последняя весна нашей юности

Skott — Crimson

Хару закрывает глаза, втягивает носом запах хвои и талого снега. Мир распадается на нежную капель, редкие переговоры птиц, трепет их крыльев, тут и там падающие комья снега. Она распахивает глаза и, переминаясь на месте, смотрит, как Чонгук торопливо расставляет жестяные банки на самодельную стойку, сколоченную им из пары досок. Банки весело брякают, как колокольчики, которые вещают в закусочных и круглосуточных магазинчиках. Уговорить научить её стрелять не составило особого труда. Чонгук и сам охотно согласился. Да ещё и с таким энтузиазмом, будто пригласи она его порыться в мусорных баках, он бы зарылся в них с головой. Хару чувствует вес украденного пистолета в рюкзаке за спиной. Он определяется не граммами железа, а убийственной силой. Силой, способной за одну секунду забрать чью-то жизнь. Хару не уверена в правильности своей задумки, колеблется, но жгучая боль в ладони под бинтовой повязкой дразнит, подначивает перенять его силу. Почувствовать себя менее беспомощной. (Может быть, даже отнять чью-то жизнь). В Хару плещется волнение. В Чонгуке — сноп искр вперемешку с солнечными лучами. Он Хару кажется забавным, когда улыбается; похож на милого кролика. Дарит Хару ещё одну улыбку и пружинистым шагом направляется к ней. Установка мишеней закончена. В качестве тира он выбрал лес. Небольшой пролесок за домом, в низине. По его словам, отсюда не должно быть слышно выстрелов, но Хару в этом очень и очень сомневается. Кончик носа у него как всегда покраснел, щеки малиновые, снова без шапки. И хотя уже довольно тепло, атрибут этот всё же не помешает. — Ну, давай! — Он отрывает её от бесстыдного разглядывания своего лица. — А? — Пистолет. — Чонгук в нетерпении потирает белые костяшки. Девушка молча стаскивает лямки рюкзака с плечей, расстегивает молнию и нащупывает здоровой рукой холодную рукоять. Дыхание перехватывает. Пистолет, хоть и небольшой, но довольно увесистый в её ладошке. Снова ложится в руку, как влитой. Правда, в прошлый раз, когда она проехалась им по красивой, но нахальной физиономии Ким Тэхёна, уверенности в ней было хоть ведрами отбавляй. Сейчас боится обронить. Не медля, передает в теплые умелые руки. Чонгук, кажется, с ним на «ты». Держится уверено. Точно из боевика вылез: отводит затвор в крайнее положение, проверяет магазин на наличие патронов. Всё точно на автомате. Годы тренировок видны невооружённым глазом. — Патроны-то есть? — Чонгук прицеливается на банки. Хару отмирает и лезет в рюкзак за коробкой с полным магазином. Протягивает увесистое устройство Чонгуку. — Это всё, что у тебя есть? В нём только двенадцать патронов. — Чонгук с неким разочарованием глядит на вещицу, вертит в своих пальцах пару секунд. — Двенадцать на то, чтобы научиться. И ещё один магазин… Чонгук поворачивает голову и с улыбкой смотрит на Хару через плечо. На губах спеет очередная шутка — — Боже, да ты никак пристрелить кого собралась… За живое задел. — В мире война бушует. Мало ли что… — Хару цокает языком, попрекая Чонгука за глупость. И себе врёт. Всё это ведь ради самозащиты. На случай опасности. Вовсе не для того, чтобы в один день ещё разок направить дуло пистолета в рожу Ким Тэхёна, вовсе нет. — Давай начнём с того, как его заряжать… Хару быстро разбирается, что к чему. Сама перезаряжает пистолет, отводит затвор. Сложности начинаются на стойке и хвате. Тело совсем не как у Чонгука; оно у Хару непослушное, больше похоже на дерево. Руки от пары килограмм провисают, пальцы на рукоять ложатся неправильно. Кости плавятся. Чонгук бросает попытки показать всё на себе, и просто делает так же, как однажды сделал его отец, когда учил его стрелять: Кладёт теплые руки на её холодные, так, чтобы они синхронизировались. А Хару думает о том, что если бы Чонгук коснулся мёрзлой земли, то снег на ней тотчас бы растаял, и там проросли цветы. Он выравнивает её кисть параллельно отвесной части пистолета, поднимает руку на уровень подбородка, складывает пальцы так, чтобы они не мешали стрельбе, и всё это он делает, старательно пытаясь не задевать бинтовую повязку на правой руке. Бережёт. Ожог под ней всё равно болюче жжёт. Под бинтом уже успели образоваться уродливые волдыри. Набухли и жутко дразнили сковырнуть. Но Хару знала, что будет только хуже, и потому их не трогала. — Теперь сними его с предохранителя, отведи затвор и прицелься. Зажмурь левый глаз и наведись на мишень, но сфокусируйся не на ней, а на целике и на мушке. Ты должна… как бы… видеть все три объекта одновременно. — Для этого три пары глаз нужно. — Хару огрызается, но прицеливаться не перестаёт. Теперь ещё и правый глаз от напряжения воспаляется болью. — Знаю, сложно, но привыкнешь… со временем. — Будто у Хару и так нет выбора. Война бушует, рано или поздно придётся научиться, приручить этот чертов кусок железа, — Прицелилась? — Да. — А теперь задержи дыхание и на выдохе плавно… Хару с дури жмёт на крючок спуска, естественно, сбивает наводку и промахивается. Оглушительное бам сопровождает снежным шорохом где-то вдалеке: с веток падает. Хару ругает себя за импульсивность. И за один потраченный в пустую патрон тоже. — Стреляй… — Договаривает Чонгук, — С первого раза почти все промахиваются. Давай попробуем вместе? Не дожидаясь ответа, становится позади Хару, складывает свои руки поверх её, держащих пистолет. Сильнее прижимает больную ладонь к рукояти своей, но Хару терпит, боль игнорирует. С ним пистолет становится легче, да и держит она его увереннее. Чонгук почти складывает свой подбородок Хару на плечо, над ухом горячим облачком выдыхает, — — Прицелься. Сделать это, когда за спиной вплотную стоит парень, а его теплые руки обхватывают твои, довольно трудно. Но Хару собирается с духом, задерживает дыхание, наводится на консервную банку вдали так, чтобы видеть и целик, и мушку, и мишень одновременно. Как Чонгук учил. Чонгук надавливает на её палец, и соответственно, на крючок, пока курок не срывается с боевого взвода, а затем происходит выстрел. Грохот его вновь разносится по всей округе, сгоняет птиц с веток. Чонгук контролирует отдачу, отбрасывающую пистолет вверх. Он возвращает руки Хару в исходное положение. В этот раз продырявленная банка слетает с самодельной стойки. Получилось. — Давай ещё. — У нее в глазах звезды. Дыхание Чонгука в затылок, боль в кистях, и болезненный ожог под повязкой — всё на свете отходит на второй план, а на первый выходит азарт. И они стреляют. Хару прицеливается, Чонгук контролирует нажим на крючок и отдачу. И снова в цель. И так опять и опять, пока в магазине не остаётся половина обоймы. Целящийся глаз потом замечает какое-то движение за мишенями. На заднем фоне за стойкой с банками, среди голых деревьев на краю низины мелькают глаза-бусины чёрного цвета. Там среди деревьев… олень. Рожки совсем малюсенькие, ножки тонкие, на боку пятнышки. Молодой совсем. Оленёнок. И почему он от шума не убежал, глупый? Как завороженный, стоит и смотрит на парочку посреди опушки. У Хару дыхание спирает. Всё в недвижимую тишину погружается. — Там олень… — Шепчет Хару, пока мушка плавно переходит на оленью голову, — Застрелим? — Нет. Полушёпотом. Но твердо. Также твердо он опускает руки Хару, держащие пистолет, своими. Оленёнок топчется пугливо, потом юрко исчезает в джунглях серых ветвей, скидывает с них снег. Оставляя за собой тихий шорох и пустоту в руках. — А могли бы на ужин оленьего мяса поесть… — Грустно говорит Хару. По вкусу жареного мяса она соскучилась. Рис, лапша и тофу уже поперек горла стоят. — Одним выстрелом из пистолета ты бы его не убила. Только бы ранила бедное животное. А он бы убежал, истекая кровью и мучаясь. Да и к тому же… он же… он… — Чонгук мнётся, запинается. — Ты оленя пожалел?! — Живое существо!.. Стоял и смотрел так… — Голос Чонгука невероятно мягкий, полный сочувствия и сострадания. Они так и стоят слишком близко друг к другу, сплетая пальцы на рукояти пистолета, смотря туда, где только что исчезло пугливое животное. — На дворе война, люди друг друга убивают, а ты тут оленя жалеешь… — Она ворчит. Упрекает. В руках до сих пор чувство пустоты, в сердце — досада, — Ты вообще когда-нибудь что-нибудь плохое делал?! — Я печенье в магазине ломал…