Эффект бабочки

Потом был следующий отъезд, которого он дождаться уже не мог. Атмосфера дома накалялась, как никогда раньше. Жену несло по всем кочкам. Она унижала его, оскорбляла, разве что не била. Та милая темпераментность и взбалмошность, что привлекала его в ней в самом начале, обернулась другой стороной и показала свою бесстыжую пасть. Только сын и радовал. И он пытался уезжать, уходить с ним из дому почаще. И вообще старался убегать оттуда подальше и на подольше. Очередные полгода в море прошли, как будто их и не было. Как будто он и не жил. Ведь жизнь — это стремления, желания, планы, будущее. А какое у него будущее? Профессиональное — плавать пока берут. А дальше что? В сторожи идти? В стране для него больше ничего нет. Семейное — семейная жизнь закончилась. Из того, из чего он уезжал — это уже была не жизнь. И тем более не семейная. Он боялся одного, что однажды не сдержится, и убьет ее. Да. Натурально так. В запале ярости. Единственное светлое, что еще оставалось — это сын. Но сына надо воспитывать личным примером. А какой из него пример? Неудачник. Нелепый неудачник. О женщинах и о мужской стороне существования вообще не думалось. Не потому, что спохватился и обрел сознательный целибат. А потому, что мужчина без социальной реализации — это не мужчина. И как-то остальное, в таком случае, совсем не актуально. Иногда она ему снилась. Его Сэнди. Он даже, чего уж там, надеялся на чудо, что в следующем круизе ее встретит. Даже, когда у них на суше происходила стыковка с другими круизными судами — заглядывался на пассажирок, расспрашивал команду. Но нет. Ее нигде не было. И она ему перестала сниться. Он так приказал ей. И себе. Вернувшись домой, все было как всегда. Вроде бы. Но не как всегда. Теплого постельного приема больше не было. Да и жена была поспокойнее. Он выдохнул. В состоянии холодной войны существовать легче, чем в состоянии вечного ада с кипящими котлами. До тех пор, пока он не стал замечать, как нехорошо на него смотрит сын. Он начал убегать он него. Потом вообще начались новшества — малыш мог подойти его и ударить, приговаривая «плохой, плохой папка» Сережа понимал, явно не личная инициатива пацана. А еще он понимал, что теряет то единственное, светлое, что держало его на земле — любовь своего мальчика. Внезапная находка расставила все по местам в сознании: большой пакет с мужскими вещами, в том числе и домашними тапками, зубной щеткой и недешевой бритвой Джилетт — лучше для мужчины нет. Да уж, лучше не бывает. Какой-то условный мужчина устроился неплохо и явно подживает в его квартире с графиком полгода через месяц. Неплохо. Было бы действительно неплохо для всех участников треугольника — и за жену он не держался, никаких радостных чувств она у него уже не вызывала, и ее мог осчастливить — освободить от постылого «подконечника», как она его уничижительно обзывала. Но ребенок. Ребенка уже явно обрабатывали. Более того, еще до предыдущего отъезда, после того как она взбесилась окончательно, она ему заявила вдруг, что если что — ребенка он не увидит. Совсем. И зная нашу советскую систему, а ведь де-факто она продолжала функционировать, при де-юре смене страны, он был уверен — ребенка оставят с матерью. А учитывая его официальный и многолетний статус безработного, на корабли оформляли нелегально, ему не светит даже опека. Закон на стороне матери, и ему пофиг, что фактически все эти годы безбедное существование семьи обеспечивал именно он. В следующий раз, когда малыш подошел и уже привычно для всех, начал лупить отца маленьким кулачком, приговаривая «плохой, плохой, папка» Сережа спросил. — Сына, а кто хороший? — Дядя Ростик. — ничтоже сумняшеся ответило дите. Видимо, на этот счет мама не давала никаких указаний молчать. Видимо, совсем его записали в полоумные, подозревая, что не додумается начать спрашивать ребенка, а как они живут, когда папа ходит в море. — А почему он хороший, а я плохой? — Так мама говорит. Неудивительно. Он понимал, что мантра «плохой, плохой, папка» родилась не в голове у сына. — Но ты же у меня большой парень, богатырь. А сам как думаешь? — Дядя Ростик мне каждый день приносит Киндеры. И Мамбу. И жвачки. Пап, смотри сколько у меня всяких разных «Турбо» есть! Ни у кого столько нету! И наивное дите переключившись, потащило папу рассматривать его коллекцию. Да уж, багаж серьезный. Тут надо каждый день ребенка сладостями закармливать, чтоб собрать такое. — Ну и чем же ты заслужил от Дяди Ростика такие подарки? Сережа учил парня с детства, чтобы что-то получить — это надо заработать. — А он приносит их каждый день просто так. — Так уж просто так? — Ну он просит, чтоб я тихонечко посидел в комнате и посмотрел мультики. Только очень громко звук включают. Один раз я сделал тише, так пришла мама дала мне по заднице и снова включила громко. Но я отсаживаюсь подальше и тогда ничего так, можно потерпеть. А когда тепло, он мне дает жвачки и киндеры только за то, чтоб я погулял подольше. — Ты что один гуляешь? — Нет. У меня есть друг, Джек. — А как же Саша, ты же с Сашей дружил? — А его бабушка рано забирает с площадки. А мне надо гулять подольше. Чем больше я гуляю, тем больше потом дядя Ростик мне жвачек дает. И я один раз весной ноги промочил, и было уже холодно вечером, я зашел в подъезд, разулся, выжал носочки, положил их на батарею, чтоб сохли. И тут пришел Джек. Он такой хороший. Он меня всего облизал и я ему засунул ножки в гриву и мы согрелись. А пока грелись, я у него повыбирал проволоку из шерсти. Я его теперь всегда кормлю, он у нас живет в подъезде возле батареи. У Сережи кругом шла голова. Но он не мог остановиться и на задавать вопросы дальше. — Ты ему свой обед отдешь? Чем еще может кормить ребенок собаку. — Нет. Я пару раз так делал, а потом мама увидела и меня набила твоим ремнем. Но я ж мужик, папа. Я терпел не плакал. А потом поставила в угол на гречку. Так я ее съел, чтоб мне коленки не давила. А то она острая, даже один раз кровь шла. — Один раз? Так тебя что постоянно на гречку ставят? — Да, мама ставит, но я ее каждый раз теперь съедаю и до утра стою просто на досточке. — До утра? — Ну да. Я пару раз засыпал, так мама била ремнем. Лучше не спать. Я потом в школе сплю. Никто на сонном часе не спит, а я сплю. А Джека я теперь кормлю по-другому. Я бегаю на вокзал собираю бутылки, сдаю их бабе Тоне, а она мне еды для Джека дает. И денежек чуть-чуть. Я маме на подарок собираю. У Сережи просто слова пропали от такой детской откровенности своего первоклассника. Шестилетка бегает беспризорником, сидит с бродячими собаками по подъездам, собирает на вокзале бутылки, сдает их местной бомжихе, чтоб накормить собачку и купить подарок маме. Которая бьет его, издевается над ним, как в концлагере, не дает спать, и водит при ребенке хахаля. Это дно. Он доплавался. Семью он развалил. А теперь с его попустительства гробят его ребенка. Он этого больше не допустит. На следующий день, он взяв сына за руку, пошел уволился из шиппинговой компании. Больше никаких круизов. Сына он им не отдаст. Радостных возгласов на информацию, что вот, больше он никуда не уедет, как собственно она и хотела, не последовало. Жела поджав губы в нитку ушла в кухню и закрылась там. Ужин ему не положила — сказав назидательно для всех: «кто не работает, тот не ест». Он промолчал, что и этот ужин и собственно все годы все, включая Дядю Ростика, ели за то, что он заработал. Он потом пошел в магазин и купил то, что там было — банку салата «Дальневосточный» и хлеб. 90-е годы, полки сияли девственной пустотой с горками консерв морской капусты сверху. На ночь жена выбросила его постельное на пол. На следующий день он купил на барахолке раскладушку и устроился спать в комнате вместе с сыном. А еще они дождались в подъезде Джека. И пока мама была на работе, отмыли его в ванной, накормили, расчесали и забрали домой. Жена орала, но он ее уже не слышал. После издевательства над сыном, она для него стала пустым местом. Радости пацана не было предела. Первый серьезный козырь в борьбе за сына. Жвачки и шоколадки он ему по-прежнему не покупал. Во рту у пацана и так зияли вместо зубов черные пенечки. Слава Богу, что это были молочные зубки. Постоянные он ему не даст угробить бесконечными сладостями. Он это объяснил сыну и они договорились. Дядя Ростик больше не появлялся. Следовало думать как и за что жить дальше.