Безусловная связь

                    Снег больше не шёл, а тот, что выпал, растаял к обеду. Но каждое утро трава становилась седой от инея, хрустела под ногами. Море постоянно штормило, к этому грохоту наконец получилось привыкнуть, даже находить в нём какое-то умиротворение, остужавшее разворошённые чувства. Леви полюбил приходить на утёс. Подолгу смотрел вниз: на огромные валы, облизывающие острые скалы. Иногда переводил взгляд к горизонту, но всё реже — с горечью. Война осталась там. И хоть в их сердцах её достаточно, на всю жизнь хватит, не разгребёшь, а стало легче.       От сырости нога постоянно ныла, но и в этом была своеобразная панацея от мыслей, одолевавших круглосуточно — от самого себя не скрыться. Как не скрыться от Микасы, которая с каждым днём становилась всё ближе: нарочно или случайно, он уже не знал. Запутался. Но вместо того, чтобы пытаться освободиться, хотелось погрузиться в эти чувства ещё глубже. В беспокойный трепет каждого нерва, когда она рядом. В то, как кожа покрывается мурашками, а волосы на руках становятся дыбом, стоит ей прикоснуться. В трепет, скользящий по позвонкам непрерывно, будто Микаса бьёт его током, осторожно, но постоянно. Она была права, он хренов мазохист, но эта боль была сладкой и несомненно приятной.       Сегодня ночью ей снова снился кошмар. Сбив одеяло к ногам, Микаса металась на матрасе и тихо, едва слышно подвывала. Свесившись над ней, Леви нахмурился, пытаясь уловить момент, когда она подскочит с криком и полными слёз глазами. И вдруг положил ладонь на плечо. Осторожно погладил, чувствуя, как она дрожит. Захотелось лечь рядом. Обнять, прижать к себе, зашептать на ухо успокоительную чушь. Но Микаса стала затихать, задышала ровнее, а после и вовсе уснула. Он давно должен был перестать, да как тут остановиться? Под ладонью твёрдое, натренированное плечо, никакой хрупкости, сплошная бурлящая сила. Простая серая майка с длинным рукавом и штаны — остатки выданной когда-то форменной одежды. И ставшие просто невыносимо длинными волосы. Леви потянулся к ним, аккуратно расправил спутанные пряди, не удержался, коснулся шеи. Горячая, влажная, прямо в подушечки пальцев бьётся размеренный пульс. Глубоко вздохнув, Леви встал. Накрыл её одеялом и пошёл на кухню. Сел спиной к комнате, чтобы не было искушения смотреть, и сжал в руках горячую кружку. Нихуя эти травки больше не помогают, такими темпами он скоро совсем перестанет спать.       Микаса раздражала с самого утра: Леви успел убрать почти весь дом, когда проснулась, а она прошлёпала прямо по мокрому полу своими босыми ногами. Мрачно проследив цепочку из следов, он скрестил руки на груди и приготовился ждать, а когда Микаса вышла из ванной, приподнял бровь и кивнул на пол:       — Тряпку в зубы и перемывай.       — Что? — Микаса моргнула, удивлённо посмотрела под ноги, подняла глаза на Леви. — Ты что, до рассвета встал?       — Поспишь тут с тобой, всю ночь змеёй по матрасу мечешься. Перемывай.       — Не буду. — Она демонстративно прошла на кухню, оставляя новые следы, и потрогала чайник. — Кстати, сегодня твоя очередь убирать в амбаре.       — Я уже убрал. — Леви вздохнул, смиряясь с тем, что придётся начинать сначала. Зато отвлечётся, что тоже неплохо.       — Леви, ты вообще не спишь? — нахмурилась Микаса и вдруг поникла: — Я действительно так сильно тебе мешаю?       — А сама как думаешь?       Он смотрел так серьёзно, пристально, что перехватывало дыхание. В последнее время находиться рядом было всё тяжелее: Микасе казалось, что она плывёт в каком-то зыбком киселе, тянется к Леви и никак не может дотянуться. Его присутствие стало привычным, его голос был единственным, что она могла слушать дни напролёт, когда очередная стихия отсекала их от внешнего мира и от поездок в деревню. От его приглушённого ворчания хотелось улыбаться. А ещё Микаса постоянно на него смотрела, когда не видит. Украдкой разглядывала линию плеч, которые вернули былую форму. Застывала всякий раз, когда он пьёт, завороженно следя, как прокатывается под кожей острый кадык. Впивалась глазами в ключицы, стоило тем показаться в вырезе рубашки. Микаса скучала по белоснежным рубашкам и нашейным платкам, но гораздо больше ей нравилось, как он выглядит сейчас, в простых чёрных, тёмно-синих, в идиотскую (как он сам сказал, когда она подарила) клетку. Штаны снова обтягивали узкие бёдра и подтянутые ягодицы, а ноги, несмотря ни на что, оставались крепкими, сильными.       Именно с этой силы всё и началось. В один из вечеров, когда она массировала его ногу, Леви вдруг потянулся, и под кожей проступили мышцы. А в её голове — мысли. Тоже проступили. Всплыли на поверхность радужными масляными пятнами. Она столько раз видела, как эти мышцы перекатываются под её ладонями. Как застывает взгляд, а спина выгибается навстречу: горячему рту или её движениям, когда она сверху — неважно. Микаса метнула на него быстрый взгляд из-под ресниц: заметил, как покраснела, или нет? Но Леви лежал, плотно закрыв глаза, с абсолютно нечитаемым выражением. Словно он не здесь, а где-то далеко. Знать бы где, чтобы оказаться рядом.       Потом стало хуже: он был везде, куда ни пойди. Сперва язвит, а минуту спустя уже смотрит так глубоко, что пронизывает до костей. И книги эти ещё, откуда она знала, что там полно сцен, от которых внизу живота сладко крутит, а щёки краснеют от жара? В такие минуты смотреть на Леви было невыносимо.       А ещё с ним можно было поговорить обо всём, не боясь, что осудит. Да, мог саркастично заметить, что идеи — хуйня, что она разбирается в сельском хозяйстве хуже двухлетнего ребёнка, что неудивительно, ведь по развитию недалеко ушла. Но потом обязательно объяснял, где она не права, предлагал свои варианты. Иногда они гадали, как там Жан или Армин с Конни: со связью из их глуши было совсем плохо. Когда размывало дороги, почтовая карета не ходила. А техника из Марли после разгрома материка так и осталась фантазией: им бы самим восстановиться, а потом другим слать. Хорошо хоть успели проложить несколько железнодорожных путей… Часто вечерами, отложив книги, они рассуждали о политике. В силу своих знаний, конечно. Хоть Леви и обладал бо́льшим опытом, чем она, не стыдился признавать, что в хитросплетениях и заговорах ничего не понимает. Тогда приходила очередь Микасы снисходительно улыбаться и рассказывать о короткой карьере посла.       — Ты не хочешь вернуться? — спросил он как-то утром.       — Куда? В Митрас? В Хизуру? Что, уже прогоняешь?       — Прогонишь тебя, как же, — хмыкнул Леви. Посмотрел в окно. — Не вечно же тебе тут сидеть.       — А если и вечно, то что? Что скажешь?       Он одарил её очередным слишком глубоким взглядом, криво усмехнулся и бросил:       — Бестолочь ты, вот что я скажу.       Микасе хотелось тепла. Простого, человеческого. После пустоты, оставленной войной, внутри было холодно, и только Леви тоненьким ручейком вливал это тепло, живительное. Полуулыбками и сарказмом, делами, которые надо сделать непременно сейчас, а значит, нет времени страдать хуйней и делать вид, что плохо. Он за уши тянул её наверх, Микаса делала то же самое. Но вот она, твёрдая земля под ногами, и Леви рядом, только всё ещё далеко. Даже касаться её почти перестал, а теперь ещё этот вопрос. Хочет, чтобы уехала, сказал бы прямо — Микаса давно убедилась, что Леви не тот человек, что будет держать всё в себе. Тогда к чему спросил?..       Была бы она одной из тех уверенных в себе столичных дам, которые флиртовали так же легко, как дышали. Так и не вписалась в их круг со своей грубоватой прямотой и неумением скрывать чувства. С Леви улыбки не пройдут, он их насмотрелся от женщин всех видов и мастей, а как ещё дать ему понять, что хочет остаться с ним, именно с ним, а не в этом доме? Она скучала по нему, хоть он и был здесь. Хотела положить голову на плечо и просто сидеть, слышать треск камина и гул моря за окном. Держать за руку потому, что хочется, отчаянно хочется. Гладить исполосованное шрамами тело, целуя там, где ему больше всего нравится: это Микаса тоже помнила. Как монеты, падающие в копилку, воспоминания возвращались, наполняя изнутри. И в груди становилось всё теснее, так, что дышать тяжело, хоть и необходимо.       Идея пришла внезапно: очередной роман про роковую красавицу, покорившую сердце неприступного ледяного вельможи, заставил вспомнить, что в арсенале Микасы тоже есть что-то интересное. Она полвечера рылась в шкафу, перебирая так и не разобранные толком вещи из посольства. Необходимое было сложено на полках, ненужное свалено в кучу, из которой Микаса выуживала то яркие роскошные платья, то не менее роскошные, строгие деловые костюмы, пока не докопалась до главного. Достала, удовлетворённо улыбнулась. С трудом пересидела ужин: от нетерпения начало потряхивать. Волнение сжимало горло, путало мысли; задумавшись, Микаса даже не заметила, как сделала Леви массаж. Несколько раз сжимала с такой силой, что он недовольно вскрикивал и укоризненно смотрел на неё. Но Микаса не замечала. Она то полыхала от жара, то покрывалась ледяным потом, представляя реакцию Леви на возмутительную даже с её точки зрения выходку.       Хотя чего тут бояться? Между ними уже всё было, так долго и часто, что этот трепет необъясним. Это Микаса твердила себе, стоя перед небольшим зеркалом в ванной и поправляя кружевные лямки длинной серебристой ночной рубашки. Новой — куда ей было такое надевать? Даже в посольстве привыкла спать в майке и шортах или штанах, если холодно. Набросив на плечи шелковый халат, она поёжилась, переступив босыми ногами, и решительно вышла: прыгать в прорубь, так сразу.       Леви весь вечер ругал себя за сорвавшиеся утром слова об отъезде. Неужели действительно это прозвучало так, словно гонит? Спроси кто, будь его воля, Леви бы никогда больше её от себя не отпустил, но и не спросить не мог. Не привязана же она к нему, и не его собственность. Лучше раньше, чем потом, когда окончательно потеряет голову. В итоге она совершенно закрылась, почти не реагировала на его слова и вообще была слишком далеко, чтобы он мог до неё докричаться. Обиделась? Не хочет уезжать — пусть скажет прямо, и желательно, с объяснением причины. Как будто он может её прогнать на самом деле. Напрогонялся уже, этот этап они оставили где-то между смертью и жизнью.       Неожиданное светлое пятно, появившееся в комнате, поначалу расплылось перед глазами: зрение подводит, пора соглашаться на очки. Но, когда Леви сфокусировал взгляд, показалось, что окончательно ослеп, и эту картинку ему подкинуло сознание, выудив из влажных фантазий. Микаса стояла в длинной, в пол, ночной сорочке, такой тонкой, что с лёгкостью угадывались и длинные ноги, и тёмный треугольник волос, и соски — те и вовсе едва ли не рвали расшитый кружевом лиф. Она зябко повела плечами, захотела было накрыть их руками: Леви заметил, как дрогнули локти. Вскинула подбородок и гордо посмотрела на него.       — Нравится? — спросила прохладно. Леви молчал. Кровь гудела в венах, он вспыхнул весь, моментально, как спичка. И тут же погас: решила предложить себя, чтобы позволил остаться, или как?       — Оденься, — процедил, отворачиваясь. Метнул короткий взгляд на босые ноги, запрещая себе смотреть выше. — Оденься, если не решила окончательно отморозить задницу.       — Тебе не нравится? — в голосе Микасы скользнуло удивление. Или обида, хуй разберёшь.       — Нравится ходить как шлюха — ходи. Сказал бы, что отморозишь задницу, так тебе явно насрать, детей всё равно иметь не можешь. — Заткнись, заткнись, хули ты несёшь?! — кричало в голове, но Леви мог бы много чего ещё сказать. Не успел. Подскочив к нему, Микаса от души ударила по щеке, сухие глаза полыхали гневом.       — Если я тебе настолько противна, зачем терпишь рядом?!       — Я не терплю, я с тобой живу, если не заметила! В этом, блядь, доме живу! В нашем доме! — он встал, задирая голову, тяжело дыша, раздувая крылья носа. Как до неё достучаться, мало того, что в сердце и в душу залезла, ещё и головы окончательно лишить хочет! Она вдруг съежилась, запахнула халат, наконец обвила себя руками.       — Тогда почему тебе не нравится? — спросила жалобно. По-детски шмыгнула носом.       — Нравится, — проворчал он, моментально остывая. — За тебя беспокоюсь, бестолочь, замерзнешь же.       — А ты согрей. — Микаса дерзко посмотрела на него, слёзы моментально пересохли. Кончиками пальцев, едва-едва касаясь, она провела по шраму от брови к губам. — Мне тоже всё в тебе нравится, — прошептала чуть слышно, останавливаясь у самого уголка. Рот Леви приоткрылся, горячее дыхание согрело палец, и тот прошёл дальше, по контуру нижней губы. Микаса зачарованно следила за движением, перестав дышать, и вздрогнула всем телом, почувствовав прикосновение его языка. Их глаза пересеклись, одинаково черные, воздух закончился, стало тихо. Ничего, кроме стука сердца. И протяжного воя вдалеке. Леви потянулся к ней, коснулся затылка, надавил, заставляя наклониться, когда вой повторился. Не в голове — снаружи.       — Твою мать! — крикнул он, отталкивая Микасу и перепрыгивая через диван. Застонал: со всей этой хуйней забудешь обо всём, даже о том, что у тебя нет половины ноги. Похромал к двери, когда вой повторился, а вслед за ним звонкое ржание, перемежаемое протяжным мычанием. Микаса быстрее оказалась рядом, но Леви рявкнул: — Я сказал: оденься!       Схватив с кухни ножи, он набросил куртку и замешкался, надевая сапоги. Подцепил стоявший на тумбочке у входа фонарь и выскочил из дома.       Волки появились недавно: похолодало, и они стали ближе подходить к домам. По ночам часто слышался далёкий вой, но так близко они пришли впервые. Хромая к амбару, Леви остро жалел, что до сих пор не купил ружьё. Или хотя бы пистолет, как был у Кенни. Позорная беспечность. Расслабился, дальше некуда. И до амбара грёбаного ещё идти и идти, нога, как назло, взорвалась болью — ещё бы, прыгнуть прямо на неё со всей силой.       Лошади истошно ржали, почуяв близость волков, Корова мычала теперь не переставая. Леви слышал возню и приглушённое рычание, потом — протяжный скулеж. Ворвавшись в амбар, он повернул вентиль, делая свет ярче: в угол метнулись две тени. Лампа звякнула, когда Леви повесил её на крюк и, перебросив нож, метнул наугад. Раздался визг, и второй волк выскочил из тени, скалясь. Теперь его можно было разглядеть как следует: крупный, молодой, глаза горят яркими углями. Леви приходилось охотиться на волков лишь раз — в ту зиму они подошли слишком близко к замку. Но тогда они были на УПМ, метать ножи по целям внизу было просто. Азартно. Сейчас в тесноте амбара, с половинчатым зрением и дрожащими ногами шансы у них были равны. Медленно обходя волка по кругу, Леви просчитывал варианты: броситься на него сейчас — волк может задеть Корову или лошадей. Заставит кружиться, и второй волк может наброситься со спины.       Звонко клацнули челюсти, волк припал на передние лапы, шерсть на загривке встала дыбом. Из темноты снова заскулили, волк отвлёкся, и Леви, воспользовавшись этим, прыгнул первым, целясь в шею. Нож вошёл по рукоять, застрял там — Леви едва успел отскочить. Кажется, завтра вообще ходить не сможет, так остро полыхнуло в ноге. Адреналин быстро погасил боль, но потом она вернётся, обязательно, и к гадалке не ходи. Сделав несколько шагов, волк рухнул на пол. Леви вытащил нож, вытер о шкуру и снял лампу. Второй волк, точнее, волчица, уже издыхала. Часто дыша, смотрела желтыми глазами, вывалив ярко-красный язык. Мгновение, ещё одно, и она затихла. Осмотрев её, Леви раздражённо цыкнул. Скрипнула дверь, в амбар ворвалась Микаса с топором. Ночная сорочка и халат были заправлены прямо в штаны, сверху болталась не застёгнутая куртка.       — Долго собираешься, рядовая Аккерман, — устало процедил Леви, вытирая пот со лба. Всё произошло так быстро, что он даже толком испугаться не успел, хотя пугаться-то было чего. Кормящая волчица и её пара.       — Она что, недавно родила? Но ведь животные не рожают зимой, — ахнула за спиной Микаса.       — Может, у них страсть. — Леви хмыкнул и бросил на неё острый взгляд исподлобья. Добавил: — Или просто ошибка природы.       Как мы с тобой, — это добавил уже про себя. Микаса опустилась перед волчицей на колени, положила руку на теплый ещё бок.       — Леви, — проговорила с дрожью, — это что, там где-то остались волчата?       — Остались и остались, туда им и дорога. — Он отошёл к волку, пнул носком сапога. Хороший, большой. Можно выделать шкуру и постелить у камина, Микаса же хотела ковёр. Правда, от паразитов долго избавляться придётся, но оно того стоит. Шерсть густая, внутри мягкий подшёрсток — Леви зарылся пальцами.       — Леви, — от её тона он моментально подобрался. Посмотрел через плечо, закатил глаза.       — Только не говори, что мы должны их забрать. Нам ещё стаи волков во дворе не хватает.       — Они же погибнут!       — Да и хуй с ними! — взорвался он. — Ты головой думаешь или как? Хоть иногда, хотя бы по праздникам?!       — Она недавно родила, — упрямо сказала Микаса. — Не пойдёшь со мной, я пойду одна.       — Ночью. В лес. К волкам. — Леви перевёл дыхание и заорал: — Ты ебанутая?!       — Может быть. — Она ответила с королевским достоинством, застегнула наконец куртку и подняла топор. — Они явно недалеко, она бы их не оставила надолго. А завтра следов уже не найдём.       — Если мы их не найдём, я тебя саму в том лесу прикопаю, — с чувством пообещал Леви. — Давай для начала хоть тела уберём, животные и так напугались.       Вдвоём они оттащили волков в дровяной сарай: от амбара к нему протянулся тёмный след. Тяжело прислонившись к стене, Леви вытер пот. От куртки валил пар, мороз оседал на ресницах, слепляя их в острые стрелы.       — Пойдём, — Микаса потянула его за рукав.       — Прямо сейчас?       — Конечно! Вдруг волчат найдут дикие звери?       — Они сами дикие звери, — вздохнул Леви, поднимая фонарь. Обойдя амбар, они нашли дыру, в которую проникли волки, от неё тянулась цепочка едва заметных следов. Микаса пошла впереди: в своё время Саша пыталась научить их разбирать звериные следы. А вот Леви лучше охотился в каменных лесах: хоть под землёй, хоть над.       Ветер стих, луна пробивалась сквозь полосующие небо голые ветви, освещая не хуже фонаря. Идти и впрямь пришлось недолго: примерно в километре от дома Микаса остановилась у поваленной сосны. Здесь, в сплетении её корней, след обрывался. Нетерпеливо протянув руку, она выхватила фонарь и склонилась над корнями. Горестно вздохнула — Леви облегчённо выдохнул.       — Они замёрзли, — она чуть не плакала. Нашла из-за чего. Осторожно вытащила наружу три маленьких, с его ладонь, комка и вдруг подхватила один на руки: — Этот ещё жив!       Леви закатил глаза: да что ж сегодня за день такой!       — Мы должны похоронить остальных. — Микаса выпрямилась, прижимая к груди крохотного волчонка, который и правда подавал признаки жизни, что б его.       — Конечно. И плиту поставить. А может, лучше памятник? — Леви потыкал сапогом неподвижных волчат. — Совы съедят.       — Леви!       — Совам тоже надо есть, Микаса. Зима, холод, голод. Неужели тебе не жалко бедных сов? — он так и сочился сарказмом. Заметив, что она расстёгивает куртку, он резко вырвал волчонка из её рук и запихнул себе за пазуху. Горячий комок заворочался у сердца, ткнул носом в грудь. Не хватало ещё, чтобы эта зверюга испортила тот наряд прямиком из фантазий. Леви надеялся, что у него ещё будет шанс рассмотреть его как следует. Микаса удивлённо молчала, но он не собирался объяснять причины. Только дёрнул подбородком, заставляя идти вперёд с фонарём.       Бедро ныло, под коленом и ниже остро простреливало, и Леви незаметно потирал его, хромая за ней. Увлечённый собственной болью, не сразу заметил, что Микаса тоже хромает, причём с каждым шагом всё заметней. Дом уже показался в просвете деревьев, когда Леви коротко скомандовал:       — Стоять!       Подошёл, с подозрением посмотрел на тонкую морщинку между бровей и страдальчески искривлённые губы.       — Что? Почему хромаешь?       — Мозоли натёрла, — виновато пробормотала она, опуская голову.       — Ты что, обула сапоги на босые ноги? — подозрительно спокойно спросил Леви. — Забыла правило, которое вдалбливалось в ваши пустые головы с первых дней в учебке? Босиком, Микаса?!       — Не кричи. — Она поморщилась, отступила от него и поморщилась сильнее. Леви вздохнул. Пробормотал что-то о непроходимом идиотизме и вытащил волчонка.       — Держи. Только под куртку не тащи, он блохастый.       Не давая ответить, он подхватил её на руки и пошёл вперёд. Всё-таки тренировки были не зря, хоть в руки сила вернулась полностью. А нога… Да и хуй с ней, поболит и перестанет. Микаса притихла, даже дышать пыталась явно через раз, одной рукой прижимая к себе волчонка, второй обвив его шею. Только когда он переступил порог, занеся в дом, тихо хмыкнула:       — Прямо как муж с женой.       Леви вопросительно посмотрел на неё.       — Когда муж впервые приводит жену в дом, он переносит её через порог. У нас в Тросте так было. У вас нет?       — Не видел ни одной свадьбы в Подземном городе, — буркнул Леви, усаживая её в кресло. Подумал: над землёй тоже не видел. Только свою. Он опустился на здоровое колено, потянул сапог, цыкнул, рассматривая натёртые до крови пятки и большие пальцы. Со второй ногой было не лучше.       — Сиди, — бросил коротко. Вернулся из ванной с тазом, от которого поднимался слабый пар. Решительно запихнул в него ноги Микасы, выпрямился и с неприязнью посмотрел на продолжавшего спать, пригревшегося волчонка.       — Ты куда?       — В амбар. Надо заделать лаз, я не собираюсь всю ночь скакать вокруг и отгонять других волков.       Когда дыра была забита, а разбросанное по амбару сено перекидано к стене, Леви буквально рухнул в копну, с силой сжимая колено. Лимит героизма на сегодня был исчерпан. А может, ещё и на несколько дней вперёд. Усталость накатывала волнами, ныла каждая клеточка, хотя что он такого сделал за сегодня?       В амбаре было душно. Остро пахло навозом и слабо — сухим сеном и кровью, хоть Леви и пересыпал соломой пол. Куртка болталась на гвозде, рукава рубашки пришлось подкатить, и всё равно было жарко. Не хотелось думать, что, гуляя по этому ебучему лесу, он подцепил какую-то заразу. Хватает одной заразы дома. Притащила домой не пойми что, завтра же вышвырнет эту мохнатую тварь на улицу… Тихо скрипнула дверь, Микаса вошла с ведром.       — Уже что, пять утра? — удивился Леви, садясь и силой потирая глаза.       — Да. — Она улыбнулась. — Я задремала, проснулась, а он, наверное, проголодался.       Леви не сразу понял, кто именно «он», потому что сам сейчас явно не чувствовал ни голода, ни жажды. Только непомерную усталость.       — Волчонок. Он скулит, — пояснила Микаса, подходя ближе и садясь рядом. Кивнула на руку, лежащую на колене: — Болит?       Леви повёл плечом, посмотрел на внимательно наблюдавшую за ними Корову. Лошади уже успокоились и спали, изредка прядая ушами.       — Безумная ночь какая-то, — пробормотал, внезапно смутившись. Микаса сидела так близко: чуть сдвинься, и коснёшься плеча своим.       — Леви, — он скорее почувствовал, чем услышал. Повернулся, проваливаясь в темноту её напряженного взгляда. Коснулся прохладной щеки, и внутри всё обожгло, в горле пересохло. Они потянулись навстречу, согревая дыханием, едва соприкасаясь губами. Первый поцелуй вышел осторожным, изучающим. Верхняя губа, нижняя, и вот её руки вспорхнули вверх, жадно сжали волосы на затылке, притягивая. Слабость во всём теле, жар, жажда: Леви уложил Микасу на сено, непрерывно целуя, врываясь языком в рот. Протолкнул колено между ног, устраиваясь удобнее, и она согнула ногу, потираясь о него, не выпуская, не давая продохнуть между поцелуями.       Его рука забралась под куртку, в животе свернулся клубок — она так и не переоделась. Ладонь заскользила по гладкому шёлку. Поднялась выше, к мягкому кружеву, под которым пряталась грудь. Микаса сладко выдохнула, откинула голову назад, когда он нашёл сосок и сжал между пальцев. Губы переместились к шее, прихватывая кожу. Шумное дыхание оглушало, лёгкие пекло от нехватки воздуха. Он помнил каждый изгиб, каждую чувствительную точку, и всё равно как в первый раз касался, гладил…       Громко замычала Корова. Раз, другой, третий. Всё протяжней и требовательней. Леви нехотя оторвался от губ. Продолжая непрерывно поглаживать щёку, задыхаясь, пробормотал, сжигая дыханием линию челюсти:       — Я уже жалею… что мы её завели…       Микаса не сводила с него безумных глаз, цеплялась за плечи, не желая отпускать. Но после очередного напоминания от Коровы с сожалением села.       — Надо подоить. А ты, — посмотрела на него, взъерошенного, улыбнулась одними уголками губ, — иди в дом.       Леви успел подтянуть колено к груди, облокотился о него, глядя из-под отросшей чёлки. Грудь всё ещё тяжело поднималась, на щеках и шее полыхали красные пятна. Под его взглядом она принесла табуретку и обошла Корову, скрываясь за ней. Вздохнув, Леви поднялся, опираясь о загон, взял куртку и вышел.       Когда Микаса вернулась, он спал, вытянувшись на диване. Волчонок свернулся в клубок у его плеча: явно не сам переполз с кресла на диван. На полу остались следы от сапог, когда принёс её, надо отмыть до его пробуждения. Поставив ведро на кухне, Микаса тихо подошла и села на край дивана. Потянулась к Леви, с улыбкой вытаскивая соломинки из спутанных волос. Безумный день, безумная ночь, но они того стоили.