последняя весна нашей юности

MJ Cole & Freya Ridings — Waking Up

Thomas Newman — Plastic Bag Theme

alt-J — Hunger of the Pine

London Grammar — Missing

Экран плазменного телевизора вспыхивает алым: точно кто-то раздавил банку томатной пасты. Там взрываются небоскрёбы очередного города. Очередной репортаж с мест сражений беспроглядной войны. Хару краем глаза улавливает изображение, тенью проскальзывая мимо гостиной, за спиной мамы, которая сидит на стареньком светлом диване. Она делает звук потише и накрывает задремавшую маму пледом. Взрывов они уже успели наслушаться. Пять лет уже слушают. Ушами льётся. Пять лет назад такой же телевизор, расположенный в гостиной семьи Кан объявил новости, перевернувшие мир маленькой Хару вверх-тормашками. Хару тогда не могла вникнуть в суть многих слов и понять, что такое «экономические санкции», «гонка вооружения», «борьба за иссякающие ресурсы». Но по встревоженным лицам родителей было понятно: вещи эти отнюдь не хорошие. А затем всё тот же телевизор всё чаще начал показывать военную технику, толстые гусеницы жуков-танков, серо-бетонные лица солдат с ружьями наперевес. И лица родителей становились всё тревожнее. Такими же серо-бетонными, как у тех солдат из телика. Мальчишки вечно играли в войнушку похожими машинками и солдатиками. Только вся эта детская игра — верх невинности по сравнению с теми ужасами, которые накрыли удушливым смогом страну. Ну, довольно про войну. Хару быстро хватает пальто из драпа и руку младшей сестры. Пальто какое-то наждачно-шершавое, ручка сестры — бархатно-нежная. Та уже одета: из огромного шарфа одни глазки-бусинки блестят. Хару мастерски одной рукой повязывает на своей шее такой же и толкает входную дверь. Улица встречает свежестью и прохладой. Весна близко. А это её первое дыхание. Натягивает шерстяной шарф на нос: морозец кусается. Весна почти на пороге, но конец уходящей зимы кусачий и беспощадный. Топчется на пороге немного, наблюдая за тем, как тусклое солнце плавает в небе, точно последний персик в консервной банке. Оно почему-то внезапно решило порадовать собой Чхондон — небольшое поселение под Пусаном, которое, скорее, смело можно назвать деревней. Небо тут почти всегда серое, безликое, иногда свинцовое, давящее на плечи своей тяжестью. В студящий мороз нырять совсем не тянет. Но дверь всё же приходится за собой захлопнуть, когда из недр дома слышится мамино недовольное: — Хару, дверь закрой! Сквозняк такой! Громкий хлопок. Их мама, кстати, терпеть не может так же, как и сквозняки. Но Хару ведь не специально. Кто такая эта Кан Хару? Девочка шестнадцати лет, живет в городишке Чхондон по Пусаном. Но это вы уже знаете. Из родных есть мама и младшая сестра. Но и это вы уже поняли. А в целом, Хару — обычная девчонка. Хотела бы быть. Она слабо сжимает маленькую бархатно-нежную ладошку, глядит вниз, там сталкивается с глазами-бусинками. Они большие, карие, невинные. Единственное чистое, что осталось в этом мире. Брать с собой Саюри совсем не хочется, но она же хвостик: вьётся постоянно рядом, под ногами путается. Да и как этим глазам-бусинкам откажешь? Дом семьи Кан ютится на самой окраине, практически за чертой деревни, за полем ржи ( оно сейчас голое, кое-где покрыто снегом, больше похоже на пустырь), тянется вдоль железнодорожных путей в Пусан. Рядышком ещё парочка таких же домишек. Домики эти предназначены семьям военных, ставших героями войны (приписка: посмертно). прямо таким же, как и отец Хару. От этого факта Хару иногда грустит. Вспоминает, как будучи маленькой, не понимала, почему папы подолгу нет, и почему он большое не проводит время с ней, мамой и маленькой Саюри. Пока мама однажды не сказала, что папа больше не придёт. Никогда. Строились домики специально для них, когда у правительства ещё были деньги и возможности. Там эту деревеньку сочли отличным местом для настрадавшихся родственников погибших. Далёкой от войны и её ужасов, под ещё некогда безопасным Пусаном. Для большей показушности строили даже на американский манер, окружая дома именитым белым забором. На деле же, за красивым и ровным фасадом — хлипкие стены, прогнившая крыша, дыры от крысиных зубов. Выбеленные снаружи стены хоть скрывают все эти недостатки, но что есть, то есть. Семья Хару не жалуется. Или вернее то, что от неё осталось. Покидать крыльцо не спешит. Тяжёлые подошвы берцев всё никак не сдвинутся с места. Утешительные фразы, сказанные самой себе: «ничего дурного не случится», «ты делала это уже сотни раз» не помогают, в груди всё равно какое-то дурацкое предчувствие. Недвижимый и, как иногда кажется Хару, мёртвый покой бесцеремонно рушит рев военного грузовика. Такие Хару видела мельком, когда на прошлое рождество армия вереницей проезжала мимо их городка в Пусан. На верную смерть. Запомните этот факт. Это важно. На самом деле, всё в этой истории важно. Вообще все. Поэтому, смотрите в оба глаза, а уши держите востро. Сердце замирает в немом ужасе, голову прошибают мысли: «Враги!». А затем сыпется целый град: «Здесь?! В Чхондоне?!», «Сейчас из кабины выйдут камуфляжные мундиры с красными звёздами Северной Кореи»… «или алым солнцем Японии… ещё немного и точно выйдут». Ни сдвинуться, ни дернуться не может. Металический зверь затихает, мотор глохнет. Машина останавливается у домика справа, в метрах десяти от её собственного. Хару с облегчением видит, как из машины выходят свои. Рослый мужчина в синем мундире, уставший какой-то, щеки красные. Обнимает за плечи худую женщину. Она как нить собрана: тонкая, прямая, губы полоской, чем-то на её мать похожа. В войну все женщины становятся одинаковыми — стрункой вытягиваются. Рядом скачет парнишка. Тоже высокий, юный, разгорячённый, щеки красные. Парочка молодых солдат выгружает вещи, затаскивает их в дом под строгим женским взглядом. Голос настолько громкий, что Хару его даже со своего крыльца слышит. Командирша, наверное. Мужчина суетится, выгружая тяжёлую мебель: стол, стулья, да кожаный диван. Чем-то даже похож на тот, что стоит у них дома в гостиной. Только этот обтянут тёмной кожей, а их — светлой. Что удивляет, так это множество бытовой техники: микроволновка, обогреватель, тепловентилятор, тостер, вафельница или черт знает что, бойлер, греющий воду во время отключки горячей и телевизор. Подобным добром в их провинции располагает только семья Кан, и то, только потому что успели из Тэгу всё вывезти. До того, как он влетел на воздух. Вдруг на глаза натыкается: большие и тёмные, мальчишеские. Почти такие же невинно-детские, как и у Саюри. Парнишка, таращащийся на неё, не такой уж и взрослый: одногодка или типа того. На нём удивительно новенькая болоньевая куртка. Кончик носа припухший от мороза. В ушах маленькие колечки-серьги, на голове — отсутствие шапки. Угольные волосы развеваются на злом ветру, падают на глаза. Он как-то неуклюже машет рукой, а Хару всё никак не может отледенеть: токсин страха всё ещё растекается по костям. Остаточный адреналин. Скоро пройдёт. Она хватает бархатно-нежную ручку покрепче, шагает с крыльца уверенно на наст тало-подмёрзшего снега. Идёт прочь от их маленьких владений. Королевства, владелица у которого теперь не одна она.

***

Саюри весело топает рядом, с нажимом давит на жухлую траву, провоцирует ещё более громкий хруст. Для неё эта прогулка — приключение. Детское, веселое, удивительно. Эта детская радость рождает мимолетную улыбку на губах старшей сестры. Саюри для Хару ярче солнышка. Идут долго. С одной стороны, удаленность от центра бешенная, хоть провинция не такая уж и большая: её можно обойти за час-полтора. А с другой, им с расположением повезло: пролегающие рядом пути в паре километров разветвляются и ведут к стоянке вагонов, которую называют простоем. В простой привозят вагоны в сортировку, позже распределяя по разным уголкам страны. Вагоны эти частенько набиты всякой всячиной: техникой, фонариками, тёплой одеждой, иногда медикаментами. Но это как повезет, конечно. И если тебя, конечно, никто не спалит. А везёт Хару почти всегда. Ведь кому придёт в голову мысль, что какая-то девчонка с окраины будет обворовывать армию. Ведь вряд ли хоть одна живая душа сунется на перепутье между ещё не остывшим после бомбежки Пусаном и этим маленьким захолустьем. Только если Хару. По правую руку ржаное поле, голое, блеклое, тут и там зияет оттаявшей землей на белом полотне, точно раны от пуль. По левую — стена голых деревьев и звонкий смех Саюри. Она перепрыгивает с одной шпалы на другую, в дутых сапожках с рисунком божьих коровок. Играет в классики, пока мимо мелькают скелеты ржавых вагонов. Из двустворчатых дверей на них таращится глубокая тьма. Хару тревожится, как бы в ней не затаились дикие животные. Ржавые, побитые войной вагоны, с гарью от огня и дырами от пуль, навевают тяжёлые воспоминания: их посеревшая вмиг квартира в Тэгу, потухщая улыбка, слезы, море слез. В один день они собрали вещи, сели в машину, а та навсегда увезла их из Тэгу. Вот и вся история. Тэгу потом разбомбили. А им выделили целый дом. За подвиги командира Кана. Так семья Кан и попала в Чхондон. Хару гонит болезненные воспоминания прочь. Они с Саюри тормозят у свежевыкрашенного грузового вагона, который пригнали, должно быть, ещё утром. Не то чтобы Хару не чувствовала угрызения совести за то, что ворует у собственной страны, но… на войне как на войне. И если ты сам о себе не позаботишься, то никто другой этого и не сделает. — Я поручаю тебе очень ответственное задание, — заговорщицки и очень серьёзно говорит Хару, — постоишь на карауле. Если увидишь кого-то, стучи вот так, — замёрзшие костяшки бьют такой же замерзший металл быстро дважды, — поняла? Грибок с глазками-бусинами делает кивок, отчего её шапка падает чуть ли не на нос. Хару достаёт из рюкзака фонарик, найденный совсем недавно в таком же вагоне, трясёт им, отчего лампочка мгновенно вспыхивает автоматически. Уже было ставит правую ногу на подножку, цепляясь за боковую ручку двери, но её останавливает тихий вопрос: — … а кто на карауле стоял до меня? — Приходилось смотреть в оба. А уши держать востро. А затем она исчезает во тьме вагона. Хару привычно осматривает ассортимент, любезно предложенный армией сегодня: куча с телогрейками. Негусто. С разочарованием Хару подмечает, что консервов сегодня нет, а им бы они ой как пригодились. Не то чтобы семья Кан голодала: городку довольно повезло по сравнению с Пусаном, но именно из-за последней атаки японцев на Пусан вся продовольственная логистика приостановлена. А когда сообщение наладят — черт знает. Полки магазинов пустеют быстро. Желудки жителей тоже. Да и вообще, лучше всегда готовиться к худшему. Хару кладёт фонарик на пол и озябшей рукой хватает парочку пакетов с самым маленьким указанным размером. Пытается впихнуть одежду в рюкзак. Взгляд вдруг падает на деревянные ящики, засыпанные телогрейками. Любопытство побеждает, ведь, возможно, именно там может оказаться провизия. Хару сметает пакеты, точно снег, смахивает слой пыли, под которым чёрной краской выведены печатные цифры. Заколочен. Но Хару это не остановит. В рюкзаке старенький гвоздодёр, с ним ей раз плюнуть с таким разделаться. Принимается за работу, выдергивает гвозди из своих гнездышек. Забывает про всё на свете. Гвоздь за гвоздём со звоном падает на жестяной пол вагона. Двойной стук маленького кулачка не слышно. Добраться до содержимого — вот единственное, что важно. Затаив дыхание, толкает крышку, и так и не может вдохнуть. Белый пенопласт оголяет холодный металл увесистых пистолетов. Хару практически всегда везёт. А сегодня ей улыбается сама удача. Радостный трепет быстро стихает, когда до слуха всё же доносится двйоной стук. Стучит Саюри давно. Кто-то идёт. Хару быстро выталкивает из рюкзака один из пакетов с телогрейкой, прячет там пистолет, и судорожно пошарив под слоем пенопласта рукой, ещё находит и тяжёлые коробочки с магазинами. Она может позволить себе взять только одну, что и делает, проталкивая в рюкзак. — Хару, кто-то идёт… — хнычет из-за двери Саюри, и сердце пускается в бешенный галоп. Виски пульсируют, не чувствующие руки хватают Саюри за подмышки и затягивают вглубь вагона, красные сапожки с рисунком из божьих коровок скрываются во тьме. Хару задвигает двери, не успевает разглядеть размытые фигурки вдали и молится, чтобы это были случайные прохожие. Вероятность чего крайне мала. На простой редко кто заглядывает. Может быть они и не станут ничего проверять, а когда уйдут, она с Саюри сможет скрыться. Но, как говорится, надейся на лучшее, готовься к худшему. Остаётся только накрыть ящик крышкой, завалить его пакетами, создать видимость того, что всё, как было. Спрятать рюкзак с краденным добром и надеяться, что солдаты сжалятся над «голодающими сиротами», забравшимися сюда в поисках еды. Девушка выключает фонарик и прижимает Саюри к себе, отсчитывая секунды до позорного разоблачения. Десять, девять, восемь, кажется, эти секунды колоколом звенят в голове. Семь, шесть, пять, четыре — в горле пересыхает. Три, два — тьму разрезает полоска света между открытой дверью и стенкой вагона. Один - — Тук-тук… есть здесь кто? — голос с звенящими в нем весёлыми нотками прокрадывается в самую суть существа Хару. Знакомый голос. Низкий. Бархатный. Звучащий всегда почти театрально, — или только крысы?..

***

бродячие псы не умеют лизать ладони, они скалят зубы и откусывают носы.

— Давно не виделись… — Глаза плохо видят лицо незваного гостя, но зато отчетливо фиксируют силуэт, безошибочно его распознают. Его Хару где угодно узнаёт. Глаз научился замечать опасность издалека. Ещё Хару мысленно видит, как в карих глазах вспыхивает безумный огонёк. Молодой человек смакует, как мёд на языке, и на три слога дробит её имя, — …Кан-Ха-Ру. На каждом сердце замирает. Хару всеми силами пытается удушить дрожь, погасить, не дать плечам встрепенуться, рукам затрястись. Глаза впиваются в тёмную фигуру, рядом с которой тут же вырисовываются две других. Хару шевелит пересохшими губами, не давая голосу дрогнуть. Шакалы чуют страх, и такого удовольствия им она не доставит. Собирается с духом, встаёт, толкает сестру за себя. Хватает рюкзак, вытягивает спину в ровную струнку. Хару не раз подмечала, что если внешне притворяться уверенной, внутренне себя тоже можно почувствовать увереннее. Хоть её и загнали в угол. Да и особенно не хочется, чтобы Саюри видела, что её бесстрашная старшая сестра перед тремя мальчишками тушуется. Тэхён делает от вагона шаг назад, позволяя блеклому свету омыть своё лицо. Взгляд меняется. И Хару остаётся изучать эту маленькую перемену, гадая, что она означает на этот раз. Тэхён непредсказуем. Очень. По большей части, он холоден, безучастен, иногда даже кажется, отстранён от всего, что происходит вокруг, запирается в глубоком шкафу где-то глубоко в своей голове. В такие моменты он просто бродит незаинтересованным взглядом по всему, изучает. Но, бывает, темень его глаз вспыхивает пожарами. Хару обычно с тихим ужасом замечает эту маленькую искру и нутром чует — «жди беды» — скоро разгорится. В такие моменты Тэхён придумывает что-то новое и изощрённое, очередной способ помучить того, кто слабее, так, забавы ради. Но Хару, кажется, впервые видит его сбитым с толку. Саюри, должно быть, обломала все его планы и моментально нагнаивающиеся идеи о том, как бы ещё насолить Кан Хару. Именно этим Ким Тэхён и занимается последние несколько лет. Хотя, Хару — далеко не единственная его игрушка, которую ему так нравится мучить. Таких несчастных в его зверинце предостаточно. Но Хару для него — вишенка на торте. Не то чтобы ей доставалось больше всех: её его шайка от скуки не поколачивала до потери сознания, как остальных, но вот способы, которыми Тэхён высасывал из неё душу, были действительно изощрёнными, в больном смысле гениальными. Всё начиналось с вполне безобидных подножек в школьных коридорах, «случайно» попадавшей на неё еды и напитков в столовой, затем перешло на короткие спуски с лестницы в один толчок в спину, во время которых Хару то и дело рисковала свернуть шею. Почувствовав вкус крови, её крови, Тэхён захотел большего: скручивал кожу на руках крапивой, сдавливал шею до синих отметин, со всей силы впечатывал в стены, почти вышибая хребет из тела. Ему это приносило невероятный кайф, а Хару — слёзы. Её слёзы он любил больше всего и ради чего вытворял все эти вещи. День без слёз Кан Хару — бесцветный день. Безрадостный. Бесмысленный. День, когда они расцветают у её глаз — отличный день. Наоборот, наполненный смыслом. И даже трава в такие дни зеленее, а солнце ярче. Только если по первости Хару действительно плакала, то потом повзрослела, поумнела, дала себе обещание никогда больше при нём не плакать. Как бы больно ни было, с какой бы силой он ни скручивал кожу на запястьях, какие бы синяки ни оставались на шее. Такого удовольствия она ему не доставляла. Его вымораживает её высокомерие до мозга костей, непроницаемый взгляд. Тэхёну нравится в глазах других видеть ужас и страх. А она смотрит так, будто лучше его, будто он не достоин даже дышать с ней одним воздухом. До скрипа зубов бесит вечно прямая осанка, отчего каждый её позвонок хочется раскрошить в своих ладонях. Довести Кан Хару до слёз — Тэхён считает своей священной миссией. Сейчас Хару наблюдает за внутренней борьбой в глазах напротив. В мыслях надеется, что Саюри станет для него смягчающим обстоятельством. Женщин, стариков и детей не бьют. Так ведь? К первому Хару, конечно, пока еще не относится, но вот Саюри — дело другое. И хоть какие-то крохи человечности у этого ублюдка должны быть, так? Но холодные тёмные радужки вспыхивают пожарами. Человечность в битве проигрывает. Хару сжимает руку Саюри ещё сильнее, прикидывая шансы на побег с пятилетним ребёнком и рюкзаком наперевес от троих рослых парней. В её подсчётах они равняются нулю. — И что же ты тут делаешь? Ещё и не одна, а с… такой крохой? — Тэхён пробегает взглядом по лицу Саюри. — Привет! — Меня зовут Саюри, — Говорит она. Хотя Хару чувствует, как сильно младшая сжимает её руку от страха, но готова ей медаль за отвагу выдать. Старшие мальчишки её, ясное дело, настораживают. Да и вид у них, в общем-то, не самый располагающий: дикие, странноватые, кожаные или джинсовые куртки на меху, кое-где драные, то ли потому что так задумывалось изначально, то ли потому что порвали их, ползая по каким-нибудь канавам или заброшкам. Джинсы выглядят не лучше. На рейках тяжелые цепи, на руках браслеты. (Тэхён такими любит перекрывать воздух кому-то из своих жертв). Волосы растрёпанны. У Юнги они ментолово-ядерные, пожённые (и где он только находит краску?). Губы подбиты, на впалых щеках ссадины, да синяки. Свора диких, плешивых собак. — Приятно познакомиться, Саюри, — голос Тэхёна притворно-сладкий, непривычно тёплый, отчего Хару передёргивает. Больше всего она терпеть не может его театральность. Притворство. В голове Хару начинают работать шестерёнки, щёлкают и формируют мысль: Тэхён задумал что-то недоброе. И просто так она отсюда не уйдёт. — Пойдём Саюри. Нам пора, — Хару старается звучать твёрдо. К удивлению Хару Тэхён улыбается почти по-доброму и, обхватывая большими ладонями Саюри за талию, спускает малышку из вагона на землю. Красные сапожки с божьими коровками касаются мерзлой земли. Хару спрыгивает следом. Собирается идти, но путь преграждает рука Тэхёна, коснувшаяся железной стенки вагона. Хару зажата между ним и юношей. — Тебя попрошу остаться, — почти весело проговаривает он, пока у Хару кровь в венах стынет. — Саюри… — тихо выдавливает Хару, пытаясь пробиться сквозь пучину тьмы в его глазах, найти хоть какой-нибудь отблеск света. — Саюри пойдёт домой. Одна. Ты ведь помнишь дорогу? — Тэхён поворачивается к малышке, и его голос мгновенно теплеет. Оттаивает, как снег весной. Располагает. И пятилетняя Саюри, конечно же, сделает всё, что скажет по её мнению «красивый» (а Хару знает, что его она посчитает несомненно красивым) мальчик, — просто иди по рельсам, не сворачивая, и они приведут тебя домой. — Хару… — Саюри обращает свои огромные карие глаза на старшую сестру, ждёт одобрения. Должно быть, она теряется и недоумевает из-за того, что человек с добрым голосом и красиво улыбкой удерживает в ловушке своих рук её сестру. Ситуация, прямо-таки, неоднозначная. — Хару обещала мне помочь с кое-чем. А обещания ведь нужно держать. Хару тебе не говорила? — его голос по-прежнему тёплый, но вот сейчас он стоит к Саюри спиной, а к Хару лицом, и она прекрасно видит, как его искажает ирония, слышит нотки сарказма. Он обдаёт её румяную от мороза щёку горячим дыханием, шепча так, чтобы слышала лишь она. Со злостью, — ты ведь не хочешь, чтобы маленькая Саюри видела, как мы развлекаемся? У Хару из-под ног земля уходит, она падает во тьму. А солнце как ни странно выходит из серебристых облаков, освещает собой прекрасный февральский день. День, который может запечатлеться в памяти маленькой Саюри как нечто ужасное. Такое допустить нельзя. — Иди, Саюри. По рельсам, как мы шли сюда. Ты не потеряешься, — Хару откидывает руку Тэхёна, показывая, что всё в порядке, — я правда обещала. — Кивает. Она лжет. У Тэхёна это выходит куда лучше, правдоподобней. Но допустить то, чтобы Саюри увидела, как над её сестрой, примером для подражания, лучшей во всём, измываются школьные хулиганы, допустить не может. Обводит глазами лица своих мучителей: Тэхён лучезарно улыбается Саюри, Юнги зубами стучит по чупа-чупсу, Джин руки в карманы пальто спрятал. Гаденькие ухмылки давят. Саюри кивает, и большая шапка вновь падает на глаза. Девочка разворачивается, и маленькими быстрыми шагами удаляется. Божьи коровки улетают. Тэхён ещё какое-то время, красиво скалясь, провожает взглядом крохотную фигурку. А когда она оказывается достаточно далеко, хватает концы шарфа Хару и длинными пальцами медленно завязывает их в узел. Осторожно, деликатно. Почти заботливо. — И что же привело тебя сюда? — Деланно ласково говорит он. Но Хару-то знает, что ласковость эта и тепло — сущий обман, — и что же ты делала там… внутри? — Что она ещё могла там делать? Военный вагон обчищала, — Юнги рывком стягивает с плеч Хару рюкзак, — посмотрим-ка, что там, а? Хару дёргается всем телом, пытается барахтаться в руках Тэхёна. Паникует. Ведь под стопкой телогреек на дне её рюкзака вместе с гвоздодером покоится холодный металлический и чертовски опасный пистолет. Хару с ума сходит от мысли о том, что будет, если эти паршивцы его найдут. Но Тэхён ей и пальцем пошевелить не даёт, затягивая узел на шее сильнее. Заботливо душит. — Не дёргайся, — рычит он, — время идёт, а Кан Хару не меняется, да? Всё рыскаешь, как крыска, везде? — Там только одежда, — цедит она сквозь зубы, холодно наблюдая за тем, как мятноволосый расстёгивает молнию рюкзака и шарит рукой в пакетах с телогрейками. А у самой сердце стучит так, что даже через наждачно-шершавый драп пальто, кажется, слышно. — Ты знаешь, что воровать у армии, всё равно, что её предать? — Тэхён продолжает свою игру, ещё больше затягивая шарф. Дышать становится тяжело. Она неотрывно смотрит в его тёмные глаза. Следует за безумным огоньком, плавающим отблеском солнца в них, и тонет. — Так ты, выходит, страну предаёшь? — Тэхён шипит приближается к её уху и шепчет. Страшные слова предназначены только ей, — все предатели должны умереть. Шарф обнимает шею слишком сильно, в глазах темнеет. Тэхён так близко, что даже морозный воздух начинает пахнуть им. Лимоном и сигаретами. Хару наверняка знает, что так пахнет страх. — Только телогрейки, — грустно вздыхает Юнги, и Хару расслабляет напряженные плечи. Мину не хватило мозгов залезть в один из пакетов, в который она второпях засунула металлического монстра. — А может нам проверить, что она ещё хотела оттуда спереть? — Джин роняет голову на правое плечо, острое из-за подклада пальто, вглядывается в открытые двери вагона, приглашающий войти. Они слишком близко. — Ну только если проверить… — Тэхён криво ухмыляется, ослабляет хватку. Юнги запрыгивает в вагон, и из его глубины слышится снежный шелест пластиковых пакетов. Он в разные стороны разбрасывает их по полу. На самом деле, эту троицу Хару за глаза называет падальщиками, ведь они бы вынесли оттуда гораздо больше, чем она. Уж очень походят на стаю вшивых гиен, бродячих по оврагам и пустырям, оставленным поселениям и заправкам в поисках добра. И хотя она занимается чем-то похожим время от времени, в один ряд с ними себя поставить не может. У неё ведь цели благие. Это для себя. А не для того, чтобы потом это все продавать. Тэхён улыбается, но на деле, показывает зубы в оскале. Похож на дикое животное, загнавшее маленького зверька в ловушку. И какая удача, сегодня на обед его любимое блюдо — слёзы Хару. Если, конечно, он хорошенько постарается. А он ведь постарается. — Ну так… на чём мы остановились? Руки Тэхёна поспешно соскальзывают с шарфа, сам парень падает на талый снег. Хару быстро ослабляет злосчастную шерстяную петлю на шее, пытается понять что произошло. Перед ней большие, почти чёрные глаза, наивно-детские. Кончик носа будто мороз ущипнул. В ушах маленькие колечки звенят. И откуда тут взялся? Зрительный контакт грубо прерывает Тэхён. Он в ярости сшибает парнишку с ног, направляя свой кулак ему в лицо. Незнакомец падает на землю, разукрашивает снег кровью. Пару мгновений они напоминают клубок ниток. Прихвостни Тэхёна тут же скручивают руки незнакомцу. Отчего, с одной стороны, Хару выдыхает: Юнги выскользнул из вагона, бросив своё занятие. А вот для парня это не так уж хорошо. Совсем не хорошо. — Ты ещё кто, нахрен, такой?! — Тэхён с ног до головы разглядывает поверженного парнишку, возвышаясь над ним, заслоняя собой солнце. Парень, должно быть, вынырнул из-за вагона, придя на стоянку со стороны поля, а не леса, поэтому его появление — неожиданность, иначе бы заметили. Хару мысленно его проклинает: «и зачем полез?». В силу того, что он мальчишка — достанется ему куда больше, чем ей. К девчонкам шакалы ещё более-менее снисходительны. А вот пацанов не щадят. — Смотри-ка какая курточка… — Юнги хватает плечи болоньевой, поблескивающей куртки и тянет вверх, заставляя не успевшего опомниться парня сесть. Кукольные губы искривляются в мерзкой ухмылке, — ничего такая… Почти новая… поносить дашь? Юнги хрипловато хохочет. Безразличные глаза вспыхнули жаждой и жадностью, жестокостью. Часто он — безликий наблюдатель, но когда Тэхён спускает его с цепи по команде «фас», он и не прочь размяться, причём подходит к делу как искусный художник, разбрасывая фиолетовые синяки и гематомы с мазками крови по телам несчастных. А спускает с цепи его Тэхён часто. И сейчас Хару молится всем богам, чтобы сегодня Тэхён оказался достаточно благосклонным и держал свою шавку при себе. Парнишка отдёргивает руку, болон выскальзывает из бледных паучьих лап-пальцев Юнги. Дергается, хочет вырваться из хватки парней, но тяжелый ботинок Тэхёна приходится бедолаге прямо по носу, отчего тот валится спиной на землю. По бледной коже алая струйка течет, пачкает серебристую ткань. Хару не удерживает вскрик, и тут же об этом жалеет. Видит улыбку Тэхёна, которая проявляется на его губах моментально. Крики — почти так же хорошо, как слёзы. Эта реакция приносит какое-то извращённое удовольствие, и ему немедленно хочется повторить. Услышать ещё раз. И потому он пинает поверженного ещё и по животу, наверняка задевая рёбра. Парень пытается закрыться, сворачиваясь эмбрионом и откашливаясь от боли и крови. Но в этот раз Хару не кричит, и это даже разочаровывает. — Погеройствовать решил? — глумится Тэхён. Присаживается на корточки рядом с пареньком, берёт его за ворот куртки, заставляет подняться на согнутых локтях, спрашивает, — — И действительно, откуда же ты тут взялся… — Тэхён саркастично выплёвывает, — …герой? — Может из соседней деревни? Дайджу? Деджо? Квачхон? — Джин тоже изучающе смотрит на паренька, доставая из внутреннего кармана пачку сигарет. Он прикуривает одну, тут же затягиваясь. Как самый старший, он знает всю местную шпану из соседних поселений в лицо. Джин — человек довольно компанейский, несмотря на весьма ублюдочную сущность, и успел обрасти множеством связей. Язык подвешен, смазливая мордашка кого угодно очаровать может. Да, Джин — подонок каких поискать, но даже Хару признает, что подонок он весьма симпатичный и сговорчивый, — Но я его рожу что-то не припомню. — Стареешь, дед. Склероз на пороге, — Юнги забрасывает руку на широкое плечо хёна, раскусывает чупа-чипс с громким хрустом. Акулы чуют каплю крови за километр. Так вот сейчас Юнги очень напоминает Хару акулу. — Ты не отсюда, — констатирует Тэхён. Он намного более наблюдательней, чем Джин. Прозорливые глаза сразу фиксируют слишком уж хорошую одежду, проколы в ушах, стрижку, какой ни у одного мальчишки в округе нет: в Чхондоне и в близлежащих провинциях волосы мальчишек скорее напоминают отросшие патлы, подстриженные тупыми ножницами, — … но откуда тогда? Новые лица в деревне равняются снегу в июне и полярным медведям. Тут все друг друга в лицо знают. — Всё тебе расскажи, — Парнишка улыбается. Выходит так по-ребячески. Показывает ряд окровавленных зубов, которые чем-то походят на кроличьи. Тэхёна улыбка не радует, в ней он находит повод проехаться кулаком по челюсти. Пацан от этого удара обратно валится назад. — Тэхён, прекрати, — её голос твёрже земной тверди, только смысл? Тэхён её не послушает. И Хару остаётся выдавить из горла то, что никогда бы она ему не сказала, ни за что на свете, ведь проще сдохнуть. Тихое, едва слышимое, — Пожалуйста. Но до уха парня это слово всё же долетает. Хару стоит и ждёт, сработает ли. Тэхён поворачивает пшеничную макушку. Он глядит на Хару непроницаемым взглядом из-под чёлки, и ещё мгновение она не понимает, что должно произойти. А затем, по оскалу Хару догадывается: она вновь совершила ошибку. — Заступаешься? Надо было стоять и молчать. Игнорировать, как обычно. — Как-то больно слащавой выходит сказочка, нет? Может, добавим ещё немного крови, для яркого сюжета? Юнги, ты что об этом думаешь? Мин ухмыляется, прикусывает нижнюю губу. Звенят цепи, с которых спускают злого пса. Он направляется к распластавшемуся на земле мальчишке, но останавливает его, как ни странно, голос Хару. Не Тэхёна. — Скажи ему отойти, — как же чертовски сложно ей заставлять ни голос, ни руки, держащие холодную сталь, не дрожать. Свора злых псов напрягается, замирает. Пистолет тяжёлый. Рукоятка ложится в ладонь как влитая. Будто это судьба. Хару знает, что пистолет не заряжен. Но даже незаряженный, он всё ещё устрашающий. Но ожидаемой реакции не возникает. Его глаза разгораются ещё большим огнём. Пожары целиком поглощают. Её смелость и напускной грозный вид вызывают сначала лишь усмешку, а затем настоящий гортанный смех. Почти животный. Парень отпускает ткань чужой куртки и встаёт. Приближается к ней, и с каждым шагом улыбка его постепенно тлеет, лицо становится суровым, безэмоциональным. Он совсем вплотную подходит, и рука Хару предательски дрожит. Секунда, и дуло пистолета утыкается прямо в лоб. Хару даже не дышит. Её жалкий приём не сработал, остаётся только корить себя за свою же опрометчивость. Но пути назад нет. — И откуда же у тебя такая игрушка? — Тэхёна ни капли не напуган. — Отцовский, — наглая ложь с потрескавшихся от мороза губ. «Главное не отводить глаз», шакалы чуют страх. — Ну так стреляй, — бросает совершенно будничным тоном. Она снимает пистолет с предохранителя, зная, что патронов в магазине нет, надеясь, что хотя бы это его немного припугнёт. Но Тэхён даже не дёргается. Не моргает. — Ну же, чего встала? — он накрывает её руки, держащие рукоятку, своими. Тут же происходит химический ожог: пальцы у Тэхёна холодные. Ледяные. Кислотные. Указательный палец ложится поверх её, на курок. И хоть внешне этого было не видно, но сейчас Тэхён своими руками чувствует дрожащую слабость Хару. — Стрееее-ляяяяй, — медленно тянет он, как жвачку, ухмыляясь. В голову Хару закрадываются лишь две мысли: либо Тэхён знает, что пистолет не заряжен, что всё это лишь жалкая попытка его спугнуть, или ходит по краю под руку с самой смертью в каком-то своём приступе сумасшествия. Указательный палец давит на курок, и Хару даже не успевает вскрикнуть. Сердце обрывается. Ничего не происходит. За щелчком следует тишина, которую после режет бархатный смех Тэхёна. — Упс, не заряжен, — с театральной грустью констатирует он, — Убери ёбанный ствол. Он отталкивает руки Хару в сторону, и те ветвями кренятся к земле. Цедит лимонные (из-за жвачки?) слова сквозь зубы, — Это меня не пугает. Кроме того, когда хочешь снести чей-то котелок, то в обойму нужно вставлять пули… это такие металлические продолговатые штучки… Если ты, конечно, не знала. Хотя откуда тебе знать, ты и стрелять-то… Металлическая рукоятка въезжает парню в челюсть. Хару лицезреет его пшеничную макушку, потому что Тэхён наклоняется от удара по инерции, видит, как по снегу разлетаются в узоре алые бусины. Его кровь. Всё её существо знает, что это ей дорогого будет стоить. Но сейчас не может не насладиться кровавым бисером под ногами. Красиво. Эти мысли пугают. Она что, действительно восхищена видом его крови? — Не заряжен, но им все ещё можно снести чей-то котелок. — Крыска осмелела. Похвально, — Тэхён упирается руками в согнутые колени и смотрит на Хару снизу-вверх с улыбкой, оголяя окровавленные зубы. На медовой коже уже виднеется ссадина. Тэхён выпрямляется, и кажется, не собирается предпринимать никаких действий. Он ещё раз бросает ненавистный взгляд на пятого и хорошенько поколоченного участника стычки, который уже очухаться и подняться с грязной земли. — Что эта гадина себе позволяет? — Юнги точно лает, — Её бы проучить по-хорошему. — Или по-плохому, — Добавляет Джин. Тэхён ещё пару мгновений изучает лицо Хару, принимая решение. Судьба сегодня благосклонна: — Позволим убогим насладиться триумфом, — Тэхён напоследок улыбается, вытирая кровь рукавом старой куртки. В душе Хару знает: если сейчас её дерзость сошла ей с рук, то обязательно аукнется позже. Если её не достигнет карма, то это обязательно сделает Тэхён. И будто подтверждая её мысли добавляет многозначительное, — — …сегодня. Его смех наполняет прозрачный воздух. Три фигуры чуть мнутся на месте, а потом направляются в сторону пролеска. Юнги, проходя мимо неизвестного бросает в него палочку чупа-чупса, в ухо хрипит, медово смеясь: — Курточку прибереги. Шакалы уходят прочь.