Безусловная связь

                    Что именно заставило проснуться, Микаса не поняла. Долго не могла уснуть, думая о Леви, его словах и его страхах. Сознавала, что не сможет до него достучаться, раз он не позволяет. Даже пытаться не хотелось. И сжималась изнутри, думая о возвращении. Надо поговорить с Киёми, она должна понять: эта жизнь не для неё. Не сейчас точно, может, позже. Дни, проведённые здесь, дали ясно понять — необходимо остановиться. Не загонять себя до предела, просто перевести дух. Может, съездить с Армином на материк. Может, посетить наконец могилу Эрена. Поговорить с ним. Отпустить. Хотя бы попытаться. Начать разговаривать с людьми. С теми, кто действительно важен. Навестить Конни. Сколько всего проходило мимо, пока она барахталась в себе? И сколько ещё пройдёт, прежде чем она окончательно выплывет… В том, что это произойдёт, Микаса вдруг перестала сомневаться. И поведение Леви, каждая его реакция на неё теперь становились понятны: каждый сам сражается со своими демонами. Лишь когда они ослабнут, можно позволить и подпустить к себе другого.       Она посмотрела на кольцо, которое так ни разу и не сняла. Заметила — Леви его тоже носит. Не слишком важная новость. Простая констатация. А ей отчего-то было необходимо знать, что она всё ещё является его частью, пусть даже просто на бумаге. Он сказал, что она должна уехать, но это не значит, что не вернётся. На этот раз вернётся и не позволит себя прогнать.       Шорох за дверью заставил напрячься задремавшие, казалось, навсегда, инстинкты. Микаса привстала на локте, прислушиваясь, и впервые остро пожалела, что под рукой нет хотя бы ножа. Хотя с чего бы ему здесь быть? Самоубийц, решивших сюда пробраться, на всём Парадизе не сыщешь. Это мог быть только Леви, и сердце, успокоившееся было, забилось быстрее. Еле различимый звук удаляющихся шагов, тихий щелчок замка. Он ушёл, как и говорил. Даже не сказал, куда едет. А она не спросила, словно ей всё равно.       Не всё равно. Нужно знать, необходимо даже. Прямо сейчас спросить, отпустить, не отпуская. Микаса выскочила из спальни как была: в тонкой майке, с голыми ногами, босиком. Тревога захлопала крыльями, вспыхнула прямо в голове, где-то под черепной коробкой. Время есть, куда спешить? Пока он оседлает лошадь, пока выведет из амбара… Но ноги всё равно дрожали. От холода конечно, от чего же ещё. Подойдя к окну, Микаса выглянула во двор и нахмурилась: ворота в амбар оказались плотно закрыты. Приложила руку к горлу: вдруг выскочит, вылетит, пробив хрупкие хрящи. Подбежала ко второму окну и окаменела, заметив растворяющийся в тумане крылатый плащ. Но там нет дороги, она это точно помнит, там…       Дверь поддалась не сразу, тяжелая, разбухшая от влаги. Микаса с отчаянной злостью толкнула её, выскочила наружу, бросилась вперёд, не обращая внимание на начавшийся дождь и мелкие камушки, впивающиеся в ступни. Страх затмевал всё, гнал вперёд. Споткнувшись, она чуть не упала, взмахнула руками, побежала дальше. Леви двигался медленно, или это для неё время остановилось? Каждая капля, пролетавшая мимо, вдруг стала объёмной, тяжелой. И так же тяжело Леви поднял руки, собираясь выпустить тросы. Трава обвила ноги, новый шаг давался через силу, но Микаса упорно вытянула руки, чтобы успеть поймать. Оттащить от края, прижать к себе.       — Теперь и ты? Ты хочешь, чтобы я осталась совсем одна?! — задыхаясь, крикнула она. Отступила дальше, таща Леви за собой, и только потом разжала руки. Отшвырнула от себя: он пошатнулся, но устоял. Закричала, давясь словами: — Трус! Жалкий трус! Как ты мог?!       Леви молчал. Лицо облепили мокрые пряди, но он даже не пытался их убрать. Просто смотрел так, как смотрят лишившиеся всего, вплоть до последней надежды. Ни одной эмоции, только глухая тоска. Когда он шагнул к ней, Микаса невольно отшатнулась. Короткий взмах, на плечи лёг промокший плащ.       — Иди в дом, замёрзнешь.       — Нет. — Она замотала головой, стискивая посиневшие губы, сжимая полы плаща на груди.       — Иди домой, Микаса.       — Не надейся. Я не позволю. Не позволю тебе это сделать.       — Хватит, — обречённо, не споря, оборвал он. — Я не буду с собой ничего делать.       — Обещаешь?       Новый непроницаемый взгляд исподлобья, и Леви вздохнул, опуская плечи. Глухо бросил: «Обещаю», обогнул и поковылял к дому.       Думал, уже дошёл до точки. Нет, вот она. Самая крайняя. Кто за язык тянул? Обещание сковало по рукам и ногам, ни обойти, ни нарушить. Вода в душе была чуть теплее, чем та, что падала с неба, не грела совсем, но он и не греться пришёл. Хоть немного снизить пульсацию, усмирить желание отрубить нахуй ногу. Кожа зудела, полыхала. Леви упирался руками в стену, и собственные пальцы плыли перед глазами.       — Леви? — настороженно позвала Микаса.       — Я в порядке, — процедил он, повысив голос, чтобы услышала. — Вода остыла, надо разжечь котёл.       Леви перекрыл кран. Тщательно вытерся, обернулся в полотенце, глядя на валявшуюся мокрой кучей в углу форму. Надо постирать, высушить. Только едва ли она хоть раз ещё пригодится. Закутавшись в халат, Леви вышел, не удивился даже, увидев Микасу, подпиравшую дверь в спальню.       — Я же сказал, что обещаю, — вздохнул он, проходя к себе. Начинался озноб, несколько часов, и он будет блевать и мечтать о таблетках. Намеренно загонял себя в эту яму, не думал, что придётся вылезать. Завернувшись в одеяло, Леви лёг спиной к двери, надеясь, что у неё хватит ума не заходить. Не хватило. Зубы отбивали дробь, пот заливал глаза, а она пришла, села на край кровати, склонилась, накрывая прохладной ладонью лоб.       — Ты горишь, — заметила озабоченно. А то он, блядь, не знает! От икры к бедру ползла уродливой опухолью боль, несуществующие мышцы стягивались в тугие канаты, цепляли то, что осталось от ноги. Микаса отвернулась, заметила баночку у кровати. Потрясла — пустая.       — Тебе надо их принимать постоянно?       Леви едва не огрызнулся. Прикусил язык, кивнул, не поворачиваясь.       — И больше, конечно, в доме нет.       Леви закатил глаза так, что, наверное, смог бы разглядеть собственный мозг. Приглушённо замычал, когда боль добралась до затылка и вонзила штырь прямо в темя. Столько времени в притуплённом, почти блаженном сознании. Сколько самообмана в приглушённой, ноющей пульсации, ставшей практически незаметной. И всё ради того, чтобы теперь задыхаться, незаметно кусая подушку. Таблетки ещё вчера закончились, сейчас не заглушить, не запить — дома действительно нет алкоголя.       — Где ты их берёшь? Я привезу.       — В аптеке. В деревню доставляют специально для меня, — приглушённо, стараясь, чтобы голос не дрожал, ответил Леви. Похуй, вся гордость и так скоро полетит к чертям. Если она ничего не привезёт, через несколько часов он будет скулить и валяться в ногах, лишь бы достала. Хотелось поторопить. Встряхнуть и крикнуть, чтобы пиздовала в деревню, а не сидела тут со скорбным еблом. Микаса словно услышала: подскочила, выбежала из спальни.       Звуки обострились. Он отчётливо видел, как она переодевается и надевает туфли — кроме платья, в котором привёз Жан, до сих пор никакой одежды. Вихрь из почти выветрившихся духов и её пота, короткое:       — Где рецепт?       — В тумбочке.       Леви он давно не требовался, даже выбросить хотелось. Спасибо, что не выбросил — Микасу хоть и знали уже, но навряд ли доверили такие таблетки. Она задержалась на пороге, он скрипнул зубами. Ушла.       У наволочки грубое плетение, почему раньше не замечал? Одежда царапала кожу, будто та превратилась в папиросную бумагу. Каждое движение, и рвётся, срастаясь заново. От духоты перед глазом опять всё поплыло, Леви сбросил одеяло, вытягиваясь на постели. Жарко, блядь, как же жарко! И где её носит, сколько прошло времени? Снова пошёл дождь. Бам-бам-бам, по барабанным перепонкам, по мозгу. Тук-тук-тук. Сердце стало огромным, не вмещалось внутри, билось быстро-быстро. Майка прилипла к спине, елозила по ней, липкая, покрытая коркой крови. Даже напрягаться не надо, чтобы вспомнить, как она пахнет. Металлом и смертью. Нога давно не беспокоила: сейчас он весь был пульсирующим куском боли. От озноба до горячки, под непрекращающуюся какофонию звуков. Запахов. Влажная земля, стылая затхлость погреба, недопитый чай на кухне. Сука, да почему так долго?! Леви прикусил ребро ладони, глуша стон. Выгнулся до хруста в позвоночнике, чувствуя каждый из них. Сжался в комок, тихо подвывая. В пустом желудке ворочалась кислота, подкатывая к горлу, а последние остатки связных мыслей рассыпались мелким ярким бисером, впиваясь в спину.       — Сколько? — Микаса склонилась над ним, мутная, расплывчатая.       — Четыре, — шепнул Леви непослушным языком. Вода полилась на подбородок, сотня судорог одновременно стиснула мышцы. Сжатые кулаки постепенно расслаблялись, он весь расслабился, когда придавило тяжелым, долгожданным блаженством. Прикрыл глаза, сладко выдохнул. Ёбаный наркоман. Доигрался, да? Леви осторожно покосился на Микасу: сидит на полу у кровати, низко опустив голову. Тяжело дышит, мокрая насквозь.       — Тебе надо переодеться, — каркающим голосом произнёс он.       — Когда? — она вскинула злой взгляд. — Когда ты решил, что твоя жизнь ничего не стоит?       Отвернуться бы. Нельзя. Не сейчас. Сказать один раз и больше не возвращаться к этому разговору.       — Сразу. — Леви выдержал её взгляд, не дрогнул даже, заметив блеснувшие слёзы. Боялся презрения, значит. Вот оно, заслуженное. Гребаные игры в благородство. Всегда знал, что ему они выходят боком.       — Почему?       — Разве не понятно?       Боль отступала, мозг наконец заработал с привычной чёткостью. Злость хлестнула, такая же жгучая, как и её обида.       — Не строй из себя дуру, тебе не идёт. — Леви осторожно сел, провёл рукой по волосам, убирая их со лба. — Я не прошу понять и простить. Это было моё решение. Имел право.       — Так же, как я имела право тебя остановить, — отрезала Микаса, поднимаясь, возвышаясь над ним. Каланча.       — Я обещал, ты забыла? — ощерился он. Тогда было как-то не до мыслей, сейчас шибануло осознанием, что теперь он тут до конца, когда бы тот ни случился. Заперт и обречён.       — Ты не только трус, ты ещё и лицемер. Меня решил вытащить, а на себя плевать?       Леви накрыл ладонью глаза, качнул головой, горько усмехнулся. Вроде правильные вещи говорит, но нихуя не понимает.       Какой-то бесконечно длинный день, хотя ещё светло и вообще неизвестно, сколько времени. А он уже измочален в труху. Что ей сказать? У тебя там, за горизонтом, вся жизнь впереди? Банально. Серьёзно банально, хоть и правда.       Подняться получилось легко: облегчение от того, что боль стихла, приглушило нервные окончания. Сейчас он чувствовал себя почти как прежде, но ведь почти не считается.       — Ты куда?       Леви остановился в дверях, не оборачиваясь процедил:       — В душ. Не возражаешь?       Надо с этим кончать, раз с собой покончить не удалось. Леви не представлял, что там, впереди, но, если что-то есть, влачить существование жалким наркоманом не для него. Опустошение не может длиться вечно, он это понимал. И боялся. Великий капитан Леви не боялся даже смерти. Зато теперь боялся боли. Когда вкусил её от души, и вот, последний шанс на то, чтобы перестать чувствовать, отобрали. Он боялся боли, боялся себя и того, что может сделать, когда станет невыносимо.       — Тебе надо поесть. — Микаса опять слишком пристально смотрела. Бесяче так. Возражать Леви не стал, ел жадно, забыв о манерах: зверский голод заставлял вцепляться зубами в чёрствый хлеб, отрывать куски холодного копчёного мяса и давиться, запивая горячим чаем. Руки стали дрожать, когда он поставил чашку на стол. Осторожно накрыв одну ладонь другой, Леви потёр их, надеясь, что показалось.       — Закрой меня, — сказал спокойно, поднимая глаза на Микасу, сидевшую напротив. — Хорошо бы ещё и окно заколотить, чтобы не выбрался.       — Леви?..       В её глазах он наверняка уже окончательно сдвинулся. Леви слабо усмехнулся. Знала бы она… Его опыт — не то, что хотелось кому-то передавать или делиться. Были страницы, о которых никто и никогда не знал и, как Леви надеялся, не узнает. Но опыт на то и опыт, чтобы применять его, когда возникнет необходимость. А наркоманов, пытавшихся слезть с дури, он в своё время насмотрелся сполна. Кому-то это даже удавалось, хоть и ненадолго. Повезло, что он не успел основательно подсесть. Хотелось верить, что не успел.       — Для начала надо убрать всё из моей комнаты. Кроме матраса. — Он равнодушно добавил: — И ведро принеси.       — Зачем ведро? — окончательно запутавшись, спросила Микаса.       — А ты как думаешь? — Теперь пришла очередь Леви смотреть прямо, жестко. — Решила помочь — помогай. Только помни, что я не просил.       Она тут же вспыхнула, колючая. Упрямо кивнула, встала, с грохотом отодвигая стул. Леви проводил мрачным взглядом: прочитать несложно. Забота всегда была у неё в крови, и его всё же догнала, ненужная. Как от неё отбиться потом? Выход у него был только один: дать понять, что с ним всё в порядке. Что нет нужды тратить на него своё время.       Микаса грохотала мебелью, вытаскивая в коридор его узкую кровать, следом тумбочку. Всё это время Леви пытался вспомнить всё, что знает о ломке. И начинал дрожать ещё сильнее, на этот раз от мрачного предвкушения. Уверенность в том, что справится, была, но от того, что Микаса будет рядом, уже мутило, хотя вроде рано.       — Лампу тоже уноси, — проговорил он сипло. — И ещё. Надо подумать, как ты будешь передавать мне воду.       — Можно набрать бутылки, — неуверенно предложила Микаса, до сих пор толком не понимая, к чему такие предосторожности.       — Можно, — кивнул Леви. — А потом я разобью одну из них и вскроюсь.       — Ты обещал, — строго напомнила она. С секунду-другую он смотрел насмешливо, поражаясь наивности. Потом не выдержал: расхохотался. Вдруг захотелось потрепать за волосы, мягко укорить, дурочкой обозвать. Правда, скоро им обоим будет не до смеха… Отдышавшись, он глубоко вздохнул: — Совсем без таблеток мне нельзя. По крайней мере пока. Одну утром, одну вечером, поняла? Как бы ни просил.       — Не волнуйся, с этим я справлюсь. — Она мрачно хрустнула костяшками пальцев. Вот и хорошо: когда у неё появилась цель. В её глазах вроде как даже благородная. Можно даже оценить иронию: сумел-таки не только вытащить, но и отвлечь, чтобы обратно в бутылку не нырнула. Хотя кто знает, может, всё выйдет с точностью до наоборот.       Звучало всё просто, как оно всегда звучит, когда составляешь план. К вечеру Микаса начала готовить ужин, но Леви отказался. Вышел на крыльцо и долго стоял, всматриваясь в темноту, прислушиваясь к шуму моря внизу. Бесконечный день. Пойди всё по плану, и волноваться было бы не о чем. Злость заворочалась внизу, под рёбрами. Уже заебавшая, но такая привычная. Бросило в жар, холодный ветер моментально остудил, покрыл мурашками кожу. Припадая на ногу, Леви вернулся в дом, на полпути к кухне пришлось остановиться, вцепиться в дверной косяк. Костяшки побелели, взгляд впился в них, почти бессмысленный. Микаса неслышно подошла, протянула одну таблетку и кружку с водой. Леви молча выпил, кивнул и вошёл в свою комнату. Не оборачиваясь, сказал:       — Запирай.                     План. Разбить бы ебало первому, кто сказал, что планы срабатывают. Сколько планов составил Эрвин, и сколько из них сработало? Перед глазами проплывали десятки испещрённых стрелками и пометками карт, в ушах звучал воодушевлённый голос, обещающий, что в этот раз всё получится. Леви лежал в темноте, смотрел на Эрвина и пытался вслушаться.       Вот сейчас. Сейчас он снова ему поверит и поведёт очередную партию ребят на убой.       — Ты всегда хотел стать лучшим командующим! — хрипит в темноту Леви, а Эрвин улыбается привычно, понимающе. Всегда, сука, понимающе.       — Я хотел только мира, — тихо отвечает он. Садится на край матраса. Тонкий луч лунного света серебрит его волосы, заостряет черты лица. Впалые щёки, провалы глаз, безгубый рот. Эрвин улыбается шире и шире, скалится, тянет к нему руки.       — Убирайся! Ты умер! Ты давно уже умер! — Леви кричит, срывая связки, пятится к стене, тяжело, жадно дышит.       Холодно. В комнате было холодно. Стены покрывались инеем на глазах, изо рта вырывались клубы пара. Одеяло такое тонкое, кто их выдавал? Надо найти снабженцев и дать им пизды. Заебали сливать в Разведкорпус старьё да гнилье, пока сами жируют на казенных харчах в столице. Закутавшись по нос, Леви свернулся в клубок, стуча зубами. Голова трещала, нога полыхала огнём. Ханджи сказала, что это просто небольшое смещение, просто трещина. Нихуя. Ниже колена всё распухло. Где она? Почему не идёт так долго?       — Ханджи! — крикнул Леви, разлепляя глаза. В пустой комнате было светло, слишком ярко даже. Свет впился в мозг, кислота подкатила к горлу. Загремело ведро, в нос ударила кислая вонь рвоты и мочи. Сколько оно уже здесь стоит? Почему никто не выносит?       Желудок давно был пуст. Лихорадочный взгляд заскользил по комнате, впился в одинокую железную кружку, стоящую у двери. Леви подполз к ней, пил жадно, проливая воду на шею и грудь. Упал там же, тяжело дыша.       — Микаса, — позвал тихо. Там, за дверью, тут же зашуршало, дёрнулось. — Дай мне таблетку.       — Ты уже пил, — жалобно проговорила она. Откуда такая жалость? А может, жадность? Решила себе оставить?       — Дай мне таблетки, блядь! — он заколотил в стену кулаком, липким от крови. — Сука! Мне больно!       — Она не даст, — хмыкает Ханджи. — Ты сам приказал не давать.       — Ты умерла, — шепчет Леви, щурясь в темноту.       — Я? — Ханджи громко хохочет. — Леви, милый, ты не в себе.       — Ты умерла. — Он смотрит на Эрвина за её спиной.       — Эй, Леви, ты себя в зеркало видел? — Фарлан выходит из угла, присаживается перед ним на корточки. — На мертвеца похож.       — Братишка, тебе надо поесть! — Изабель выглядывает из-за его плеча. — Ты стал таким худым.       — Уходите из моей головы! Вас нет! Вы умерли!       Свет, тень, день, ночь. Всё спуталось, мельтеша перед глазами. В редких просветах, когда возвращалась реальность, Леви лежал и смотрел в стену, тихо подвывая. Смотрел на ногу в изодранных штанах, представлял, как выйдет и отрубит её топором. Один взмах. Или попросит Микасу. У неё получится лучше.       Падают, падают, падают. Они всё ещё падают прямо с потолка, который исчезает на глазах, превращаясь в густое сплетение ветвей. Рукояти клинков нагреваются в ладонях, Леви ловит знакомый-не знакомый взгляд тёмно-серых глаз. Замахивается, рубит, летит дальше. Убивает их всех, последним — Эрена. Это должен был сделать он. Не Микаса.       — Это должен был сделать я, — прошептал Леви, задыхаясь. Думая обо всех и сразу: об Эрвине, что пожертвовал собой, давая шанс убить Зика. О Ханджи, оставшейся, чтобы они успели. О Микасе, расколовшей пополам душу, оставляя её часть там, в распахнутой пасти, на губах Эрена. Слёзы обжигали, текли, прячась в спутанных волосах. Это была его задача: спасти других, дать им шанс, отдать свою жизнь, чтобы они жили.       — Это моя вина, — тихо всхлипнул он, сжимаясь, накрывая голову руками. — Простите. Простите. Простите!       Кристальная ясность в голове опьяняла. Леви открыл глаза, чувствуя, что впервые за несколько месяцев абсолютно чист. Косые лучи заходящего солнца лежали на полу, подсвечивая кружащуюся в воздухе пыль. Странная штука — память. Он вроде бы чётко помнил всё, что произошло после того, как Зик взорвал себя. И в то же время не мог отделить реальность от последующего бреда. Что было правдой, а что — нет? Пройдясь кончиками пальцев по бедру, Леви коснулся колена, чувствуя привычный жар кожи. Правда. Посмотрел на руку — тоже. Смерть Ханджи — правда. Дрожь Земли и их победа — правда, иначе он бы не лежал сейчас здесь. В доме у моря. В его доме.       Воспоминания возвращались, занимая полки в его голове. Аккуратно сортировались по местам: люди, разговоры, события. Где-то здесь должна быть Микаса, если не сбежала, конечно. Леви осторожно сел: голова кружилась. Сколько не ел? От него несло помойкой, грязная, изорванная одежда лохмотьями свисала с тела. Сейчас бы в Подземный город, с лёгкостью затерялся бы в нём. Не без труда поднявшись, Леви подошёл к двери и тихо постучал.       — Микаса, ты здесь?       От тишины заложило уши, сердце билось громко, постепенно ускоряясь. Она ушла? Не удивительно. Он бы, пожалуй, тоже ушёл. Или нет? Наугад Леви позвал снова, не надеясь на ответ. Что-то громыхнуло в глубине дома. Послышались торопливые шаги.       — Леви? — голос сонный, дрожащий.       Леви шумно выдохнул, прислонился лбом к двери, прикрыл глаза. Не ушла.       — Открывай. Всё в порядке.       — Ты уверен? — теперь она звучала настороженно. Конечно. Сколько раз он говорил это?       — Сколько я здесь?       — Шесть дней.       — Понятно. — Он повернулся, опёрся о стену, коснулся её затылком. Волосы слипшимися сосульками упали на глаза. Такие длинные. Непривычно. Микаса пошевелилась, было слышно, как шуршит подол её платья.       — Ты как? — спросила она совсем близко. Словно на ухо шепнула.       — Не знаю, — честно ответил он. — Вроде нормально. Помыться бы.       — Значит, точно пришёл в себя, — фыркнула она.       Леви посмотрел на руки — сбитые костяшки, присохшая кровь. Во рту мерзко, даже слюну глотать не хочется. Тело зудит от грязи.       — Я… — он кашлянул, вдруг смутившись. — Я прошу, открой дверь и уйди.       — Уйти?       — Да. На кухню, во двор, куда хочешь. Тебе… Лучше тебе сейчас меня не видеть.       Эрвин бы точно рассмеялся. А Ханджи потом долго изводила бы шуточками по поводу излишней стеснительности. Но он просто не мог сейчас вот так перед ней. Достаточно того, что пришлось услышать. Даже спрашивать не будет, что он нёс.       — Хорошо. — Она согласилась, не скрывая сомнение. Повернула ключ, но Леви не спешил выходить. Раздался шумный вздох, шаги, закрылась входная дверь. Только тогда он вышел.       Одежду надо сжечь. Прикасаться к ней не хочется. Леви брезгливо отшвырнул тряпьё в угол, встал под воду, наклонил голову к груди, впечатываясь острым подбородком. Мылся долго, тщательно, словно впервые попал под горячий душ. Долго рассматривал своё отражение, водя челюстью, рассматривая отросшую щетину. Хорош. Неторопливо побрился, почистил зубы, а потом опять смотрел, смотрел на своё лицо. На тёмные полосы шрамов, на следы стежков: так и не поблагодарил Ханджи за помощь. Всё могло быть и хуже.       Обернувшись в полотенце, Леви пытался вспомнить, куда они вынесли одежду из его комнаты. Кажется, к Микасе. Она до сих пор не вернулась, можно было войти спокойно, с лёгким любопытством осмотреться. Та же скудная обстановка: кровать, тумбочка, шкаф. Незанавешенное окно с видом на море. Бельё, брюки и свободная майка с длинным рукавом нашлись сразу: её шкаф был пуст, только его одежда.       Даже трость стояла тут же. Леви задумчиво взял её, взвесил в руке. Тяжело оперся, выходя на кухню. В доме было чисто. Той идеальной чистотой, что он всегда требовал от солдат. При мысли о собственной комнате захотелось схватиться за тряпку. Но это потом. Поставив чайник, Леви зажёг свет: солнце уже село. Микаса вернулась, когда он поставил две кружки и разлил чай. Сел, обхватив свою, пряча глаза под длинными прядями.       Они молчали. Тяжелое ожидание висело между, дрожало, заставляя опускать плечи. Наконец Леви тихо сказал:       — Теперь ты уйдёшь.       А сам так и не смог разобрать, чего в этих словах больше: вопроса, предположения, приказа. Что именно он хотел услышать? Чего хотела она?       — Нет, — коротко ответила Микаса, и Леви поднял глаза. — Если… если ты не против.       Леви неопределённо повёл плечом. Не против. Нет, в целом не против. Не сегодня, точно. Может, завтра. Может, через неделю. Может, никогда? Но так далеко заглядывать не получалось. Сейчас они нужны друг другу.       — Спасибо.       Микаса удивлённо моргнула. Сверлила, сверлила взглядом, прежде чем кивнуть с пониманием.       — Тебе тоже, — ответила тихо.       — Не так мы всё себе представляли, да? — слабо улыбнулся он. Микаса сжалась, обхватила себя руками, рассеянно кивнула.       — Я лягу на диване. — Леви допил чай, поднялся, опираясь о стол. — А завтра… Будем думать, что делать завтра.       — Я не хочу, — вдруг жалобно всхлипнула Микаса. Он удивлённо склонил голову набок, замечая, как резко повлажнели её глаза. — Я не хочу туда возвращаться. Можно?.. Можно я пока останусь здесь?       — Разве я тебя прогоняю? — Леви подошёл к ней, коснулся затылка, осторожно погладил.       — Не могу опять так, — она судорожно вздохнула и вдруг обняла, утыкаясь в живот. — Не могу опять туда, не хочу…       Он ждал, не говоря ни слова. Только мягко гладил: по волосам, шее, плечам. Скупо, неторопливо. А когда затихла, приподнял подбородок, заставляя посмотреть.       — Мы не будем думать о будущем, хорошо? Достаточно того, что у нас есть завтра. И завтра я собираюсь помыть свою комнату. А ты?       — Я что-нибудь придумаю, — улыбнулась она сквозь слёзы.       — Вот и хорошо. А теперь пойдём спать.