запах власти — всё это вырывалось наружу, тянулось щупальцами, норовя схватить за ноги. Микаса вздрогнула. Попятилась. Несколько шагов через двор, пока спина не уткнулась в решетку забора. Руки дрожали, на ощупь пытались найти ворота, пока глаза распахивались шире и шире: почудилось, что щупальца выросли, стали длиннее, быстрее. Не помня себя, Микаса выскочила за ворота и помчалась, не разбирая дороги, не обращая внимание на удивлённые взгляды прохожих. Остановилась, не понимая, где находится, давясь воздухом. Заметила вывеску какого-то кабака, подобрала длинную юбку и поспешила внутрь.       

***

             Жан давно понял, что мечты превращаются в труху, стоит их достичь. Вот она, квартира в центре столицы. Вот деньги, слава, почёт. А за яркой обёрткой отчуждение, презрительные взгляды и пустота. Кому пришла в голову идиотская мысль назвать их героями? Пусть скажут это сотням застывших глаз, годами сражавшихся за этих зажравшихся столичных снобов. Когда Разведкорпус перестал существовать, а само упоминание о нём могло послужить причиной драки, Жан понял — здесь никогда не будут слушать правду. Никто не захочет вспоминать о подвигах разведчиков, зато то, что они пошли против Эрена, будут помнить вечно.       Не о таком будущем он мечтал, но надо как-то приспосабливаться. Конни осел в Рагако, Армин постоянно разъезжал между Марли и Парадизом, а Микаса погрузилась в политику и вообще не показывалась на глаза. Капитан Леви уехал недавно: то ли купил, то ли получил от королевы дом на восточном побережье. Они заезжали с Армином пару раз, и Жан думал, что и сам не прочь обзавестись таким, подальше от столицы. Только один он бы там жить не стал, одиночество тяготило. Тянуло на улицы, мимо чужих жизней, чужих компаний, чужих друзей. Куда-то, где он сможет найти место и стать нужным. Обычно Жан выбирал знакомые маршруты, а сегодня забрёл в какую-то подворотню, втайне надеясь нарваться на неприятности и сбросить пар: с самого утра кипел, когда прочитал свежую газету. В ней какой-то молодой журналист обличал Разведкорпус и едко проходился по тому, сколько денег из бюджета ушло на содержание никому ненужной толпы военных, которые только и умели, что умирать за стенами. Стоило вспомнить, и волна гнева полыхнула внутри, захотелось с ноги открыть дверь ближайшего кабака и вломиться туда. Не стал. Спокойно вошёл, остановился у стойки, заказал эля и осмотрелся.       Было в таких местах что-то ностальгическое. Деревянные столы и лавки, мерцающие огни масляных ламп, кислый запах, который не искоренить никакой уборкой. И посетители под стать. Кроме одного, точнее, одной. Не веря глазам, Жан прищурился. Дрожь прошила тело, кожа покрылась мурашками, а под солнечным сплетением тоскливо заныло.       — Красивая, да? — заметил интерес бармен. — Она сюда каждый вечер почти приходит, уже с месяц как. В первый раз моя смена была, решил, что она заблудилась. Явилась в шикарном платье, в мехах. Хотел помочь и найти карету, чтобы отвезла домой, только… Было у неё что-то в глазах, как зыркнула, меня аж пот прошиб. Пару раз к ней подкатывать пытались, а что, народ у нас простой. Да только она их отбрила лихо. Наверное, из этих, бывших военных.       Жан уже давно слушал вполуха, не сводя глаз с низко опущенной головы. Волосы падали на стол, бледные руки сжимали простую железную кружку, бутылка местного пойла, которое с трудом можно назвать вином, была практически пуста.       — Эй, — забрав свой эль, Жан подошёл к Микасе. — Как тебя сюда занесло?       Она никак не реагировала, пришлось осторожно тронуть за плечо, и запястье моментально полыхнуло болью: рука стремительно взметнулась, обвила и надавила на нужную точку. Жан зашипел:       — Микаса, твою мать! Отпусти!       Медленно подняв глаза, Микаса несколько мгновений всматривалась в его лицо, словно пыталась узнать. Потом нехотя разжала пальцы и, кивнув на лавку, снова опустила голову. Жан потёр шею, рассматривая покатые плечи, обтянутые тёмно-коричневой тканью. Простое платье, никаких украшений, кроме кольца на безымянном пальце. Тема для разговора родилась моментально.       — А Леви знает, что его жена в пьянчужки заделалась?       Если упоминанием капитана Жан хотел встряхнуть, то бесполезно. Микаса повела плечом и вдруг опустила раскрытые ладони на стол. Глухо пробормотала:       — Не оттирается.       — Что?       — Кровь. Не оттирается, сколько ни мой. Как ты с этим живёшь?       Микаса посмотрела на него. Сквозь отросшую чёлку на него уставились два чёрных провала. Пустые, затуманенные алкоголем и болью. Чужие. Жан потянулся к ней, накрыл ладони своими, мягко сжал.       — Война закончилась.       — Я знаю. — Микаса медленно освободила руки, потянулась к бутылке. — Просто… Иногда мне кажется, что она останется во мне навсегда.       На это Жан не нашёлся, что сказать. И сам порой так думал, да вот толку? С этим им жить и винить себя до конца своих дней: за правильные решения. И за неправильные тоже.       — И как в посольстве относятся к твоим… — он многозначительно посмотрел на бутылку, — пристрастиям?       — Им плевать, — махнула рукой Микаса, доливая остатки вина. — Главное, чтобы я у-лы-ба-лась. — Она выдала самую жуткую улыбку из всех, виденных Жаном: даже титаны и те улыбались приветливей. Потом опрокинула в себя вино и уткнулась лбом в подставленные кулаки.       — И что мне с тобой делать? Тащить в посольство? — пробормотал Жан.       — Не надо в посольство, — неразборчиво проговорила Микаса. Тяжело вздохнув, Жан подумал, что стоит отвезти её к себе. Пусть проспится. Так и сделал, а на следующий вечер опять нашёл её там же. Ноги сами несли к кабаку, день за днём, пока терпение не начало заканчиваться. Смотреть, как Микаса уходит всё дальше и дальше, было невыносимо. Все их разговоры так или иначе сводились к войне, и поначалу это даже помогало. Жану так уж точно: он давно хотел выговориться. Но со временем ему стало страшно: от Микасы веяло стылым холодом.       — Ты знаешь, что Леви теперь живёт на побережье? — спросил он как-то небрежно.       — Не знаю. — Микаса пожала плечами. — Он всегда мечтал о доме у моря, хоть у кого-то мечта сбылась.       — Хочешь, мы его навестим?       — Зачем? Он ясно дал понять, что не хочет меня видеть.       — Ты словно капитана не знаешь, — хмыкнул Жан. — Он же никогда не признается.       Тряхнув головой, Микаса честно попыталась вспомнить. Тёплую ртуть взгляда, ищущие губы, жар кожи. Что-то полыхнуло в сознании и тут же погасло. Рядом с ним всегда было спокойно, но кто она такая, чтобы эгоистично врываться в чужую жизнь в попытках отогреться?..       — Поднимайся. — Жан вдруг встал и решительно потянул её на себя.       — Куда? — вяло запротестовала Микаса, прихватив бутылку со стола.       — Поедем к Леви.       — Сейчас? — Тяжелая голова мотылялась из стороны в сторону. — Там ночь!       — И что? Когда это нас останавливало?       Подкреплённый алкоголем разум подталкивал на безумные поступки. До Леви ехать два часа, это если верхом. Лошадь раздобыть не проблема. Проблемой оказалось водрузить на неё Микасу, которая упорно отказывалась расставаться с бутылкой. Наконец Жан сел позади, крепко сжал её локтями, не давая завалиться на бок, не обращая внимания на протестующее бормотание. По дороге бутылка опустела: Микаса умудрялась пить на ходу. И, когда в темноте показалась чёрная линия моря, подсвеченная луной, Микаса уже крепко спала, откинувшись Жану на грудь.       Несмотря на позднее время, дом светился, во всех окнах горел свет. Жан ухмыльнулся: неужели капитан затеял уборку на ночь глядя? Хмель практически полностью выветрился, только голова гудела, но оно того стоило. Хотелось увидеть удивлённое лицо Леви. Но, чем ближе он подъезжал, тем прочнее наседала мысль о том, что это как минимум невежливо — врываться вот так, без предупреждения. К тому же Микаса была права: если бы захотел, он бы её нашёл. А тут такой подарок на пороге… Жан хотел было развернуть коня, поздно: дверь распахнулась, очерчивая силуэт.       — Доброй ночи, капитан! — крикнул Жан. Мало ли, с Леви станется сперва метнуть нож, а потом уточнять, кто пожаловал.       — Что-то случилось? — ровно спросил Леви, щурясь в темноту. Помятое лицо, всклокоченные волосы, мутный взгляд: если бы не свет, Жан был бы уверен, что разбудил.       — Вообще-то да. — Смутившись, он спешился первым, и Микаса мешком упала в подставленные руки. — Вот. Микаса.       — Вижу. — Леви не двигался, одной рукой держался за дверной косяк, скользя взглядом по безвольному телу. Потом вздохнул, смиряясь, кивнул: — Заноси.       Жан замешкался на пороге, разуваясь: Леви не терпел грязных следов на идеально чистых полах. Только полы оказались не такими уж и чистыми. По меркам Леви, конечно, но слой пыли и разводы на светлом дереве были заметны. Уложив Микасу на диван, Жан выпрямился и тяжело вздохнул.       — Она пьёт каждый день. Надо что-то с этим делать.       — И ты решил, что я справлюсь? — Леви скрестил руки на груди и подпёр стену.       — Кроме вас, боюсь, некому, — честно ответил Жан и зевнул.       — Пойдём на кухню, заварю чай.       — Да я поеду, поздно уже.       — Поэтому и выпьешь, чтобы тебя потом под кустом не искать.       По дому Леви передвигался без трости. Заметно прихрамывая, привычно опираясь на мебель, он скрылся на кухне и зазвенел посудой. Решив, что возражать никто не будет, Жан стянул со спинки кресла плед и накрыл им Микасу. Она тут же свернулась в клубок, утыкаясь носом в подушку.       — Рассказывай, — когда они расселись за столом, потребовал Леви. Потом он долго молчал, глядя в кружку, Жан даже дышать перестал, ожидая ответа. А чего он, собственно говоря, хотел? Что Леви скажет: Спасибо, что привёз? Когда молчание порезало остатки терпения на ленты, Леви вздохнул.       — С утра заедешь в посольство, скажешь, что она в увольнительной. Или в отпуске, как там принято у гражданских. Можешь сказать, что поехала к мужу. — Леви наконец поднял голову, дёрнул уголком губ. — Что хочешь говори, но чтобы её никто не беспокоил.       — Спасибо! — с души с грохотом скатился камень. Жан широко улыбнулся и залпом допил чай. — Я тогда поеду. Что-нибудь привезти из города?       — Алкашей мне больше не таскай, — проворчал Леви, тяжело опираясь на стол и поднимаясь. Посмотрел на Микасу, добавил тихо: — Одной достаточно.       

***

             Мечта о доме у моря сбылась как-то криво, впрочем, как всегда в его жизни. Леви было откровенно насрать на положенные герою войны блага. Он не собирался ими пользоваться, но честно принял всё, а потом долго смотрел в круглые глаза нотариуса, составлявшего завещание. Когда-нибудь Микаса найдёт применение всему этому: и дому, и деньгам. У неё будет большая семья и розовые занавески на окнах. Может, иногда, глядя на них, она будет вспоминать прошлое. А может, вычеркнет его из памяти, как и не было. Второе было предпочтительней, хотя эгоистичная часть души желала, чтобы его помнили вечно.       Таблетки ещё справлялись с болью, но они не могли забрать кошмары, которые здесь, в тишине, стали слишком яркими. Слишком часто Леви просыпался от собственного крика, когда с ветвей валились ставшие титанами Микаса, Ханджи, Эрвин. А ему приходилось их убивать. Даже спать теперь мог только с включённым светом. Так у кошмаров было меньше шансов пролезть в голову. По крайней мере Леви говорил это себе, зажигая очередную лампу.       Приступы неконтролируемого страха настигали внезапно, превращая в дрожащее, задыхающееся существо. Не раз и не два Леви обнаруживал себя лежащим на полу, с исцарапанными в кровь руками. А потом приходила злость, заставляя крушить всё вокруг. Вчера, например, он расколошматил железный чайник, потому что огонь на плите не зажегся. Смятый кусок железа теперь валялся на заднем дворе. Тот приступ стал последней каплей: он развалился не только снаружи, но и внутри. Весь вечер прошёл за чисткой УПМ. Бережно проходясь по знакомым изгибам и острым углам, Леви пытался вспомнить историю каждой щербинки на гладком когда-то металле. Выглаженная форма висела в спальне, начищенные сапоги стояли в углу. Он был готов уйти, хотел сделать это на рассвете, и если бы не свалившиеся на голову Жан и Микаса…       Тяжело вздохнув, Леви посмотрел на неё. Надеялся, что ей проще. Надеялся, что её это дерьмо обойдёт стороной. Нихуя. И единственное, что он ещё может для неё сделать: вытащить обратно. Убедиться, что всё в порядке. Прощальный подарок.       Ложиться не было смысла — скоро рассвет. К тому же, когда Микаса проснётся, наверняка попробует сбежать. Поэтому Леви сел в кресло у камина, потёр ногу, разгоняя колкие мурашки, и приготовился ждать. Ещё несколько месяцев назад он облил бы презрением, не понимая, как можно так откровенно просирать свою жизнь, ради чего? От души нажравшись собственного отчаяния, понял: сказать, что всё будет хорошо, сказать: соберись, приложить подорожник к душе — не работает.       Бедная, измученная девочка, в кого мы превратились? Однако у Микасы ещё есть возможность выплыть. Меньше опыта, меньше потерь за спиной, меньше всего того дерьма, что утянуло его на дно. Леви смотрел на неё, не разбираясь особо в эмоциях, вызванных её присутствием. Было в этом что-то правильное, точно было. Будто этот дом только её и ждал, чтобы ожить. Вот пусть и обживается, раз так.       К утру он всё-таки заснул. Дёрнулся, почувствовав шевеление рядом: глаза в глаза. Микаса сидела на диване, смотрела поражённо, с недоверием.       — Не приснился, не надейся, — протянул Леви, расправляя затёкшие плечи. — Ты никогда не умела пить. Если надумала самоубиться, надо было выбрать другой способ.       — Я не собиралась самоубиваться, — хмуро ответила она, отводя взгляд.       — Конечно. Хотела забыться, полагаю. Только каждый раз, просыпаясь, понимаешь, что это не работает. — Леви поднялся, припадая на ногу, пошёл в спальню. — Я принесу тебе что-нибудь переодеться, душ прямо по коридору, хотя подозреваю, что вода уже остыла. Но, — он обернулся в дверях, — для тебя самое то.       — Мне надо вернуться. — Микаса поднялась и начала аккуратно складывать плед. — Спасибо, что позволил остаться.       — Как будто у меня был выбор, — пробормотал Леви. Закончил коротким: — Хватит. Тебя там не ждут, если Кирштайн выполнил мои указания. Считай, что проходишь лечение.       — Лечение чего?       — Головы. От бредовых мыслей.       — Леви, подожди! — она сорвалась с места, за ним, в спальню. — Я не могу просто так взять и пропасть!       — Можешь, — лаконично ответил он, открывая шкаф.       — Я посол другой страны, как ты не понимаешь!       — Понимаю. — Леви сунул в руки майку с длинным рукавом и полотенце. Придирчиво посмотрел на штаны, потом на её бёдра, вздохнул: — Надо было сказать Жану, чтобы ещё и вещи тебе привёз.       — Ты не можешь просто так взять, и решить за меня, что делать!       — Могу. — Он спокойно смотрел на неё, умоляя, чтобы ушла, наконец, мыться. Чтобы он не задыхался от боли, а спокойно закинул в себя таблетки и полежал пару минут в тишине, пока они не подействуют. Но она стояла, настойчиво жгла взглядом и пыталась донести до него какой-то бред о долге перед другими.       — Заткнись, — бросил наконец устало, обрывая на полуслове. — Будут проблемы — сошлёшься на меня. А пока поживёшь здесь. В доме есть ещё одна спальня, тесно не будет.       Микаса захлопнула рот, щёлкнув челюстью, вырвала одежду и демонстративно отвернулась, отправляясь на поиски душа. Леви тяжело вздохнул, вытер пот со лба — успел залиться им с головы до ног, самому бы под воду. Руки начинали дрожать, в висках стучало, вместо ноги под кожей пульсировал раскалённый прут.       Когда она вернулась, он уже был на кухне. Прежде не был особо силён в готовке, с того времени мало что изменилось. Но пожарить яйца, которые приносили два раза в неделю из деревни вместе с другими заказанными продуктами, мог. Мог и мясо приготовить, если на костре. Здесь пока не пробовал. В прошлом остались и приличная готовая еда, которой удавалось себя побаловать в увольнительной, и отвратительное варево в походах. Вся еда давно походила на картон. Но яйца ведь сложно испортить. Даже ему.       — Ешь. — На столе появилась тарелка, рядом — чашка с чаем. Леви сел напротив, отвернулся к окну: с моря опять наползал туман.       — И что будем делать потом?       — Для начала натаскаешь воды в бак.       Микаса сощурилась:       — Ты же не хотел от меня помощи.       — И сейчас не хочу. Это помощь тебе, не мне.       — Может, ещё дрова прикажешь наколоть?       — Хорошо, что напомнила. — Леви криво ухмыльнулся, обнажая зубы под шрамом.       Он отчётливо видел: хочет возмутиться. Хочет и не может, потому что ей это нравится. Реальная возможность отвлечься на что-то полезное, привычное. Позже, наблюдая с крыльца, как она размахивает топором, Леви думал: а ведь правда понятия не имеет, чем её занять потом. Просто хочет, чтобы опять загорелась. Вернула свои крылья и отсюда не ушла — улетела. Его домашние штаны были ей коротки, заканчивались выше щиколоток, были слишком тесны в бёдрах. Волосы отросли, он не помнил такой длины, непривычно. Но в остальном она была той же. Только погасшей.       Будь на его месте кто-то другой, попытался бы залезть в её голову. Вытащить наружу то, что там засело, сломать. Леви так не умел. Мог загрузить работой, отвлечь, но забираться куда-то глубоко в чужую душу… Сам не умел и другим не позволял. Даже ей бы не позволил.       Вечером Микаса предприняла ещё одну (ожидаемую) попытку уехать. Леви пресёк её быстро, действуя интуитивно, не думая:        — Уедешь — можешь обратно не возвращаться. И не жди, что я приду на твои похороны. В том, что скоро закончишь свои дни в канаве, я даже не сомневаюсь.       Микаса молчала, мрачно рассматривая свои руки, на которых впервые снова начали появляться мозоли. Потом медленно сжала их в кулаки и кивнула. Больше к этому разговору они не возвращались. На следующее утро она исчезла, но вернулась через час, мокрая, довольная. Бегала. Глядя на неё, Леви впервые подумал, что многое бы отдал, лишь бы встретить день так же. Напоминание о собственной беспомощности пришлось как нельзя кстати, отрезвило.       — Чем ты тут обычно занимаешься? — спросила Микаса на следующий вечер, когда, поужинав, они сели у камина. До этого почти не разговаривали, да и сейчас не было смысла. Леви пожал плечами, так и не ответив. Не помнил. Все дни здесь походили один на другой, не за что зацепиться памяти. Иногда он выходил из дома, подходил к обрыву и смотрел на море внизу. Иногда часами лежал в спальне, смотрел в потолок и не видел его. Часто просто выпадал из жизни, а потом не мог вспомнить, что делал. Порой отвлекался на уборку, хотя теперь делать её стало в разы сложнее: слишком быстро уставал. Садился на пол, вытягивал ноги и сквозь зубы цедил проклятья. К чему ей это знать?       А ночью он застал её на кухне. Микаса методично открывала один шкаф за другим, старясь не шуметь.       — Что-то потеряла?       — Я? Нет! — Она стремительно выпрямилась и попыталась улыбнуться. Даже в слабом свете настольной лампы было видно, как сильно дрожат её пальцы и бегают глаза.       — У меня нет выпивки.       — С чего ты взял, что я искала именно её?       — Прости. Наверное, ты искала соль, да? — дождавшись неуверенного кивка, Леви протянул руку, взял банку. — Держи.       Под его пристальным взглядом она ушла, втягивая голову в плечи. А ночью он впервые проснулся от её крика. Короткий, он вспорол тишину, ставшую ещё более жуткой после. Леви рывком сел, приглушённо выругался, нащупал трость — так быстрее. Микаса лежала в темноте, шумно дышала, комкая простыню. Первым делом он включил свет, вторым — отыскал её ледяную руку.       — Я их всех убила, — прошептала Микаса, смотря на него и не видя. — Всех, всех, всех…       — Микаса! — он позвал тихо, требовательно. Не услышала. — Рядовая Аккерман! — тем забытым командным тоном, от которого вся казарма вскакивала, не успев расслышать фразу до конца. Не подвело. Микаса моргнула, возвращая осмысленность во взгляд. Задрожала крупной дрожью и вдруг впилась в его руку, всё ещё державшую ладонь, второй рукой. Уткнулась лбом, выравнивая дыхание. Леви молчал, ожидая, когда она успокоится. Потом тихо сказал:       — Не выключай свет. В темноте всегда хуже.       — Ты поэтому не выключаешь? — не поднимая головы, спросила она. Леви кивнул, так и не произнеся ничего вслух. Она поняла.       Она будто из спячки выходит, — думал Леви, прислушиваясь к мерным выдохам. Повиснув на ветке вниз головой, Микаса качала пресс, полностью сосредоточившись. Он не смотрел, но не слушать не выходило. Забытый ритм, привычный, до боли знакомый. Дыхание жизни. Прошло две недели, пора отправлять её обратно. Соседом по дому она была необременительным. Тихая, не считая ночных кошмаров — он давно перестал вскакивать по первому зову, пусть справляется сама. Не вечно же ему быть рядом. Исполнительная, чего не отнять, того не отнять. То в деревню сходит, то воды принесёт. Хотя с готовкой не получалось, но это наживное. Опять же, не ему учить. И всё же тяготила. Одним своим присутствием заставляла быть вечно настороже. Держать себя в руках. Не расслабляться. Он и спать-то почти перестал: ей и своих кошмаров хватает. Чувствовал, что скоро взорвётся. Нервы на пределе, в голове постоянный звон, усталость и злость от непрекращающейся боли. Таблетки подходили к концу, отправлять за ними Микасу он не собирался. Знал, что это последние.       Гроза заходила с моря, несла тяжелые чёрные тучи. Сквозь них ещё пытались прорваться последние оранжевые лучи. Столпами они подпирали сизое небо, подсвечивая облака высоко наверху. Леви натирал чашки, полностью сосредоточившись на том, как скользят по тонкому фарфоровому ободку пальцы. Согнув два бесполезных обрубка, он стирал последние капли воды, когда кухню озарила вспышка, и почти сразу загрохотало. Сердце моментально подскочило к горлу, перекрыло доступ к воздуху. Чашка выпала из ослабевших рук, но Леви этого не заметил, сжался, боясь поднять голову наверх. Боясь увидеть. Новая вспышка превратила все мышцы в камень, пульс сошёл с ума. Последовавший за ним гром подкосил колени. Дышать, дышать, дышать, так часто, как только возможно. Сжаться в комок, забиться в угол — это происходит не с ним. Больше не произойдёт никогда. Не здесь, не сейчас. Война, блядь, уже закончилась!       Дождь захлестал по крыше, где-то хлопала оконная рама, оглушительно дребезжа. Тепло пробивалось нехотя, от запястий к локтям и дальше. Успокаивалось разбушевавшееся сердце. Леви с трудом разлепил стиснутые до боли веки, в темноте с трудом разглядел Микасу. Она сидела напротив, гладила ладони, которыми он заткнул уши. Дрожала и плакала. Мать его, плакала! Дыхание поломалось, когда он попытался вдохнуть и выдохнуть. Упрямо попытался ещё раз. Отпускало. Сбросив чужие руки, Леви откинулся назад, ударился затылком о кухонный шкаф.       — Завтра я уеду, — тихо сказал он, глядя поверх её головы. — Тебе тоже пора возвращаться.       Хватит. Одного взгляда на напуганную Микасу было более чем достаточно. На удивление, спорить она не стала. Даже не попыталась помочь, когда он поднимался. Молча накрыла ужин, так же молча убрала со стола и тщательно вымыла тарелки. Леви чувствовал — смотрит. Её взгляд пробирался под кожу, так и хотелось сбросить. Когда не видела — он и сам смотрел. С гнилым удовольствием замечал прежний упрямый взгляд, злой огонь. Правильно, пусть злится. Злость хороший двигатель, на злости можно взлететь и не упасть. В нём даже этой злости уже не осталось.       Всю ночь Леви лежал, вспоминая. Всю свою жизнь, всё, что осталось в памяти. Каждую победу и каждое поражение. Каждое приобретение и каждую потерю. Наполнял себя воспоминаниями, по капле вытравливая пустоту.       Задержавшись у второй спальни, Леви коснулся закрытой двери: короткая вспышка слабости. Тихо вышел из дома. По серой от воды траве, к морю. Снова начал накрапывать дождь, оседая на одежде и УПМ. От сырости ногу дёргало, с каждым шагом сильнее и сильнее, но это уже мало беспокоило. Леви остановился на самом краю, глядя прямо перед собой. В монохроме между светлеющим серым небом и чёрным морем отчётливо проступали яркие силуэты. Плащ рвался на волю, хлопал на ветру, и их плащи развевались за спинами, скрывая крылья. Привычно, не задумываясь, Леви вытащил рукояти, зная, что тросам не за что зацепиться. Зная, что он зацепится. И поднимется к ним. Внизу грохотало море, разбиваясь о скалы, а там, высоко, за их спинами вставало солнце.        Глубоко вдохнув, Леви шагнул вниз.