Безусловная связь

                    Леви привык быть гордым, ведь гордость — единственное, что у тебя есть, когда ты ещё ничего не стоишь. Она въелась в подкорку, стала не просто неотъемлемой частью: чем-то естественным. Когда тебя оценивают прежде всего за рост, а потом — за умения, гордость заставляет заткнуться болтливые рты прежде, чем их заткнёт носок его сапога. Эту науку Леви тоже освоил быстро. Сейчас его гордость трещала, гнула хребет под напором обстоятельств, хрипела, понимая, что иначе никак.       О какой гордости может идти речь перед Микасой? Когда обнажилось всё, что привычно прятать. Когда они оба стали такими открытыми, как тело без кожи: уродливо, обезображено обнажённые. Что толку говорить о гордости, её даже глотать уже не получалось, Леви давился ею, стискивал зубы, позволяя себе новую и новую слабость. Утешало одно: Микаса явно не обращала внимание на его открытое, смиренное поражение. Терпеливо сносила злость, вызванную той же уязвлённой гордостью. Огрызалась порой, что к лучшему. Но часто пропускала мимо ушей, смотрела сквозь, а не на, когда он ошибался, заставлял себя повторять выверенные движения на тренировках; когда закатывал глаза на движения её рук, сжимавших мышцы икры; когда непримиримым тоном заставляла пить травяной чай, от которого его уже начинало подташнивать.       Гордость терпела, сгибалась и… отступала под её напором. В какой-то момент Леви принял тот факт, что быть гордым перед Микасой смешно. Принятие этого простого факта что-то сломало внутри. Сделало его проще, пожалуй. Теперь он мог спокойно пожаловаться и на ломоту в суставах; и на то, что на этой тренировке нагрузка была чрезмерной; и на то, что кошмары заебали, а спать днём она ему не даёт. Микаса слушала с пустой улыбкой, пряча за ней добродушную насмешку — знала, та может разозлить. А иногда не скупилась на тот самый сарказм, от которого волосы на затылке вставали дыбом, и оставить последнее слово в споре за собой становилось делом чести.       Леви и сам не понял, как втянулся. В эту новую жизнь. Ту, в которой нет целей, задач и ответственности. Где ты уже не барахтаешься между прошлым и будущим, а просто завис в настоящем и вроде как даже пытаешься наслаждаться каждым новым днём. Было время, когда Леви смеялся над церковниками и их ритуалами. Эрвин лишь хмурил густые брови, выражая неодобрение в громком молчании. Ритуалы. Их теперь у них стало слишком много, с перебором. Утром выпить чай, позавтракать скупо, потом тренировка. Обед, работа по дому — всегда найдётся. Вечер — ужин, массаж, разговоры ни о чём. Это стало жизнью, настоящей, выплывающей из тьмы, как показывается вода на реке, когда ломается лёд весной.       Так, шаг за шагом, незаметно прошло ещё несколько недель. Шаг, шаг, шаг, и вдруг захотелось думать чуть дальше, чем на завтра. Может, на неделю вперёд. Когда дни стали немного короче, а море из бирюзового начало приобретать глубокий оттенок индиго, воздух зазвенел. Не тем прозрачным звоном, привычным в Гигантском лесу, другим: несвойственной, непривычной мягкостью, влажностью йода и желанием слизать эту влагу с губ.       Тело слушалось почти как прежде. Почти — не считается. Но всё же считалось, когда Леви понял, что никогда не восстановит прежнюю форму. Что, как бы ни пытался, его увечья останутся с ним, и либо отвергать их, либо принять. Он смотрел на Микасу без тени зависти: на то, как стремительно она двигается, лучшая. Как откидывает отросшие волосы с лица, упрямо вскидывая подбородок. Как улыбается тенью зловещей улыбки, заработанной там, на войне. Существуй Разведкорпус до сих пор, она нашла бы там своё место. Точнее, не так: заняла бы по праву, сходу став майором. Под руководством Армина они бы осуществляли самые эффективные вылазки за всю историю. Если бы титаны до сих пор существовали… Но это было прошлым. В прошлом. И все их умения теперь не стоили и половины медяка.       Весь этот мир, их мир, что они создавали с нуля, тоже не может быть вечным. Леви начал понимать и принимать недавно, заранее готовясь отпустить и страшась. Позволяя этот холодный страх, сковывающий мышцы на грани сна и яви. Не хотел гнать и не мог не отпустить, когда придёт время. Стратегия, которую он выстраивал в голове, заставила бы Эрвина одобрительно улыбнуться, а Ханджи — насмешливо фыркнуть. Ханджи всегда видела насквозь все его желания, даже если он сам мог о них только догадываться.       — Нам надо завести корову, — сказал он утром за завтраком. Микаса, деловито разрезавшая омлет, удивлённо подняла голову.       — Живую корову? — зачем-то уточнила она.       — Мёртвая тоже неплохо, но я не так сильно люблю говядину, чтобы питаться ею всю зиму.       — А что мы будем с ней делать? — Микаса даже вилку с ножом отложила, глядя на него в упор.       — Ты же на днях говорила, что хочешь учиться печь. Для этого необходимо молоко. А ещё можно делать сыр. И чай с молоком — это вкусно.       — А ещё сливки, — неожиданно для себя, Микаса заразилась его идеей. — Тогда, может, и кур заведём? Будут свои яйца. И не только.       — Кур? — Леви приподнял бровь — так далеко он не заглядывал, но почему нет? — Для кур нужен курятник. Корову можно держать в амбаре с лошадьми. На первое время.       — Кто нам продаст корову в зиму?       — Дело в цене, — равнодушно пожал плечами Леви. Как раз о том, что они не смогут её купить, он вообще не думал.       — Тогда начинай строить курятник. — Микаса тепло улыбнулась. — Когда я жила с родителями, у нас было несколько куриц.       Леви промолчал. Не было нужды говорить, что в его детстве не было никаких животных, кроме крыс и тараканов. И тех можно было назвать домашними только с натяжкой, хотя крысы неплохи на вкус, если хорошо прожарены. Однако идея с курятником имела смысл, единственное, что заводить куриц в зиму всё же не стоит, мало ли, передохнут. Не то чтобы жалко птиц, жалко будет Микасу, она расстроится.       На следующее утро Леви первым делом открыл нужное, как оказалось, руководство по строительству и начал искать чертёж курятника. Чайник шипел на плите, небо за окном хмурилось, обещая к обеду пролиться очередным дождём. Микаса вышла на кухню, широко зевая и потирая бок: Леви невольно проследил за её пальцами, скрывшимися под майкой. Она звучно почесала ребра, потянулась и ещё раз сладко зевнула.       — Пойдём в лес, — небрежно, гремя чашками, сказала она. Леви поначалу прищурился, свёл брови, пытаясь понять, что ей нужно: очередная тренировка? Может, стоит заказать газ для УПМ? Сердце затрепетало, невольно, но сладко.       — Грибы собирать. — Микаса припечатала все мечты безжалостной реальностью. — Я подумала, что на зиму стоит собрать и насушить грибов. А ещё в одной из книг увидела рецепты засолки.       — Ты можешь отличить съедобный гриб от ядовитого? — саркастично спросил Леви. Мечта, воспрянув, тут же сложила крылья. Да ладно, его крылья сгорели, стоит ли переживать.       — А ты нет? — Она вдруг ухмыльнулась так широко, что он не смог удержаться — губы растянулись в ответной ухмылке.       Собирались недолго: позавтракали, взяли еды в дорогу. Леви замешкался у порога, раздумывая: взять трость или нет. Нога в последнее время беспокоила, как… Как часть тела, которую он почти потерял, но никак не может привыкнуть к боли. Хромота стала менее заметна, но… Так много «но», с которыми приходится теперь мириться. Хмуро вздохнув, Леви оставил трость — Микаса постоянно говорит, что ему надо расхаживаться. Натянув до подбородка жесткий воротник куртки, он выдохнул и подхватил корзинку.       Корзинка, как глупо. Нож всегда под рукой, а вот корзинка… Проще было бы взять мешок. И, опять же, Микаса втиснула в руку это плетёное недоумение. А он повёлся. Леви чувствовал себя идиотом, размахивая корзиной в воздухе. Представил, как выглядит со стороны, и закатил глаза, глядя в удаляющуюся спину Микасы. В её руке корзинка как раз смотрелась вполне органично. Не хватало только венка на голове, и получится пастушка из деревни. Вот вам и сильнейшие на пенсии.       — Смотри, это лисички! — Микаса нашла первой. Присела, разгребая влажную листву. Леви подошёл ближе, склонился, глядя на неровную полоску оранжевых шляпок, убегающих вперёд.       В тишине, в сосредоточенном сопении и резком аромате грибов крылось своё умиротворение. Почти медитация — Леви читал об этом в новой книге из Хизуру. Неторопливо собирать грибы, ползая на коленях по земле, пачкать руки и недовольно цокать, натыкаясь на мухоморы и поганки. Их лес так и кишел грибами, за час они собрали полные корзины, но Микасе явно было мало. Прислонившись к стволу вяза, Леви сверху вниз наблюдал за ней, щуря глаз на попытки пристроить очередной гриб сверху. Разлапистый жёлтый лист оторвался от ветки над головой и плавно опустился прямо на макушку Микасы. Леви поднял голову: надо же, уже почти всё пожелтело, а он как-то не заметил. Потянулся к её волосам, снял лист и покрутил в воздухе.       — Осень близко, — сказал удивлённо в ответ на её взгляд. Микаса одним слитным движением взъерошила волосы и кивнула.       Вечером они с удовольствием убедились, что испортить такое блюдо, как жаренная картошка с грибами, даже им не по силам. На следующий день Леви отправился в деревню за коровой, а Микаса села на крыльце, вооружилась ниткой и иголкой и принялась нанизывать грибы.       Когда повозка вернулась, на крыльце уже сушились несколько длинных ниток. Прижав ладонь козырьком ко лбу, Микаса всматривалась в привычно хмурое лицо. Облегчённо улыбнулась, когда заметила, что повозка полна сена. За повозкой была привязана коричневая корова, которую Леви отвязал, хлопнув по шее.       — И как мы её назовём? — Микаса погладила её, осторожно коснулась короткого рога.       — Корова, — бросил Леви. — Как её ещё можно назвать?       — Корова? Тебе не кажется, что это слишком…       — Логично. — Леви завёл корову в амбар. — Надо перекидать сено. И… — он потёр шею, — утром её надо подоить.       — Думаешь, я буду это делать? — скептично фыркнула Микаса.       — Разве нет?       — Я больше не твоя подчинённая, ты забыл? Будем доить по очереди.       Леви цыкнул, придержав несколько едких фраз, собравшихся на губах. Права ведь, малявка. Да и не малявка давно. Он успел забыть, насколько. И сейчас, глядя на неё, Леви подумал, что зря. Какими бы ни были причины, сведшие их вместе, она всё равно вернулась. К нему. Задумывалась ли сама Микаса о них, и вообще, существовали ли эти причины?..       Он думал над ними весь вечер, но ответы были либо слишком безумные, либо слишком неутешительные. Обоим было не до мыслей о будущем, однако сейчас всё стало меняться, пусть медленно, но достаточно ощутимо, чтобы игнорировать.       Жесткие руки скользили по ноге привычно-уверенно, только расслабиться не получалось. Из-под ресниц Леви наблюдал за выражением лица Микасы, оно было обычным, сосредоточенным и хмурым. А ещё она иногда проходилась кончиками зубов по нижней губе, отчего губы становились ярче. Как зацелованные. Прикрыв ладонью глаза, Леви вздохнул, и Микаса тут же остановилась.       — Больно? Прости, я, кажется, увлеклась.       — Нет, — глухо ответил Леви, не отнимая руку от лица, — продолжай. Наверное, я просто слишком много хожу в последнее время.       — Это хорошо, — сухо сказала Микаса. Леви удивлённо посмотрел на неё, раздвинув пальцы. Она была слишком задумчива, почему раньше не обратил внимание?       — Что-то случилось?       — Нет. Да. Не знаю. — Микаса вздохнула, накрыла его покрывалом и выпрямилась. — Не могу объяснить. Просто гудит вот здесь, — она приложила руку к груди. — Постоянно гудит, как будто чего-то ждёт.       — Перемен оно ждёт, — сухо ответил Леви. — Мы слишком засиделись, а теперь начали двигаться, но тебе всё ещё страшно.       — Мне не страшно, — тут же возразила она. — Мне просто… Странно.       — Привыкнешь. — Леви тоже сел, опуская ноги на пол. Слегка поморщился — ступням стало холодно. Заметив, Микаса сказала:       — Нам надо купить ковёр.       — Сама будешь чистить эту пушистую дрянь. — Леви скривился сильнее. — Представь, сколько пыли будет на нём собираться.       — Зато будет тепло, — резонно заметила Микаса. Слегка улыбнулась. — Тебе понравится.       Леви одарил взглядом, в котором явственно читалось сомнение, но промолчал. Когда улеглись спать, он долго думал о том, что в его мечтах никогда не было ни ковра, ни коровы, ни связок грибов, сушившихся над печкой на кухне. Это было даже интересно. Именно так: интерес пробуждался от каждой новой вещи, которая входила в их жизнь. Его мозг всегда нуждался в работе, но не в аналитической, как у Эрвина. Простой: вот приказ — вот план по его выполнению — вот и достижение цели любым путём. Сейчас впереди маячила зима, и это тоже было интересно: в этих краях вроде как выпадает снег, и может, они столкнутся с проблемами, о которых прежде не слышали. Но это даже хорошо.       С проблемой они, правда, столкнулись быстрее, чем думал Леви. Ею оказалась Корова, которая с утра разбудила протяжным мычанием. Вспомнив вчерашний спор, Леви решил, что должен попробовать добыть молоко первым, хотя понятия не имел, как это делать, разве что в смутной теории. И теперь, сидя на грубо сколоченном табурете перед полным выменем, он с сомнением осматривал его, склонив голову набок.       — Саша говорила, что это несложно, — задумчиво протянула Микаса, стоявшая за его спиной.       — Не сомневаюсь. Если даже она справилась, — саркастично бросил Леви и потянулся к вымени. На ощупь оно было горячим, шелковистым и упругим. Почти как женская грудь, только другой формы. Леви осторожно надавил, придерживая большими пальцами крупные соски, и почувствовал, как внутри перекатывается молоко. С левого брызнула тугая струя, зазвенев на дне ведра, но справа молоко едва выступило. Глубоко вздохнув, Леви продолжил, но быстро понял, что от правой руки из-за отсутствия пальцев толку мало. Это заметила и Микаса. Толкнув его плечом, она заставила встать с табуретки и, освоившись после пары попыток, начала шустро доить.       — Вот видишь, я же говорил, что доить будешь ты, — не удержался Леви, наблюдая за её руками. Микаса закатила глаза, но ничего не ответила. На завтрак у них было парное молоко и хлеб с маслом.       Микаса разлила молоко по двум кувшинам, наполнила чашки и первой сделала глоток. Слегка нахмурилась, прислушиваясь к ощущениям, не заметила, как над губой проступили белые усы. Потянувшись к ним, Леви стёр след большим пальцем, брезгливо поморщился.       — Не превращайся в Блаус.       Выпил сам, и Микаса хихикнула, убрав пену с его губы. Леви хмыкнул и снова вернулся к молоку. Смирившись с тем, что молоку надо дать отстояться, чтобы не пачкаться, они просто пили, а потом улыбались, глядя друг на друга.       К ночи пошёл дождь. В последнее время они участились, затяжные. Барабанили по крыше, хлестали по окнам, прекращаясь ненадолго, чтобы снова зарядить. Дорогу размыло, с холма в деревню невозможно было спуститься без риска сломать лошадям ноги, поэтому Микаса и Леви почти всё время сидели в доме. Если днём ещё было чем себя занять, то к вечеру становилось совсем скучно. Читали при свете масляных ламп: обоим живой огонь был больше по душе. Но в последнее время глаз уставал, строчки расплывались, а голова начинала гудеть. Леви сдавался на третьей или четвёртой странице, делая вид, что читает дальше. Но чаще просто смотрел на Микасу.       Обычно она забиралась в кресло с ногами, что поначалу раздражало. Теперь эта привычка стала даже милой: то, как торчат пальцы её ног из-под подола шерстяной юбки или пледа. Читая, Микаса выглядела то сосредоточенной, то поражённой, иногда на глазах блестели слёзы. Она погружалась в книгу целиком, порой её даже невозможно было дозваться — так сильно она зачитывалась историей. Следить за сменой эмоций Леви было гораздо интереснее, чем читать самому. Не зная содержания, он пытался угадать, какую именно сцену она сейчас читает. Особенно интересно было узнать содержание, когда на скулах вспыхивал яркий румянец. Как сейчас.       Микаса стремительно покраснела, приоткрыла рот и вдруг подняла глаза на Леви. Это произошло так быстро, что он не успел отвернуться. Оставалось просто смотреть. Удивительно, но Микаса покраснела ещё сильнее и вдруг захлопнула книгу.       — Почему ты не читаешь?       Чтобы не попасться на подглядывании, пришлось сказать правду. Микаса нахмурилась:       — И давно это у тебя? Зрение падает только по вечерам? Я же говорила, что надо обратиться к врачам на Хизуру.       Леви поморщился. Да, она тогда оказалась права. Он смирился с тем, что не сможет нормально ходить, но мысль о потере зрения пугала до колик.       — Когда закончится дождь, поедем в Митрас, — непререкаемым тоном сказала Микаса. — Я обращусь в посольство, там есть свои врачи. Может, тебе выпишут очки. — Она прищурилась, представляя в них Леви.       — Очки, — протянул он. — Отлично. Теперь и я стану трёхглазым.       К следующей ночи дождь, наконец, прекратился, зато усилился ветер. По небу неслись облака, в разрывах мелькала половина луны, в каминных трубах тоскливо подвывало. Море разошлось, обрушиваясь на скалы с грохотом, от которого никак не удавалось уснуть. Леви глубоко дышал, успокаивая разошедшееся сердце — как только начинал проваливаться в сон, казалось, что это Дрожь Земли, что шеренги титанов шагают прямо к их дому. Он почти смирился, что сегодня заснуть не получится, когда Микаса громко закричала.       В её комнате было темно, только потухший камин слабо освещал пятачок пола и ножку кровати. Микаса сидела, сверкала глазами и смотрела в окно.       — Зачем ты погасила свет? — мягко упрекнул Леви, зажигая лампу. — Я же говорил, что надо спать с ним, если мучают кошмары.       — Там… — её голос жалобно дрожал, зубы тихонько стучали. — Мне показалось, что там Эрен.       Леви добавил света, внимательно посмотрел на неё: посеревшее лицо, сузившиеся от страха зрачки. Взял её ладони в свою — ледяные.       — Там была его голова. Она висела в воздухе и смотрела на меня.       Закрыв лицо ладонями, она задрожала. Леви обнял её, прижимая к себе, невольно сам посмотрел в тёмное окно. Захотелось крикнуть: Оставь, наконец, её в покое, Йегер! Вместо этого он обнял Микасу крепче, укладывая её голову на своём плече и медленно поглаживая затылок. Давно заметил, как отрасли волосы — перебирать длинные пряди было приятно. Тяжелые, гладкие. Наконец она успокоилась. Затихла, прижалась щекой к его груди, немного сползая вниз.       — Я не смогу тут спать. Не сегодня, — проговорила глухо. Леви кивнул.       — Перетащим твой матрас, поспишь рядом со мной.       В эту ночь Леви всё-таки не уснул. Смотрел на спящую Микасу, на изгиб её шеи, на паутинку волос, прилипших к ней, и представлял, как уберёт их, едва касаясь подушечками пальцев. Как прочертит линию к плечу, коснётся ключицы. Как потом повторит этот путь губами. Внизу живота полыхало давно забытое желание: думал, никогда его больше не почувствует. Оно было не острым, скорее, сладким, и слегка горчило на губах. Удивительное чувство, подпиравшее сердце изнутри так, что тяжело дышать.       К утру это чувство усилилось, хоть вовсе на неё не смотри. А взгляд отвести не получалось. Прилип, не оторвать. Леви не привык так зависеть от чувств, хотя с Микасой он постоянно впадал в какую-то зависимость. Сначала неудержимое влечение, потом привязанность, теперь вот это… Необъяснимое нечто. Чувствовать это было даже приятно: как пустота в животе, когда стремительно летишь на УПМ, задыхаясь от восторга.       — Завтра поедем в Митрас, — сказала Микаса, нарезая картошку на суп. — Тебе нужны очки.       — Завтра снова будет дождь. — Леви поджал губы и посмотрел в окно: низкие изжелта-серые тучи наплывали с моря. Он поднялся.       — Ты куда?       — За молотком и гвоздями. Завяжи волосы, не хочу потом вылавливать волосины из супа.       Объяснять дальше ничего не стал, ушёл в сарай и долго стоял там, прижавшись лбом к стене: гребанные пряди, так и хотелось заправить их ей за уши. А лучше: просто пропустить сквозь пальцы. Когда он вернулся, Микаса, поджав губы, продолжала варить суп. Тугой хвост был стянут на затылке. Беззвучно вздохнув, Леви прошёл в свою комнату, достал плащ, потом, под угрюмым взглядом Микасы, взял табуретку и скрылся в её спальне. Плащ, прибитый гвоздями к стене, полностью закрыл окно, распахнув свои крылья.       — Зачем это? — удивилась Микаса, останавливаясь в дверях.       — Больше никто не заглянет, — ответил Леви, спускаясь.       — Я могла бы спать рядом с тобой, — она посмотрела на него. Вдруг захотелось уверить себя, что в глазах была надежда, но Леви быстро отбросил эту идиотскую мысль.       — По полу гуляют сквозняки, не хочу потом тебя лечить.       — Рядом с камином тепло. Жарко даже, — упрямо тряхнула головой Микаса.       — И неудобно. — Леви не собирался так просто сдаваться.       — Рядом с тобой тепло. — Микаса посмотрела в упор. Добавила, слегка покраснев: — И спится спокойнее.       Леви не сразу нашёлся, что ответить. Скрестив руки на груди, он мерил её взглядом, глотая десяток возражений, которые звучали бессмысленно перед одним, кричащим во весь голос, пониманием: мне тоже хорошо рядом с тобой. Даже слишком.       Как можно было так долго жить в пустоте, не замечать её? И почему он заметил именно сейчас? Слишком расслабился, да. Но разве не в этом была их цель: начать жить заново? Леви горько усмехнулся про себя. Кажется, он был готов начать эту саму жизнь, только зачем она Микасе? Сразу же решил, что калека не для неё, а теперь что? Готов собственноручно послать собственные принципы? И ради чего? Ради чужого тепла? Или ради её улыбки, к которой уже успел так привыкнуть…       — Хорошо, — сдался он. Хотя что лукавить, он готов был сдаться с самого начала. Если бы она предложила спать в одной постели, сейчас он бы согласился. Вот так, быстро. Только… Леви с изумлением понял, что робеет перед ней. Банально, глупо, как робеют мальчишки, впервые поцеловав девушку. Вроде он прошёл этот период хуй знает сколько лет назад. А сейчас вдруг накатило. Смешно даже.       Микаса вдруг просияла, так, как умеет только она, каким-то внутренним светом, от которого пальцы на ногах поджимаются, а сердце сбивается с ритма. Мотнув головой, Леви процедил:       — Если тебе охота морозить жопу, не буду мешать.       Обогнул её, выскочил на улицу, подставляя горячее лицо обжигающе-холодному ветру. Расхохотаться бы. Цыкнув, Леви пошёл в сарай. Беспорядок. Стоит прибраться. Переставить ящики с никому не нужными инструментами, развесить некоторые на стене — давно хотел сделать для них место. В бесполезной с виду работе прошёл почти весь день. Пока Микаса не заглянула и позвала ужинать. Леви долго, тщательно мыл руки и умывался, потом рассматривал своё отражение, кривясь. Вроде пора привыкнуть, а не получается. Урод как он есть. Титаны и те были краше. Вроде похуй, а нет. Затолкать себе в глотку все желания и забыть о них. Хватает дерьма внутри, чтобы в нём мешать Микасу. У неё своего достаточно.       Он поддерживал себя этими мыслями весь вечер. Напускное равнодушие всегда спасало, он не разучился цеплять необходимую маску из арсенала подходящих. Но и та треснула, едва не упав под ноги, когда Микаса села на матрас, опёрлась о диван и ловким движением вырвала из его рук книгу.       — Тебе читать неудобно, но наверняка хочется.       Леви даже ответить не успел, уставился на неё с подозрением, но ей явно было плевать. Открыв на нужной странице, Микаса начала читать. Он откинулся на подушку, прикрыв глаза: просто слушать её голос, даже не вслушиваясь в смысл, было достаточно. И да, она была права: его кошмары тоже отступали, когда она была рядом.       Новое утро было серым и на удивление светлым. Леви долго лежал, рассматривая узор древесины на потолке, пытаясь понять, отчего вдруг чувствует себя таким отдохнувшим, когда Микаса ворвалась в дом с ведром, полным молока.       — Леви, ты проснулся? — закричала она с порога.       — Даже если бы спал, вопрос бесполезен, — проворчал он, садясь и потирая глаза. Микаса подлетела к нему, обдавая морозной свежестью. Схватив его за руку, рванула на себя, заставляя встать. От неожиданности Леви пошатнулся, но на ногах устоял.       — Пойдём! Мне нужно что-то тебе показать!       — Это может подождать? Я бы в туалет для начала сходил.       — Потерпишь, пойдём!       Она потянула его за собой, и Леви, спотыкаясь, покорно пошёл следом. На улице мело. Мокрый снег падал крупными, влажными хлопьями, море стало коричнево-серым, спряталось за белой пеленой. Выскочив из-под навеса, Микаса взмахнула руками и счастливо рассмеялась:       — Снег, Леви! Ты когда-нибудь видел снег?       Да, видел. И не раз. Но никогда не видел её настолько красивой. И только ради этого момента готов был терпеть хлопья, летящие в глаза. Ему хватало зрения, чтобы рассмотреть, насколько она сейчас прекрасна.