последняя весна нашей юности

Хару ещё несколько мгновений провожает взглядом спины злых бродячих псов, игнорирует присутствие кого-то ещё, прыгает обратно в поезд. Дело нужно до конца довести. А то вдруг им приспичит вернуться. А там, в поезде ящички с пистолетами. — Что ты делаешь? — Мальчишеский голос раздается из-за спины. Надо же, ещё не уперся. — Шёл бы ты домой, — Ворчит Хару. Хару достает гвоздодер, обратной стороной которого научилась забивать гвозди. — Мне кажется, «спасибо» звучит немножечко по-другому, — голос мягкий, как дольки абрикоса в джеме. — За что? Тебе разбили лицо и, наверное, сломали бы пару ребёр в придачу, если бы не я. Это ты мне должен «спасибо» говорить. Незнакомец шмыгает носом. Думает. Молчит. А потом выдает. — Ну, спасибо. Ну ты и безумец, парень. Хару ждет, что он, наконец, уйдёт, но в поле зрения появляются чужие ботинки. Незнакомец присаживается на корточки, и Хару наблюдает за тем, как длинные пальцы ловко собирают разлетевшиеся в стороны гвозди. — Дай помогу, — парень забирает из рук Хару гвоздодёр. Юноша принимается сам закрывать ящик, вбивая гвозди плоским концом инструмента. И через плечо бросает, — вдвоём огребать лучше, чем в одиночку, кстати. Когда горе-спаситель заканчивает с ящиком, про который он, к счастью, не задаёт никаких вопросов, они приводят всё в более менее божеский вид, складывают пластик пакетов ровными стопками. Напоследок убедившись, что в вагоне больше нет никаких следов наглого вторжения, они захлопывают створчатые двери грузового вагона. Про себя она молится о том, чтобы Тэхёну не взбрело в голову вернуться сюда ещё раз и добраться до ящиков. Или кому-то из его свиты. Падальщики ни за что не оставят свою добычу. Падальщики всегда возвращаются.

***

Какое-то время они бредут по рельсам молча. Февральское солнце быстро тускнеет, возвращая небу его привычные серые краски. Так же быстро мрачнеют и мысли Хару: прокручивает в голове такую неожиданную стычку с Тэхёном, пытаясь угадать, какой же будет месть. — Как тебя зовут? Назойливый, как муха. Бесит. — Никак, — Огрызается. Меньше знает, крепче спит. Меньше видится со сворой злых дворняжек. — Хорошо, никак. Приятно познакомиться. Я — Чонгук, — он начинает прокручивать в голове всевозможные девчачьи имена, которые ему только доводилось слышать. Суен, Чиен, Джаин, Лин, Хонг…но поток мысли резко обрывается чем-то незнакомым, непривычным, чужим: — Хару. — А? — переспрашивает. — Меня зовут Хару. — Красиво, — «Японское» — подмечает про себя он. И ещё: «наверное, не сладко ей приходится». А ей действительно порой приходится несладко. Тёмные глаза быстро пробегаются по светло-карим, открытым и округлённым, выступающему носу, а не приплюснутому, как у большинства кореянок, светлой коже. Ещё и высокая. Девчонка, вероятно, японка или, по крайней мере, наполовину. А быть той же крови, что и враг — ноша не из легких. — Что значит? — спрашивает он, ботинком на ходу пиная сухую траву, покрытую хрустящим настом. — Весна, — коротко бросает она, сильнее кутаясь в шарф, отчего слова её звучат немного глухо, — я родилась весной, поэтому мама назвала так. — Меня зовут Чонгук, — забывается, шмыгает носом, вытирает кровь рукавом практически новой куртки. — Означает «столп нации». — Ты уже говорил. Откуда ты здесь, столп нации? — Из Пусана, — он снова шмыгает носом. — Разве его не разбомбили под Рождество? — Хару всеми силами эти шмыги пытается игнорировать. Бесят. — Разбомбили. Но мы с родителями были не в городе, когда это случилось. Они военные и часто разъезжают по всяким базам, таская меня за собой. Повезло, можно сказать. Теперь вот снова закинули на новую точку. — Куда? — Хару внезапно оживает. Если семейка военных объявилась в их деревушке, то правительство открыло поблизости военную базу. Что может иметь катастрофические последствия, учитывая, с каким пристрастием враг с юго-востока уничтожает каждую из них. — В километрах ста отсюда, — так же удивленно отвечает Чонгук в рукав куртки. — Давно она здесь? — Разговор начинает напоминать допрос. С пристрастием. — Я… я не знаю… — он слишком поздно понимает, что, возможно, открыл военную тайну. Под присягой которую согласились хранить его родители. Но сказанное не вернёшь. Слово — не воробей. За информацию полагается награда. Она тянет его рукав вниз, распутывает один из оборотов шарфа, освобождённый конец кладёт ему в руку и подносит к носу. Мягкая шерсть обладает куда большей впитываемостью, чем болоньевая скользящая ткань. Да её и не так жалко, как дорогую куртку. Чонгук прижимает ткань к носу, и тут же срывается с места, вынужденный идти за девчонкой, ведь сам-то шарф всё ещё на её шее. Так они и идут, «прикованные» друг к другу. — Давай дружить, — внезапно говорит Чонгук. Лёгкое дуновение ветра колышет сосновую ветку, с которой тут же сыплются снежинки. Падая, они трепетно поблёскивают в золотистом свете и обрамляют прямые ресницы, путаются в чёрных, как смоль, волосах. — Тебе пять лет что ли? Даже моя младшая сестра так не говорит. А ей как раз пять. — Мне отправить тебе письменное предложение? Документальную форму? У родителей где-то завалялись образцы каких-то справок… Чтобы всё серьезно… — На кой оно тебе? — Хару пропускает мимо ушей неловкие шутки нового знакомого, — видел этих ублюдков? Будешь ошиваться рядом со мной, они и тебя в покое не оставят. — А что это за сволочи… и чего это они на тебя такие озлобленные? Да они, вообще-то, на всех озлобленные. На всех и на все. — Высокий и смазливый, в пальто — Ким Сокджин — с виду вполне безобидный, но гад до кончиков волос. Он старший. Всех тут знает. Чонгук хмурится, фиксируя все, что быстрым потоком срывается с насыщенных ягодных губ Хару. Делать это, одновременно глядя на то, как они движутся, довольно тяжело. Но Чонгук старается, переводя взгляд повыше, на глаза. — …Тот, что пониже всех, худощавый, но юркий, с таким видом, будто ему смертельно скучно, — Мин Юнги. — Иногда может казаться, что ему вообще на всё насрать, но ты не ведись. На деле, конченый отморозок. Любит втыкать перочинные ножи в руки и ноги своих жертв. — Ага… а ещё у него явный шопоголизм… А третий? — Чонгук спрашивает, потому что Хару на мгновение замолкает. У неё во рту пересыхает, и требуется время, чтобы слюной смочить горло. — Ким Тэхён, — зубы почти сжаты, — Самый отбитый из них. — И что же ты натворила? — Чонгук поспевает за девушкой, которая не замедляет шага. Рёбра противно болят, и наверняка, кожа на них завтра расцветёт насыщенным фиолетовым. Хару несколько минут молчит, и Чонгук даже думает, что ответа он не дождётся. Но она всё же отвечает: — … Они на всех озлобленные. Теперь и на тебя тоже. Подумай, оно тебе надо? Быть регулярно избитым? К концу школы от твоего симпатичного лица каша останется. — Думаешь, я симпатичный? — Чонгук улыбается. Улыбки не видно из-за шарфа, но отчётливо слышно в голосе. — …Из-за того, что вожу с тобой дружбу? — Ты случайно не из детсада сбежал? Неужели в Пусане так говорят? — Говорили, — мрачно отвечает Чонгук. — Извини… — она кусает потрескавшуюся нижнюю губу и украдкой глядит на мальчишку, — Клубничный джем любишь?

***

Хару до сих пор сомневается — правильно ли было приглашать Чонгука к себе домой. Но у него кровь из носа хлещет, а на челюсти расплывается синяк. Глаза по-прежнему наивно-детские. Поджав губы, наливает дымящийся кипяток в чашки, пока мама суетливо режет пирог, который сегодня испекла. С консервированными персиками, кстати. Как чувствовала. Разбитые губа и нос, да и парочка синяков на его лице никого не смущают: ни маму, ни самого Чонгука, у которого сейчас от глупой улыбки лицо вот-вот треснет. Впрочем, мама вообще редко замечает такие мелочи. После кончины папы она будто замкнулась в себе. Прошло пять лет, и она за эти годы вновь начала разговаривать, ходить на работу, печь пироги. Хару и этому рада. Он с интересом разглядывает скоромную кухню: старенький урчащий холодильник, выцветшие занавески на окне, с него талая вода течёт — кап-кап-кап — в пустой горшок для растений. (Заделать новые трещины ещё не успели). Кривенький гарнитур, и тот скромный набор кухонной техники, которым они располагали. Кухонька у семьи Кан маленькая, убогая, тихая, но Хару каждый её уголок любит, каждую трещинку в стене, засечки на косяке, по которым они с Саюри измеряют свой рост, каждый горшочек в крапинку для растений и круглый стол, за которым по вечерам ужинают всей семьей. Каждый квадратный метр всецело принадлежит сердцу Кан Хару. Со всей своей маленкостью, убогостью и тишиной. Мама ставит на стол банку клубничного джема и тосты. Эту банку Хару сочла достойной наградой для своего героя. Мама, к слову, необычайно довольная, почти счастливая. Глаза украдкой бегают по юноше. Хару знает, что оценивают. Она ворчит: — Хару, ты бы достала аптечку. Обработала бы раны. Все-таки заметила. Хару почему-то раздражается. Возможно, в силу возраста. Возможно, потому что ситуация в целом неловкая. Но слушается. Лезет за аптечкой в верхний ящик: хлипенький и косой. Не дотягивается, встает на носочки. Не помогает. Тогда аптечка сама вспархивает с полки, ложится прямиком в руки Хару. Не сама конечно. Чонгук помогает. Перед Чонгуком ставят лучшую посуду, чайный сервиз с родины мамы, который достаётся из кухонного шкафчика лишь по праздникам, джем, пирог. — Так что, вы говорите, произошло? — осторожно спрашивает мама как бы между прочим. Она отрезает кусок персикового пирога и кладёт его на тарелку Чонгука. — Подрался… с местной шпаной… — Чонгук морщится, когда вата касается уголка его губ, — вы не подумайте, я вовсе не из хулиганов… просто слово за слово, ну и вы знаете, как это бывает у мальчишек… Мама Хару кивает, пускает из фарфорового носика кипяток в его чашку. Изящно и элегантно, как учили в детстве. Пар с запахом бергамота вздымается к лицу. Чонгук с любопытством наблюдает за всеми приготовлениями и плавными движениями рук госпожи Кан. Морщится от внезапных жгучих касаний мягкой ваты к разломам кожи. Мама расспрашивает его про семью, Пусан, прошлую жизнь. В бой затем вступает Саюри, заваливая нового знакомого своими расспросами, порой нелепыми и слишком уж детскими: «самолёт или лодка?», «барби или пони?», «кимчи или броколли?», «динозавры или единороги?». Чонгук, кстати, выбирает лодку, пони, кимчи, динозавров. Когда они заканчивают, Чонгук благодарит госпожу Кан за гостеприимство и собирается уходить. Она же беззвучно стреляет в Хару глазами: «проводи!». Хару подавляет очередной приступ раздражения и выводит Чонгука в продолговатый коридор, где они надевают верхнюю одежду, а затем выходят на крыльцо. Морозец бодрит. Сознание еловыми иголками заполняет неловкость, колется, шебуршит. И она совершенно не знает, что сказать. Если она промолчит, то он просто развернётся и уйдёт, и будет как-то глупо. Прощание предполагает какой-то маленький разговор напоследок, но вот в голову не лезут никакие слова. Там одни еловые иголки. Колют. А сказать что-то надо. Первым говорит Чонгук — — Я рад. — Руки в карманы запускает, от мороза прячет. Переминается с ноги на ногу. Кончик носа мороз как минимум два раза успел ущипнуть. Добавляет, — Знакомству. — Из-за этого знакомства тебя сегодня побили. — Засахаренные губы немного кривятся. Чонгук переводит свои оленьи глаза на неё и без запинки говорит, на одном дыхании: — Даже если бы мне сломали каждую кость в теле, я всё равно был бы рад, что встретил тебя. Даже под пытками не пожалел бы, — Чонгук напоследок улыбается и добавляет, — теперь ты должна прийти ко мне в гости. Придёшь? И снова смотрит так наивно, по-детски глазами-бусинками. Точно Саюри, которая берёт с неё обещание о чём-либо. И как и Саюри, ему сложно отказать. И Хару в густую прохладу выдыхает, — — Приду.