Повесть о Серебряном волке

      — И ты до сих пор холост?! — слова старого друга внезапно звучат чересчур громко, вынуждая Фукудзаву небрежно поморщиться. Вопрос кажется не столько диким, сколько попросту неуместным. Риторическим, если быть точнее, и абсурдности сказанному прибавлял ещё и факт того, из чьих именно уст оно прозвучало.       — Я занят работой, — всё, что в итоге может ответить заключённый, делая короткий глоток из отёко. Алкоголь приятно обволакивает горло, и невозможно сказать, что окружающая обстановка Юкичи совсем уж не нравится. Таким, как он, ни глухие стены, ни толстые цепи априори не могут казаться чуждыми или устрашающими. И Генъичиро был прекрасно об этом осведомлён. Пленник задумчиво отворачивает глаза — сидящий напротив человек определённо либо лгал, либо разыгрывал одному только себе известную игру. Однако при сложившихся обстоятельствах Фукудзаве не оставалось более ничего, кроме как просто сидеть на одном месте со скованными руками.       — Кин на родине небось слезами обливается.       На родине. В ушах звучит короткий звон, с тёплой ностальгией напоминающий о том, что когда-то его место было далеко не здесь. Юкичи мог бы принадлежать совершенно другим землям и совершенно другим людям, однако по своей же воле бесповоротно ступил на иной путь. С него он тоже, как твердили отголоски постыдного прошлого, неизменно потом собьётся, но всё-таки Фукудзава научился ни о чём не жалеть. Каждый человек — эгоист, и каждый из людей несёт за это собственный крест. Выбирая между своими эмоциями и теми, кто раскрыли перед ним двери самопостижения, Юкичи выбрал второе. Ради той, что некогда была ему дорога. Он никогда не считал себя трусливым человеком. И в отказе нести ответственность за тех, кому он ничего и никогда не желал обещать, ничего постыдного тоже быть не могло.       Он не мог ничего обещать Кин. Когда-нибудь, рано или поздно, та всё равно должна была стать совершенно чужим для него человеком. Смог бы он остаться с ней, если бы с самого юношества ему не было предначертано стать мастером боевых искусств? Каждый день Фукудзава мог бы держать её крохотные ладони в своих, ныне уже испещренных и окончательно затвердевших непробиваемой породой. Годы подготовок делали своё дело, заковывая тело в невидимую броню, а сердце — в холодную корку. Была бы у них семья? На этот вопрос Юкичи тем более не смог бы ответить ни сейчас, ни даже тогда. Почему он не отыскал её, когда всё закончилось? Да потому что даже и не думал. Сначала из-за того, что думать ни о чём подобном было нельзя, а потом из-за того, что попросту привык. Выросший в пустыне кустарник тотчас погибнет, стоит только посадить его во влажном тропическом саду. Так же было и с Фукудзавой, неотъемлемой частью жизни которого надолго стало служение во имя диктуемой верхушкой справедливости, а впоследствии — ради пролившейся крови. От Генъичиро тоже веяло неприятной аурой прошлого, от которого Фукудзава так тщательно пытался избавиться.       В прошлом же осталась и Кин.       Как сложилась бы его жизнь, если бы он остался с ней?       Юкичи не знает точного ответа на этот вопрос. Счастлив ли он без неё сейчас? Этого Фукудзава тоже не знает, ведь никто до сих пор так и не поведал ему, что это такое — быть счастливым. Быть счастливым с тем, кого любишь. Быть счастливым с семьёй, которой у него и так никогда не было. Выбирая между двумя несчастьями, он выбрал то, которое казалось ему ценнее. И представление о котором он хоть как-то да имел.       — Не будем о ней, - негромко заключает он, тотчас замолкая.