последняя весна нашей юности

Ghibli - Soft Piano Theme

когда ты растопишь снега

души своей

слёзы мои ручьями станут

Солнечный свет запрыгивает в окно класса, лижет линолеумный пол, целует щеки девчонок и парней. Солнце в Чхондоне — явление редкое. Весна будет теплой. А за ней, возможно, ещё более тёплое, жаркое лето. Лето Тэхён терпеть не может. Слишком душно, слишком влажно, сдохнуть можно. То ли дело весна — приятная, свежая, бодрящая. Отлично проветривает мозги, помогает изношенным лёгким дышать чуть более сносно, чем обычно. Изучающие карие глаза ловят солнечных зайчиков. Тэхён принял свою привычную позицию — наблюдателя. В такие моменты юноша даже не шевелился, в отличие от Джина и Юнги, у которых, кажется, по шилу в одном месте. — И какого хрена так рано припёрлись?! — Мелкие зубы Юнги постукивают по чупа-чупсу за щекой. В пальцах шуршит фантик. — Кто рано встаёт, тому бог подаёт, — сосредоточено говорит Джин. Он не отрывается от записной книжки. Ведёт какие-то записи, а вид серьёзный-серьёзный. — Возраст должен определяться знанием дедовских поговорок. Эта вот лет на семьдесят тянет, — Язвит Юнги. Джин отрывается от ежедневника. Он в кожаной коричневой обложке, а та вся в трещинках и царапинках. Светло-карие глаза в цвет кожаной обложки наполняются солнцем. Он глядит на поворачивающийся в пальцах Юнги розовый и мокрый от слюны леденец на пластиковой палочке, пока тот не исчезает в его рту снова. — Или пристрастием к детским сладостям. Эта вот тянет лет на шесть. Юнги скалится, Тэхён улыбается. Джин-хён чуть ли не единственный, кто может осадить Юнги. Тот вспыхивает, но быстро остывает. Переключает внимание. Тэхён следит за его взглядом, натыкается на паренька, долговязого, светящегося, искрящего. Тот сидит на парте посреди класса. Мочит дежурные шуточки парням, щебечет с девчонками, руками машет. Чон Хосок. От него как всегда много шума ни о чём. Вечный весельчак. Клоун. Не хватает улыбки, нарисованной красной помадой. Собирает вокруг себя толпу и очень любит внимание. Наверное, потому что война всех заставила забыть про радость и смех, а из него они бьют неконтролируемым ключом. — Когда ты ему уже признаешься наконец? — Скучающе говорит Тэхен. И даже Джин отрывается от своих записей и украдкой глядит на Хосока, травящего очередную глупую шутку стайке девчонок. И Джин и Тэхён давно в курсе того, что Юнги к парню неровно дышит. Сначала это был повод постебаться, потом обоим подколы наскучили, и оба забили на то, по кому сохнет Юнги. Пусть себе и дальше сохнет. Это иногда даже забавно. — В тот же день, когда признаешься Кан Хару, придурок. — Юнги бьёт в плечо, больно. Тэхёна передергивает. Но не от боли. Это привычная реакция на ненавистное имя. — В том, что хочу её прикончи… — Помяни чёрта… Она весенним ветерком врывается в класс, наперегонки с солнечными зайчиками. Любимая часть дня — наблюдать за тем, как Кан Хару входит в школьный класс. Карие глаза жадно ловят каждое движение. Ее появление сдувает с лица липкий слой скуки, с ресниц — сон. Сегодня она в чёрном платье с объёмным белым треугольным воротником. Как у девочек из японских аниме. Смело. В разгар войны с Японией. Но Кан Хару скорее всего нет до этого дела. Кан Хару поебать. Подол не скрывает коленные чашечки. Он думает о том, что хотел бы разбить их в крошку о твердый пол. Вислчные пряди перетянуты на затылке, остальные водопадом растекается по плечам. Не убрать их полностью — глупость… количество потенциально вырванных увеличивается с чудовищной прогрессией. Пока остальные девочки исправно носят школьную форму, она — форму сейлор мун. Пока остальные убирают волосы в хвост, она щеголяет локонами. Как всегда Кан Хару ни во что не ставит правила и порядки. Законы ей не писаны. И никогда Кан Хару не снизойдет до простых смертных со своего пьедестала. Её мать вроде работает швеёй на фабрике в ближайшем крупном городе, до него час езды на автобусе. Часто привозит подарки своей дочурке, которые здесь, в Чхондоне, днём с огнём не найти. Платья, туфли, духи, банты для волос… всё это так разительно отличает Кан Хару от других девчонок. Она - белая ворона среди стаи чёрных птиц. И это бесит. Бесит, потому что иногда Тэхёну кажется, что Кан Хару собой в один день затмит даже солнце. Выскочка. На деле ничем не лучше остальных. Хуже. Тэхён определённо точно это знает. Придушить. Раздавить. Прикончить. — В голове бегущая строка. Как мантра. На него она даже не смотрит. Игнорирует факт его существования. Но это до поры, до времени. До очередного раза, пока Тэхён сам не заставит её на себя посмотреть, зажав в каком-нибудь углу. Ведь если он этого не сделает хотя бы один раз в день, то и сам начнёт верить в то, что его попросту не существует. Что его попросту н е т. Будто всего, что не попадает в поле зрения янтарных глаз Кан Хару, не имеет право на существование. Она быстрым шагом проходит в класс, кидает сумку прямо на парту. Вместо учебников из неё достаёт небольшую мыльницу с плоским объективом. Наверняка пленочная. Что-то быстро тараторит одноклассникам про поручение учителя, вроде фото для школьного альбома и прочую чушь, которую слишком тяжело разобрать, ведь Тэхён считает её вдохи и выдохи. Одноклассники во главе с Хосоком тут же реагируют, улыбаются, принимают дурацкие позы, начинают кривляться, показывать знак «мир», подставлять друг другу рожки. Она подносит камеру к лицу, прищуривает один глаз и делает несколько снимков. Затем начинает переводить объектив с толстой рыбьей линзой от одной парты к другой, фотографируя более застенчивых, тех, кто даже не отрывается от своих дел. «Будет здорово сделать несколько снимков в моменте…» — говорит, и чужое бездействие несильно отталкивает. Постепенно, очередь доходит и до Джина, который даже бровью не ведёт, зарылся в свой ежедневник. Скучающий Юнги, который всё ещё грызёт свой сраный чупа-чупс, показательно пялится в потолок, будто ему дико скучно. Затем объектив смотрит прямо в Тэхёновы глаза. Что ж, сегодня он в поле зрения Кан Хару попал. Сегодня он существует. И надо же, ему даже не пришлось хватать её за челюсть, чтобы не могла отвернуть голову, отвести взгляд. День определённо начался хорошо. Он не моргает, своим взглядом пробивает толстое стекло объектива. В саму душу хочет залезть. И кажется, у него это получается, ведь пальцы непозволительно долго зависают над кнопкой затвора. Но щёлок раздаётся, фото сделано, и Хару отворачивается. Звонок звенит. Теперь около сорока минут ему остаётся лишь лицезреть её макушку и чёрный бант, быстро становящийся ненавистным. С появлением учителя класс затихает, взбудораженный Хосок перестаёт сыпать шутками, слезает с парты, как виноватый щенок. Женщина средних лет колючим взглядом обводит класс. Тэхён с упоительным злорадством замечает, как тонкие губы её стягиваются в тонкую полоску, когда колючий взгляд доходит до Кан Хару. Кажется, сейчас на выскочку посыпется очередь замечаний, как обычно. Учитель не особо жалует свою ученицу: мало того, что является на занятия в непотребном виде, так ещё пререкается, до последнего отстаивает свою позицию, не боится открывать рот, когда не надо. Это Тэхёна тоже бесит — в этом они с учителем Ли солидарны. Кроме того, учителю не особо нравится японское имя девочки. Даже произносит его с неприязнью. И насколько знает Тэхён, неоднократно предлагала взять другое имя, корейское. От этих мыслей даже губы кривятся. Не может он её представить какой нибудь «Суён» или «Джугён», «Юной» или «Джихи». Совсем не то будет. К огромному сожалению Тэхёна замечаний не случается. И ей снова всё сходит с рук. Снова. Учитель сухо здоровается и таким же сухим голосом оповещает учеников о том, что у них в классе новенький. За стеклянным проемом в двери уже кто-то топчется. Внутри закипает дурное предчувствие. Дверь открывается и тут же захлопывается за плечами довольно высокого паренька. Тэхён узнает его по отпечаткам собственных кулаков на смуглой коже. Смоляные волосы падают на большие, глупые глаза. В ушах не одна пара дурацких серёжек-колечек. Да и улыбка у него тоже дурацкая. Из-за неё на зайца чем-то похож. — Представься, — просит учитель. Знакомый незнакомец становится перед классом и улыбается, оголяет выступающие передние зубы. Точно заяц. Его тут же хочется придушить. — Здравствуйте! Меня зовут Чон Чонгук. Позаботьтесь обо мне. Да ты не дрейфь. Мы непременно о тебе позаботимся, — демоны внутри улюлюкают, пока новенький несмело двигается между рядами, выбирая место. Зубы сжимаются и почти стираются в крошку, когда Чон Чонгук останавливается у парты Хару. Тэхён сам себе клянётся, что если новенький опустит свой зад на грёбаный стул, он разобьёт его лицо об её же парту. От уготованной участи его спасает одно быстрое движение тонкой руки и опрокинутая на стул сумка. И без того большие глаза испуганно округляются ещё больше, он дергает плечами, руки в карманы суёт, понурив голову, двигается вглубь класса. Занимает полностью свободную парту в конце, у стены. Тэхён быстро собирает учебники и тетради в кучу, хватает рюкзак, и шепнув Юнги что-то типа: «Вот щас и признаюсь. Очередь за тобой», перемещается вперёд. Пока учитель вырисовывает какие-то предложения на доске. По счастливому стечению обстоятельств место прямиком за Хару свободно. А вот рядом оказывается Бён Чхоль — весьма крупный мальчишка, которого Тэхён по-свойски называет «свинтус». Он тут же инстинктивно хочет сжаться до атомов, хоть и понимает, что Тэхён ему на уроке ничего не сделает. Всё-таки, назвать его тупым придурком нельзя. Котелок у Тэхёна варит очень даже неплохо. Да и не из тех он, кто будет над кем-то измываться в открытую. — Расслабься, свинтус. Я тут не по твою душу, — зло улыбается Тэхён, бесшумно хлопая парня по массивному плечу. И Бён Чхоль — далеко не единственный, у кого всё существо распадается на осколки от страха, от низкого бархатного голоса, от почти звериных глаз. Кан Хару слышит конечно этот голос. Девичья спина неизменно ровная. Мышка ушки навострила.        Пальцы неторопливо отрывают от тетрадного листа небольшой клочок, с характерным треском. Ручка выводит ровные буквы. Свёрнутая в комок бумажка летит прямо на парту Хару. Она медлит. Разворачивать бумажку не спешит. И даже, кажется, вообще не собирается. И чем дольше медлит, тем сильнее Тэхёну хочется разорвать её на кусочки, как тетрадный лист. Любопытство пересиливает. Удивительно ровные буквы начинают размазываться перед глазами от накатившего волнения: Снова спасаешь своего принца? Новый бумажный треск крошит тишину. Очередной комок белой птичкой приземляется рядом с запястьем. На этот раз она птичку не тронет. Пальцем не прикоснется. А потом в неё вновь летит клочок бумаги. И ещё один. И ещё. Бумажный снегопад. Она пишет ответ. Вполоборота поворачивает корпус, и даже не глядя, со слышимым всему классу хлопком ладони кладёт помятую записку ему на парту. — Кан Хару! — строгий голос учителя волной прокатывается по классу. Всё-таки сегодня замечаниями её не обделят, — ради приличия могла хотя бы подбрасывать свои записки незаметно. К директору. Вон! Хару даже не хочет пререкаться. Уйти из класса? Ей же лучше. Все лучше, чем сидеть прямо перед Ним. Покорно встаёт со своего места, отдергивает подол платья до коленей и гордым шагом покидает класс. Бумажная птица разворачивает свои крылья, оголяя в несколько слоев чернил выведенные три слова:       Пошёл к чёрту.

***

Тело какое-то невероятно лёгкое. В горит обида и гнев. Ноги несут совсем не в кабинет директора, а в сторону женской уборной. Чёрта с два она послушается эту молодую ведьму. Никогда ведь раньше не слушала. Вечные придирки, упрёки, замечания. От них Хару порядком устала. Это далеко не первый раз, когда учитель корейской литературы отправляет её в кабинет директора. И далеко не первый раз, когда Хару туда попросту не идёт. Лучше дойти до туалета, умыть лицо, вдохнуть-выдохнуть и через минут десять-пятнадцать вернуться обратно, сделав такой вид, будто её сейчас и вправду отчитали. Не раз уже такое проворачивала. За спиной скрипит дверь, и девушка направляется к ряду раковин. Над ними тянется узкое зеркало, в мыльных затёках и грязных пятнах, сквозь которые она пытается разглядеть своё лицо. Там горящие досадой глаза. Проржавевший местами кран скрипит, пускает струю ледяной воды, обжигает своим холодом, пронизывает до костей. Хару наклоняется, чтобы сбрызнуть лицо, не сильно расплескивая воду вокруг. Количество водных разводов здесь и так превышает всевозможные лимиты. Прохлада бодрит и остужает пыл. Хару выдыхает её остатки в свои ладони, протирает слипающиеся глаза и возвращается в исходное положение. Сердце тут же летит в бездну. В заляпанном разводами зеркале встречает тяжёлый уничтожающий взгляд. Карие глаза выжигают в ней дыру даже через одно только отражение. А при прямом контакте грозятся и вовсе вовсе в пепел. — Кажется, ты дверью ошибся. Это женский туалет, — Хару не тушуется. Снова претворяется храброй. — Кажется, ты тоже, — говорит Тэхён, беззвучно сокращая дистанцию. Не отводя пытливых глаз от отражения Хару, — Кабинет директора немного в другой стороне. Заблудилась? — А тебя никак тоже к нему отправили? Придушил кого-то прямо на уроке? Уж не бедный ли Бхён Чоль стал твоей очередной жертвой? — Как назло в руке нет тяжелого холодного пистолета. — Вовсе нет. Сегодня свинтус меня не интересует, — Тэхён приближается слишком близко, становясь прямо позади. Слишком близко. Перемещает своё лицо так, чтобы губы его оказались на уровне виска Хару, чтобы лимонный шёпот с примесью сигарет из них мог литься прямиком в левое ухо, — Я искал чёрта, к которому ты меня отправила. — Ад несколькими тысячами километров ниже. — Была бы такой же смелой три года назад… — Бархатистый смех резко стихает, слова обличаются в ножи, — Может, сейчас всё было бы по-другому. Его слова — копья (куда там ножи…), на острие яд. И попадая в Кан Хару яд расцветает под кожей яркой виной. — Но, увы и ах, — Тэхён театрально выдыхает, продолжая свою игру, — всё, что теперь нам с тобой остаётся сейчас — расплачиваться за свои ошибки. За тобой, кстати, ещё один должок. А вот и час расплаты. — … Совсем крохотный, — Тэхён кладёт подбородок на хрупкое плечо, поворачивая лицо к её лицу, так, чтобы левая его часть отчётливо виднелась в зеркало. Над линией челюсти пролегла небольшая ссадина, ещё не успевшая затянуться. Действительно крохотный след, который по сравнению с другими, периодически появляющимися на его лице, царапина. Но который он Хару ни за что не простит. Тэхён не прощает. — Видишь, что ты мне оставила? — Спрашивает наигранно. — Ты знаешь, во многих странах мира в древние времена за разные проступки наказывали соответствующими способами, в зависимости от характера самого проступка, так например, ворам отсекали руку, тем, кто рукоприкладствовал также калечили конечности, нанося побои. Вполне справедливо, ты как считаешь? Хару охватывает мандраж. Уже слишком знакомое чувство животного страха, прокатывающееся по телу липким холодком. Но даже несмотря на него, она проталкивает из пересохшей глотки ещё парочку слов: — Тогда тебе самому стоит оторвать обе. Хару буквально слышит щелчок в голове Тэхёна. Видит, как вечные льды в его глазах воспламеняются. Он резким движением открывает кран, окольцовывает цепкими пальцами тонкое запястье её правой руки и подносит под струю воды. Хару не сразу понимает, что вода - кипяток. Как только сигнал нервных окончаний достигает мозга, из горла Хару рвётся крик. Его Тэхён тут же душит своей левой ладонью. Прижимает её всем телом к стойке с раковинами, и из этого плена не выбраться, не вырваться. Вода разъедает эпидермис. Хару кажется, будто к ладони прикладывают раскалённое железо. Тело реагирует само по себе, самопроизвольно пытается вырваться из его хватки, но Тэхён держит крепко, и Хару сейчас больше похожа на рыбу, пытающуюся сорваться с крючка. С каждым мгновением кричать хочется всё громче, только даже этого Тэхён сделать не даёт. От собственной беспомощности и слабости в уголках глаз скапливаются жгучие слёзы. Беспрепятственно стекают по щекам, касаются чужой ладони, закатываются под неё, губы покрываются солью. Тэхён с ликованием ловит каждую слезинку в отражении мутного зеркала. Пункт «довести Кан Хару до слёз» можно смело вычёркивать из своего списка дел. День удался. Спустя несколько секунд, в которых уместилась вечность, он закрывает кран, выпускает измученное тело из рук. Делает шаг назад, разворачивая её к себе. Слабую, плачущую, униженную, со жгущей ладонью, на которой непременно выступят огромные волдыри. Взгляд Тэхёна цепляется за резинку для волос на левом бледном запястье. Он стягивает её, чему она даже не противится. Сдалась. Его холодные пальцы впутываются в волосы, совсем невесомо, призрачно. Непривычно. Они не вызывают приступ жгучей боли как обычно, когда он тянет чуть ли не за самые корни и врывает добрую их часть. Сейчас его пальцы быстро и ловко собирают их в хвост, а затем завязывают его резинкой. Почти заботливо по-матерински. Ещё никто, абсолютно никто, кроме мамы в далёком детстве, не собирал ей волосы. — Учитель снова будет ругаться, — в полтона объясняется Тэхён. Совершенно беззлобно. Дикое пламя в глазах потухло, в них дым от пожарищ. Хару трясёт. От того, что он вот так легко может сделать с ней что угодно. Обварить её кожу в кипятке? Легко. Заботливо заплетать волосы? Тоже легко. Наконец по помещению тихим эхом разносятся шаги и удаляющийся свист. Тэхён оставляет её наедине со всеми чувствами, кипящими внутри: обидой, гневом, ненавистью, презрением к самой себе. И слёзы, ранее катившиеся по щекам лишь аккуратными дорожками, превращаются в настоящие весенние ручьи.

***

Кан Хару как ни в чём не бывало рассекает лёгкой походкой воздух, движется по столовой ветерком, пробираясь сквозь студентов и ряды столов. Треугольный воротник платья дразнит, вздымается с каждым шагом. Да и высокий хвост делает ровно то же самое. Заплаканные глаза она прячет за непроницаемой гордостью. Искусанные губы в тонкой линии. Солёные дорожки на щеках наспех высохли. И даже бинтовая повязка не так сильно бросается в глаза. Ей Хару уготовала место в складках чёрного подола. Не сломленная. Но только на первый взгляд. Тягучие, как патока глаза, не единственные прилипают к крошечной фигурке. И словно самые чувствительные сенсоры это улавливают. Перехватывают другой раздражающий взгляд. Новенький топчется у разноса с едой, дожидаясь своей очереди, которая сегодня, кстати, километровая. Бесстыдно разглядывает ее. Понять не может, что это за девчонка и почему она так похожа на соседку, которую он встретил вчера. Соседка любезно наливала чай с бергамотом и предлагала клубничный джем. Соседка обработала ссадину на челюсти и предлагала шарф в качестве затычки для носа. А эта Кан Хару швырнула сумку на соседний стул, чтобы не дать присесть рядом. Интересное, получается, раздвоение. Неужели это очередная злая девчачья шутка? Чонгук прекрасно знал о переменчивости девчонок, их игры в «люблю-не люблю». Неужели Кан Хару такая же, как они все? Она такая красивая. Аж дыхание перехватывает. Совсем на других не походит. И дело даже не в платье, как у школьниц из старых аниме, тех, которые он смотрел ещё в детстве. Вчера она была такой же красивой — в драных (не по моде) джинсах и старом свитере. С растрёпанными и примятыми шапкой волосами она тоже красива. И дело не в японских чертах лица. Она будто оторвана от этого мира. Сама по себе. Далекая и одинокая. И Чонгук такой же. На факт того, что это потому, что она, возможно, изгой, Чонгук закрывает глаза. Для него она просто другая. Оторванная. Недосягаемая. Как Луна. Наверное, так обычно и случается: ты не можешь объяснить, почему тебе нравится тот или иной человек. Внутри просто щёлкает. У Чонгука щёлкнуло. — Хорошенькая, да? — Донгсится из-за плеча. Глаза у Чонгука становятся даже больше, чем были до. В голосе безошибочно узнаёт ублюдка с путей. Парнишку, который щедро прошёлся ботинком по его носу и рёбрам. Чонгук не робеет, — — Да. Очень, — Лыбится по-заячьи. А Тэхёну его зубы хочется вырвать все по одному и отдать обратно в мешочке. — Нравится? — Продолжает Тэхен. Сам по грани ходит, глаз от девчонки, обедающей в гордом одиночестве, не отрывает. И Чонгук так же честно и просто отвечает, — — Очень. Тэхен слышит, как собственная кровь кипит в венах. Звери на дне желудка скалятся, исходятся слюной. — Подойдёшь к ней ближе чем на двадцать метров, и я переломаю твои лапки, зайчонок. От угрозы по привычке бегут мурашки: вдоль хребта. Для Чонгука подобные выпады не в новинку. Он уже на таких озлобленных жизнью, бешенных, с пеной у рта, насмотрелся. Но он уже давно вырос. Он больше не маленький трусишка-Чонгук. — Во-первых, умник, площадь этой убогой школы этого не позволит, — Чонгук разворачивается к собеседнику лицом, — Бьюсь об заклад, если бы ты не был таким тупым, мог бы хотя бы на глаз прикинуть сколько метров вмещают классы. Кроме того, мы с ней живём по соседству, а дома находятся друг от друга в метрах восьми максимум. Так что без обид, но твоё требование я выполнить не могу. Тэхён молчит. Руки чешутся, втащить охота. Но это ж нерационально, как Джин-хен говорит. — Правую или левую? — ровным голосом спрашивает Тэхён. Таким же негромким. Таким же холодным. Чонгук на секунду теряется, что видно по огромным глазам, но быстро берёт себя в руки. — Ты не понял? Повто… Фраза грубо обрывается: чьи-то руки, холодные, цепкие, ложатся на плечи. — Значит, обе, зайчик? — Чей-то шёпот с хрипотцой и перчинкой льётся в ухо. Боковым зрением Чонгук улавливает мытное облако волос. Мин Юнги. Первая реакция — скинуть болючие пальцы с плечей, развернуться, да уйти. Но чуть ли не носом утыкается в чью-то грудь. Широкие плечи, губы пухлые, правильные черты лица. Ещё один оборванец с рельс. Вроде Ким СокДжин. Плеча вновь касаются, только уже намного грубее, резко разворачивают обратно. — Тебя разве не учили, что это невежливо — уходить, когда с тобой старшие разговаривают? — Рычит Юнги. — Что, сделаешь это прямо в столовой? Снова нужна будет помощь сошек, чтобы держали, пока ты бьёшь? — Чонгук кивает в сторону будто возникших из воздуха парней. В чёрных глазах плещется то, что Тэхёна дразнит, раздражает, будоражит — тупое бесстрашие, которое хочется размозжить подошвой своего ботинка, — А сам не справишься? - Чонгук не знает, что Тэхен сейчас с превеликим удовольствием бы пересчитал его ребрышки битой. В столовой становится тише. Все подглядывают на стычку. — Не будем превращать столовку в арену для драк. Для этого есть яма. — Вместо улыбки у Тэхена оскал. — Чудненькая идея. — Скучающее лицо Юнги в момент преображается, губы растягиваются в кривоватой ухмылке. Он в почти дружеском жесте закидывает свою руку на плечо новенького, — Затащим его в яму, там и посмотрим, так же он крут в деле, как на словах? Тэхён не спешит с ответом. За разворачивающимся шоу, кажется, уже следит пол столовой, а Тэхён наслаждается каждой его секундой. — Если наш зайчонок под себя не наложит от страха, — наконец отвечает он, — Ну что, не струсишь выйти один на один, а, зайчонок? Конечно же Чонгук не струсит. Он бы с ним ещё и вчера справился, если бы эти гниды не держали с двух сторон. А отказывать в поединке на глазах у почти всей школы он тем более не станет. Взять новенького на слабо оказалось так чертовски легко. — Что ещё за яма, и где она находится? — У соседки своей спроси. Тэхён, точно образцовый старший брат, кладёт свою руку на чонгуков затылок, притягивает к себе, точно младшего, шепчет, — — Так уж и быть, сегодня я позволю тебе к ней приблизиться. Пока ты вообще ещё можешь ходить на своих двоих, — сам Тэхён смотрит вовсе не на собеседника, взгляд направлен за плечо, впаивается в бледное лицо, в янтарные глаза. Про себя мысленно считает сколько раз Кан Хару на него сегодня посмотрела, — из ямы тебе выползать придётся. В следующую субботу. Я буду ждать тебя. А пока побегай немного, зайчонок.

***

Кан Хару всё это время следит за Тэхеном, который пока на вид очень мило беседует с Новеньким. Только вот картинка обманчива. Особенно, если дело касается Тэхена. Она смотрит, как длинные пальцы ложатся на затылок новенького… почти нежно, и в голове всплывает, как эти же самые пальцы осторожно завязывали на её шее шарф, бережно собирали её волосы в хвост. Те же руки примочили так много боли. Хару не обманывалась этими проблесками нежности в беспросветной жестокости Тэхёна. Но мысленно внесла это в его досье: потребность касаться. Иногда вот так — заботливо, невесомо, осторожно. А иногда совсем по-другому — жёстко, больно, обжигающе. Кстати, про ожоги. Рука чудовищно болит. Даже под толстым слоем заживляющей мази. Даже под слоем бинтов, которыми «любезно» перебинтовала её руку школьная медсестра. Вопросов эта тетка, к счастью, не задавала. Новенький уверенно лавирует между столами, сокращая дистанцию между ней и собой. Пластиковый поднос с не особо роскошным набором блюд и продуктов с мягким стуком касается стола. На нем рис, до невозможности острые кимчи, пропростки, бобы, тофу. Пресный обед для пресных детишек. — Это прикол такой, да? — Чонгук не спрашивает разрешения присесть, просто садится. — А спросить, не занято ли здесь? Вдруг я кого-то жду? — Хару возмущает, ворчит. Чонгук начинает копошиться палочками в рисе, отрывает трубочку от упаковки вишнёвого сока. — Ага, наверное своего воображаемого друга, чьё место я чуть не занял на литературе, — Чонгук говорит с набитым ртом, — даже если предположим, что здесь и было занято, кто успел, того и тапки. Хару есть не торопится. Слишком уж её выбило из строя чужое присутствие. Она так привыкла обедать в гордом одиночестве… Чонгук бы сказал, в одиночку обедают только лузеры. — О чём вы так мило болтали с Ким Тэхёном? — Любопытство разъедает изнутри кислотой. — Да так, он мне рассказывал, на каком этаже толчок лучше. И что в столовке лучше не брать, чтобы вдруг не травануться, — Невинная ложь легко отскакивает от зубов, но Хару слишком хорошо знает Тэхена. Под ее взглядом он выдаёт правду, — Грозился переломать мне ноги. И кажется, вызвал меня на что-то типа поединка. — Что, прости? — Хару переспрашивает. Надеется, что ослышалась. — Ага, в яму. Я так понимаю, это здесь вместо кино и караоке? — Чонгук как ни в чём не бывало продолжает поглощать пищу, а вот у Хару желудок тройное сальто крутит. Яма — проклятое место. Место, от которого лучше держаться подальше. Место, в которое лучше не соваться. — Вместо караоке, — аппетит окончательно пропадает, в горле возникает ком. А вот аппетиту Чонгука позавидовать можно, — Пустырь вдоль рельс и леса помнишь? — Угу. — За обе щеки уплетает острейшие кимчи. — Так вот, это на самом деле ржаное поле. Начинается оно у наших домов и… как бы сказать… расположено над оврагом. — Над пропастью во ржи? — Перед глазами обложка именитой американской книжки. Это его любимая. И он бы одолжил ее этой девчонке. Так всегда? Когда испытываешь к кому-то симпатию, вдруг хочется делиться любимыми книжками, музыкой, фильмами… — Ага… так вот, овраг этот используется в качестве выгребной ямы, куда свозят мусор со всего Чхондона. — Иногда он туда сам стекается, — Своего рода свалка. Но ублюдки вроде этой троицы устроили там что-то типа арены для боёв без правил. Собираются там время от времени, из соседних городков приезжают тоже приезжают и тоже участвуют… — А в чём соль? — Такие дикари, как Ким Тэхён или Мин Юнги выпускают там пар. Но всё это в основном ради денег. Чтобы попасть в яму и просто смотреть нужно сделать ставку. Сокджин у них букмекер, поэтому и таскается всюду со своей книжкой, — Чонгук исподлобья следит за взглядом Хару, натыкается на Джина. Тот уже расхаживает от стола к столу, тихонько переговаривается со сверстниками, шелестит купюрами. — А я смотрю развлечение это пользуется успехом, — Чонгук подмечает радостные лица учеников. Эти голодные до хлеба и зрелищ дети жаждут жестокости. Днём улыбаются за школьной партой, вечером стекаются в овраг для мусора, как голодные псы, толпятся вокруг арены, требуют крови. — Заняться в Чхондоне особо нечем, поэтому все и ходят в эту яму, — Хару недовольно хмыкает, ковыряет тофу, есть не хочется. — Но тебе это не особо нравится? — А я и не хожу. — А откуда у всех деньги? — По всей столовой шум, гам. В его кошельке не густо, а вот откуда столько наличности у школьников из провинции — вопрос интересный. — Бои в яме — дело прибыльное. Стоит один раз поставить и получить выигрыш, как тут же подсаживаешься. Плюс, благодаря тому, что к нам приезжают много неместных и оставляют здесь свои деньги, выручка постоянно растёт. Наверное, ещё и поэтому «яма» так популярна. — Ясно, — кажется, Чонгука не особо волнует вызов, брошенный Тэхёном. — «Ясно»? И всё? Ты, наверное, не понимаешь, но Тэхён реально… — Псих? Заметно. — Чонгук толкает в щеку язык. Это, наверное, привычка. — Он от тебя… — Живого места не оставит? Волнуешься за меня? Хару злится ещё больше: губы сжимаются в тонкую полоску, прямо как у её мамы порой, когда та злится. — Ни капли. Просто предупреждаю. Но тебе видимо нравится, когда тебя колотят. Чонгук откладывает палочки, ведь с обедом он уже расправился, и откидывается на спинку стула. ВыглДит абсолютно расслабленным. Взгляд его находит серый капюшон кофты, покрывающий голову Тэхёна. Тот занят едой, иногда переговаривается со своим прихвостнями, полаивает в утробном смехе, толкает чей-то локоть. — Моя армейская подготовка началась сразу, как ходить научился. И я бы запросто справился с ним ещё тогда, на путях, если бы не те двое. Знаешь ли, давать кому-то отпор, когда твои руки держат, не так-то легко. — Не исключено, что в яме не будет по-другому. Там правил нет. Советую тебе туда не ходить. Слушаться Чонгук, конечно, не собирается. Можно сколько угодно избегать драки и сколько угодно корчить из себя пацифиста, но когда тебя вызывают напрямую, пути отхода нет. «Будь мужиком и прими вызов» — так всегда учил отец. — Значит, всё-таки волнуешься? — Чонгук играет бровями, отчего девушка раздраженно вздыхает. Он решает перевести тему, чтобы больше не играть на натянутых нервах Кан Хару, — Чего сок не пьёшь? — Не очень люблю яблочный, — кривится она. Ему повезло куда больше: у него вишнёвый. — Зато я люблю. Махнёмся? — и не дожидаясь ответа, он быстро меняет коробочки местами. По полупрозрачной трубочке течёт сладкая жидкость. Хару обмену очень рада. Но стоит ей взять в руки свой сок, как одну из них тут же пронзает жгущая боль. Глаза сами собой притягиваются к тому, кто эту боль причинил. Тэхён будто чувствует, реагирует мгновенно: смотрит в ответ через всю столовую. Даже будучи на другом конце просторного помещения, Хару не чувствует себя в безопасности. — Ты там что-то про боевую подготовку говорил? — Хару как всегда проигрывает в этих гляделках. — Ага… — Чонгук допивает сок и ещё немного тянет трубочку, отчего возникает характерное бульканье, пока пачка не сжимается, — а что? — А стрелять ты умеешь?