последняя весна нашей юности

В густых сумерках вянут звёзды, прошлогодняя рожь и облачки пара. Хару не может растереть замершие ладони из-за повязки, и это досадно. Под ней изнывают болючие гадкие волдыри. Чонгук идёт рядом, взглядом цепляется за бинт, белеющий в синеве. На этот раз придержать язык за зубами и удержаться от вопроса особенно тяжело. Желание спросить Чонгук подавлял весь день. — — Что с рукой? — Обожглась. — Коротко отвечает Хару, не сбавляет шага. Она точно знает куда идти, фокусируется на тропинке перед собой, пролегающей в поле жухлой, прошлогодней пшеницы. Задается вопросом: чем отличается пшеница от ржи? — Как? — Чонгук допытывается до болючих волдырей под бинтом. — Решила проверить, нагрелась ли плита, когда варила рис. Забылась… Умело построенная на ходу ложь во имя Ким Тэхена. Хару всегда лжёт во имя Ким Тэхена. С ужасом ловит себя на этой мысли. Зачем? — Рукой?! — В голосе Гука сквозит удивление. Гук. Именно так теперь она его будет называть. — Говорю же, забылась. — Хару начинает раздражаться, ведь неприятные воспоминания бессовестно тормошат, ковыряют обожженную вздувшуюся кожицу, а в этом, знаете ли, приятного мало, — Лучше о себе так беспокойся. Они добровольно идут к зверю в клетку. А он уже, наверняка, там. Дожидается своей добычи, предвкушает запах крови, потирает руки. Сердце сжимается от догадок о том, что Ким Тэхён вытворит сегодня. — А может, это ему надо будет полечиться потом? — Чонгук как всегда отшучивается. Он слишком расслаблен. Слишком беспечен. Он Тэхёна не так хорошо знает, как Хару, и потому его беспечность бесит до ломоты в костях. — Ага, в психушке. Было бы неплохо. Это она серьезно. А Гук всё же смеётся. Так легко и светло, что больно становится. Слишком он хороший: светящийся одуванчик в ночи, будто весь из гелия и искр — отпусти, да улетит к звездам. Не знает, на что подписался. Не знает, что чудовище его, как шарик из фольги затопчет: выпустит весь гелий и искры, порвет и покусает. Испятнает в крови. — Не переживай ты так… у него, наверняка, гормоны шквалят. Знаю я таких… Подерёмся раз, и он успокоится… Хару Тэхёна знает. Чонгук — нет. Тэхён не успокоится. Вот уже три года беспокойный. — Проигрыш тебе дорого будет стоит. Победа ещё дороже. В густых сумерках вянут звезды и рожь, Хару крепко сжимает волдыристой ладонью его ладонь до боли, держит крепко, как воздушный шарик, и боится. Очень-очень боится.

***

Тусклые низковольтные лампочки похожи на светлячков-переростков. Администрация не позаботилась об освещении свалки, и тогда о нем позаботились голодные до зрелищ и диковатые подростки. Свет протянули сами. Тэхен уже и не помнит, чья это была идея — организовать самобытную, дикую, кровопролитную арену. Но идея была потрясающая, черт возьми. Голодные до зрелищ подростки соорудили ее из деревянных, столбцов, дырявой сетки, отсыпного песка, и низковольтных лампочек. Славный мордобойный восьмиугольник. Администрация против творения молодёжи не была. Лишь бы не вламывались в круглосуточный, не били окна в домах и не размалёвывали казённые стены. Тут главное, направить энергию подрастающего поколения в нужное русло. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось… Яма ужа переполнена отбросами, и нет, речь не про свалку в метрах двадцати. Оголодавшие до зрелищ подростки больше похожи на голодных псов. А самые голодные из них — это такие дворняги, как Джин, Юнги и Тэхен. Жестокость им под кожу вшита. Хотя, в яме все становятся равны. Даже прилежные днем ученики звереют в ней вечером. Примерные дети-оборотни превращаются в кровожадных дикарей. Среди них появляется Джин, выдыхает облачки пара, кутается в своё серьёзное пальто. И лицо под цвет пальто — серьёзное. — Квачхонские здесь. Хотят с тобой биться. Джин незаметно кивает на противоположную сторону арены. Там, с лицами, разрезанными на десятки ромбиков порванной сеткой, стоят незнакомые парни. Самому рослому лет двадцать на вид, может дальше больше. А вокруг — целая толпа шпаны, со слишком знакомыми глазами. Глазами дворняжек. В них Тэхен видит перевертышей. Злых близнецов. У него ведь у самого такие глаза. Как и у Джин-хёна, и у Юнги. Главарь непроницаемо курит, а младшие щенками вьются у ног и скалятся. Выглядят несуразно: цветастые (ещё более, чем Юнги со своим мятным взрывом на голове), чудные (у кого-то разные кеды, у кого-то куртки исписаны всякой похабщиной), с битами наперевес. Король беспризорников и его шпана. — Кто? — Юнги пробегает глазами по толпе, пытается сразу выявить конкурента. — Трое. Намджун и два его крысёныша. Против тебя одного. Счастлив? — Хён позволяет себе почти родительский укор и щепотку сарказма. — Га седьмом небе. — Юнги дробит чупа-чупс во рту на сотни осколков и улыбается. Он не шутит. Злые дети не шутят. — Я бы на твоём месте так не радовался. — Недо-отец мрачнее ночи. — Трое? — Юнги на миг задумывается. Это, конечно же, меняет дело. Но вместо страха по венам растекается почти детская радость. С этим парнем явно что-то не так: котелок набекрень, жажда крови сохнет на губах вместо материнского молока, — Значит, будет веселей. — Мне это не нравится. Но… ставки возросли вдвое. Причём ставят не на тебя, дружище. — Джин-хён на взводе. Он, конечно, бывает, психует, но всё же нечасто: он из той категории отцов, что сносят все тяготы и выходки своих щенков со спокойной обреченностью. Сейчас всё же по-недо-отцовски волнуется. Джин — отличный пере-старший брат и сносный недо-отец. Он готовит лучший во всём мире кимчи поккым паб, дарит дурацкие шапки на рождество, а если надо, может расхерачить битой чью-то челюсть, только потому что кто-то тявкает на его детей. В лёгкую может открыть закусочную или стать государственным служащим. С рыбой на «ты», ведь отец-пропойца-рыбак научил, и это единственное вложение, которое он сделал в сына. А ещё Джин-хён классно считает бабки. Это у него получается чуть ли не лучше всего прочего. И очень расстраивается, когда расчёты ну совсем грустные. А сегодня они и вовсе в депресняке. — Проиграешь, и мы в заднем проходе. А если ещё и этот балбес выиграет бой с новеньким… А он ведь, зараза такая, выиграет. — Можешь не сомневаться. — Бесцветно отвечает Тэхён. Он сидит на импровизированной скамье, сколоченной из старых досок, кутаясь в почти такую же старую куртку. Разум его явно где-то не здесь, и друзья даже удивляются тому, что Тэхён, оказывается, за беседой следит. — Все на тебя поставили. Выиграешь, и доход у нас будет негустой… — В голосе Джина всё ещё теплится надежда на то, что Тэхён подастся. Он таких денег уже давно не видел, и в случае его поражения хорошая их часть могла бы пойти в их котел. Так и работает система: те, кто ставят на победителя — выигрывают вместе с ним; те, кто выбрали проигравшего, прощаются со своими деньгами. А если, например, тот, на кого больше всего поставили, вдруг не оправдает зрительских надежд и продует, побеждает по большей части букмекер, забирая часть денег себе, и отдавая с процентами тому меньшинству, которому с выбором бойца посчастливилось. Но Тэхён в продажном бою участвовать ни за что не станет. Дело принципа. Как бы Джин не упрашивал. Слишком этот малец упёртый и гордый. Несгибаемый. И это Джина бесит и восхищает одновременно. — Даже не проси. — Тэхён топчет последний уголёк надежды подошвами дранных кед. Впитывает могильно-лунный свет, насыщается полнолунием. — Пёсий сын. — Джин огрызается, прячет опустившиеся руки в карманах пальто. Мрачнеет с геометрической прогрессией, — Ну, старик, вся надежда на тебя. Хотя, против троих сразу… вряд ли продержишься… — Ай, мне почти обидно. — Юнги стряхивает чужое неверие с плеч, скидывает камуфляжную куртку. Юнги, так-то бешенный, ему и десять могут быть ни по чём. — Против троих?! — Гам диких оборотней-детей разрезает хрипотца. Тут как тут, около Юнги вьётся. Хосок. Юнги от неожиданности даже зубы сжимает, разламывает последние крупные кусочки конфеты, — Но это же… как-то слишком нечестно… — Честности в яме не место. — Одно из правил ямы отскакивает от стучащих от холода зубов. Это правило номер один. Правило номер два: соплям и слезам в яме тоже не место. На этом список и заканчивается. — Ты всё ещё можешь изменить свою ставку, пока бой не начался. — Я о тебе волнуюсь… — Хосок прикусывает язык, сдерживая мягкое «глупый». Не место, не время. Исправляется, добавляет жалобно, — ну и о деньгах, конечно. Я последнее поставил. Ни одного проигранного боя за последние полгода. Ты ведь и сегодня выиграешь? — Ставку не меняй. Мин, что, подмигивает? Под вопли детей-оборотней выбегает на арену через дыру в сетке. Бледная кожа сияет в могильно-лунном свете ламп и луны, волосы покачиваются жухлой травой, волшебные, почти нимб. В них бы светлячкам путаться. Ангел смерти. С другой стороны через такую же прорезь на площадку один за другим выходят кванчхонские выродки. Самый рослый из них, Намджун, бросает тлеющую сигарету на холодной песок к стареньким кроссовкам Юнги. У него глаза раскосые, драконьи, широкие плечи и напряжённая челюсть. Единственное слабое место, а Юнги его быстро нашёл. По обе стороны — дети. И Юнги трещит по швам и всем своим шрамам от смеха. Расплескивается хрипотцой на арене, ведь перед ним две собачонки, совсем ещё щенки: щуплые, из углов и осколков, синяков на коленках и арматуры, пьяных отцов и поехавших матерей. Щеки и голодные глаза впалые, на жжённых волосах шапки. У одного и вовсе она с лисьими ушами. На губах молоко сохнет. Прелесть. А по ту сторону сетки — целый выводок таких же лисят. В одном из них Юнги узнаёт зверька, которого сегодня пытал: у него ухо перевязано и отрешенный вид. Мин его лично отрешил. Перочинным ножом. Тех, что на арене, со своим предводителем Юнги тоже смутно узнаёт. Пересекался пару раз вскользь: в лисьей шапке Хенджин, побитый и красивый, и будь на пару лет постарше, Юнги бы даже поразбросил мыслишками на его счёт. А тот, что сжимает биту дранными перчатками без тканевых пальцев — Феликс. Запомнил его только по кличке, что резануло однажды ухо. У него лицо злого эльфа с отливом синей злобы. — Забавный зверинец. Не маловаты ли ещё для ямы твои малыши? Юнги не удерживается от колкого комментария. Искренне не понимает, почему рядом с Намджуном не ребята покрепче и постарше: крепкий Бан Чан, который шуму наводил в Квачхоне, или Чанбин, или хотя бы Джисон. О них Юнги знает не понаслышке: как-то случайно снюхался и отмутузил с ними одного придурка. Враг моего врага — мой друг, так ведь? Эти парни тогда не хорохорились, и Юнги их даже где-то глубоко внутри зауважал. Где-то очень-очень глубоко внутри. — Ты сломал Сынмину колено, зубы и отрезал ухо. — Лидер выводка начинает свою лидерскую речь. Лисята послушно поддакивают, как крохотные зверушки на панели машины. — Нам это не очень понравилось. Настолько не очень, что совершеннолетним лучше не учавствовать. Уголовная ответственность та ещё сука, да? — Ага. — Мину, в общем-то, все равно. Он бросает трубочку от чупа-чупса под ноги оппоненту. Раскидывает руки, отблёскивающие лунной пылью, открывая врагу все своё плешивое существо, — Ну, вперед. Тот, что с эльфьим лицом остервенело бросается первым. Замахивается битой, и удар был бы неплохим, если бы Юнги эту биту ловко не перехватил. Мотает ее, и заодно вцепившуюся в неё когтями собаченку, швыряет из стороны в сторону. А звереныш все рычит, да тявкает. Краем глаза Юнги видит, как у Хенджина из-за куртки поблёскивает разводной ключ. У них в норе над столиком с крошками от рамена висит точно такой же. Намджун держится довольным особняком: пока только наблюдает. Видимо, вся грязная работа сегодня на младших. Джин, наверняка, сейчас поседел. И пока Юнги выматывает энергичный Феликс, у которого по ходу батарейки в одном месте, Хенджин атакует сзади. Когда разводной ключ бьет по затылку, Юнги с яркими искрами в глазах очень отчетливо понимает: это — не бой, этой самый настоящий у-бой. По шее бежит кровь, а вместе с ней наверняка и ликвор. Ведь боль такая, что Юнги на мгновение пребывает в полной темноте. Прострация стоит ему пары добрых ударов битой по коленным чашечкам. До хруста. На глазах вместе с искрами наворачиваются слёзы. И тогда он вспоминает правило номер два [соплям и слезам в яме не место], смахивает их вместе с бесячими искрами. Покачивается, но понимает, что если упадёт, то пиши пропало — проигрыш. Может, даже, смерть. Мин Юнги достаёт откуда-то из реберной клетки всю свою гниль, пропащесть и злобу. Достает и ярость, отбитость, и бешенство, настаивающиеся там убойной бражкой годами. Принимает эту микстуру. Творит алхимию. И становится тем, кто он есть по природе: одичавшим псом. Мальчишку с разводным ключом в неокрепших руках легче всего одолеть грубым толчком когда-то давно вывернутым плечом в грудь. Падает и он, и Юнги, и разводной ключ. Мятноволосый быстро нащупывает последнее, взбирается на Хенджина и успевает сломать пару детских рёбер. Пока Феликс вгрызается в его ухо со спины. Злобно урчит и рычит, — — Отрезал Сынмину ухо, теперь отдавай своё, тварь! — Зубы у него острые, эльфьи. Он пиздецки больно прокусывает хрящ, мешая свою слюну с кровью. Цепкие руки обвивают в шею и уже придают бледному лицу Юнги легкий оттенок удушья. Приходится лупить ключом не глядя и надеяться на то, что симпатичную мордашку не придётся отскребать сегодня с мерзлого песка. Чего очень не хотелось бы, ведь в отличие от шпаны, он уже давно в возрасте уголовной ответственности, чтоб ее. Юнги попадает в лоб, да так крепко, что противник валится назад, даруя доступ к кислороду. Пара глотков, головокружение, искры в глазах, скрип коленей — все это непозволительная роскошь, чтобы переваривать весь этот фарш. Не думая, Юнги вскакивает, слепо находит феликсову биту (она перевешивает на чаще весов в пользу благоразумия), и хорошенько хуярит по его коленям. В отместку за свои. — Разочарован, папаша? — Смех у Юнги безумный; даже у чудаковатого Тэхена с иногда проскальзывающими социопатическими наклонностями от него иногда дрожь бежит по костям. Если по чесноку, Юнги очень хочется проблеваться. Но он снова вспоминает правило номер два. Парень с раскосыми драконьими глазами бесспорно зол: челюсть сжалась, зубы в пыль сотрутся. Его дети покалечены, немного поломаны. Обидчик должен быть наказан. Рывком он скидывает с себя куртку, парой шагов сокращает дистанцию. Он рослый, как платяной шкаф, и потому повалить противника на землю ему не составляет труда. Справедливости ради, стоит заметить, что Юнги даже успел зарядить тому в челюсть, но всей видимости недостаточно сильно, чтобы его вырубить. Затылок Юнги разукрашивает землю кровью. Потому что боль настолько сильная, что опять тянет плакать и блевать. Намджун сверху, сыпет град тяжелённых ударов в лицо. Таких сильных и частых, что Юнги перестаёт чувствовать лицо, а глаза накрывает алое одеяло. Во рту река лития и привкус карамельного чупа-чупса: с ума сойти сочетание. Справедливости ради стоит заметить, что Юнги даже пытается блокировать удары, дергается, норовя скинуть противника. Но Намджун — платяной шкаф, а Юнги… — скорее тумбочка. Ко всему прочему, одичавшие зверушки приходят в себя. Рычат злобно, кряхтят, но ползут на выручку старшему. Вгрызаются в руки и плечи. Юнги смеётся. Намджун бьет. Хенджин и Феликс держат. До слез и до искр в глазах больно. До блевоты. До густой темноты. А Юнги смешно. Потом ударов становится слишком много, а смех слишком тихим. Намджун сидит на торсе противника королем. С разбитыми в мясо костяшками и чувством собственного превосходства. Решив, что бой окончен, титаном вырастает над землей, затмевая собой свет ламп. Под ликующий визг детей-оборотней вздымает лицо к пыльной луне, собирается уходить. А потом намджунову лодыжку протыкает двенадцати сантиметровый нож. Исполин от вспышки боли рушится мешком на землю, а над ним сам ангел смерти: майка-алкоголичка вместо балахона, вся в алых разводах, кожа сияет луной, вместо нимба — жжённая трава волос, в которой только светлячкам путаться. Улыбка кровавая. Жаль, враг к нему сейчас спиной, и улыбки не увидит. А ещё не видит того самого ножа, который Юнги и вонзает в широкую спину. Куда-то в область плеча, чтоб наверняка не попасть под уголовку. Младшие реагирует заторможенно, поздно. Нож полосует лицо Хенджина, и теперь он, наверное, не такой красивый. Но Юнги не знает, тот ведь прячется в бледных ладонях, страшно скулит. С Феликсом труднее: он проворный, даже с подбитыми коленями, и всё ещё с острыми зубами. Он бесстрашно бросается на нож, пытается его выбить, на лбу запеклись речки крови. Выбить не получается, и тогда приходится схватиться за лезвие. Рукой. Острие погружается в ладонь, впитывается, с ней срастается. А в щенячих глазах ни капли боли, и где-то глубоко внутри у Мина даже начинает проклевываться уважение. Где-то очень-очень глубоко. Сил хватает на то, чтобы резко отступить назад, вырвать нож из чужой ладони и сделать последний штрих. Кровь заливает глаза, и Юнги не понимает, по какой части тела попал, но кажется, хорошенько изорвал чужую олимпийку. — Полезная однако вещица… Две рукояти ножа вращаются, точно крылья бабочки. Прячут окровавленное острие. Подростки-оборотни сходят с ума от той кровавой бани, что имело место на арене. В ушах шумит, голова пульсирует, будто взорвётся мозговой бомбой, дышать от боли трудно. Юнги едва стоит на ногах. Едва жив. Но как ни странно, чувствует себя живее всех живых. Кровь к крови, прах к праху, а таким больным бешенным псам, как они, к насилию. И никак иначе. Плетется на полусогнутых к прорези в сетке, как на свет в конце туннеля. К его противникам тут же выбегает целый вывод лисят, готовый запрыгнуть на плечи и перегрызть глотку, но лидер (ещё не в отрубе) тормозит их рукой. И потому лисята лишь скалятся, рычат, тявкают что-то бессвязное. Но Юнги лишь машет рукой, кроваво ухмыляется, кричит, — — Хён! За бабло не беспокойся! Я для тебя дракона сразил! — Снова смеётся безумно. И слова эти вовсе не Джину хочется прокричать, а тому, кто рядом с ним сидит, как на иголках, округленными глазами бегает по разбитому лицу. Ведь именно за него юнги, как за ниточку цеплялся, и ради него зверел, — «Ни одного проигранного боя за последние полгода. Ты ведь и сегодня выиграешь?» О неозвученном «для меня» Юнги и не догадывается. Про себя произнесённое «Для тебя выиграл» так и не срывается с губ. Джин наконец разжимает попрятавшиеся в карманах пальто кулаки. Он, будто по умолчанию, совершает ту же ошибку, которую совершают почти все без исключения отцы: недооценивает своего ребёнка. Одна его рука хлопает по лбу, и Джин, предвосхищая победу Тэхёна и свои грустные расчёты, жалобно стонет, — — Дурак… вот дурак… я же всё на тех троих поставил, чтобы хоть что-то поиметь… Но Юнги ровным счётом уже поебать. Главное, что теперь проблеваться можно, что он и делает, прямо под ноги товарищей.

***

От ямы исходит жар. Кровь — парное молоко. Запах металла щекочет ноздри. Дети-оборотни сходят от него с ума, беснуются, воют на луну. Тэхен вдыхает, звереет. Запахов сегодня чересчур много: бензин, кровь, курево, персики, бензин, блевота (у Юнги по ходу сотряс), кровь. Тошнотворная микстурка. Тэхену кажется, что вся его жизнь с этим запахом. О чудо, он даже успел поспать до ямы. За последние двое суток это были чудесные пару часов. И о чудо, ему даже снился сон. Сны у Тэхёна — явление редкое, почти невозможное. И то, это даже не сны. Воспоминания. Бередить прошлое Тэхён не любит. Прошлое у Тэхена хреновенькое. Ковыряться в нем — все равно, что старые раны дёргать. Они, впрочем, всё не заживали. Но, как ни странно, сон был хорошим. Там, в том сне, затхлое помещение забытой богом библиотеки, запах старой бумаги, огромные янтарные глаза напротив и клюквенные губы, перетертые с сахаром. Сухие и потрескавшиеся, короче. Как же Тэхену хотелось их сожрать. Захрустеть на зубах сахаром, им же и подавиться. И он был так близко. Не случившийся первый поцелуй. Детский и невинный до чертиков ангелочков. Не случившемуся поцелую вот уже три года. Больная идея вспыхивает сама собой. Сегодня Тэхен намерен возвращать долги. Не только типично подростковые, мальчишеские долги в виде ударов и ссадин какому-нибудь придурку за его придурковатость, но и старые — детские и невинные. Только со вторым, возможно, проблемы возникнут. Тэхен и невинность — симбиоз редкий, невозможный. По другую сторону арены, за узором сетчатых ромбиков заемщики. Шушукаются о чем-то. Кан Хару сливается со своим белым платьем, что торчит из-под куртки. Напугана. А заяц ее лыбится по-заячьи, по-дурацки. Она в его рукав куртки вцепилась. Дрожит. Боится. За него. А должна бы кого-то. — Ну, что, не рухнет там твоя контора? — Юнги уже проблевался, очухался. Так и не скажешь, какой степени сотряс. Губы — кровавое месиво, а улыбка расходится по швам. Вокруг причитает Хосок, скачет с бутылкой воды, да паникует. — Нехилый я куш принёс, да? — Сейчас этот идиот выиграет, и мы в жопе… точно вам говорю. Так что зря ты свою рвал. — Джин ворчит. Кутается в очень даже приличное пальто. На деле же пальто уже не первый год в гардеробе Джина. Просто носит его слишком педантично-аккуратно, и оттого даже и не скажешь, что не новое. Эта черта Тэхёну в Джине очень нравится, и он где-то глубоко в душе он хёну завидует. — Без вариантов. — Тэхён поднимается и подбадривающе хлопает широкое джиново плечо. Он дёргает замок куртки вниз, расстёгивает молнию. Избавляется Тэхён и от футболки, позволяя холодной ночи обнять кожу. — Удачи. — Мрачно цедит сквозь зубы Джин под хриплый, с перчинкой и кровью смех Юнги. Тэхён направляется к арене и, не оборачиваясь, бросает — — Она мне не нужна.

***

Сердце — настоящая барабанная установка, иначе отчего оно так стучит? Холодный воздух обжигает лёгкие, его все меньше. То, что творилось сейчас на арене — настоящее зверство. Дети, калечащие друг друга забавы ради, не замечают, как по тонкой грани ходят между жизнью и смертью. Точно по цирковому тонкому канату. И Хару туда отправлять Чонгука не хочет. Чудовище уже на месте, ждёт и скалится. Чонгуку осталось только к нему в клетку зайти. — Снимай куртку. — Тихо говорит она. — Зачем? — Чонгук тоже шепчет. Гадает, что от чудовища ожидать. — Испортишь. Чонгук слушается: звенит молния, ткань шуршит, попадает в ледяные руки Хару. Кажется, он ещё до конца не понимает всю серьёзность происходящего, хоть и видит, как поблизости поскуливают истыканные перочинным ножом мальчишки-лисята из соседней провинции. У одного из них по ладоням хлещет кровь, а на лице наверняка останется уродливый шрам. Хару пытается запомнить Чонгука таким. Не побитым. Не покалеченным. И без шрамов. — Зря переживаешь. Ещё посмотришь, кто кого. — В чонгуковых глазах тлеют огоньки. И сердце Хару вместе с ними тоже тлеет. Хару до последнего хочет схватить его за руку, отговорить от всей этой безумной идеи, сбежать отсюда. Вместе. Спрятаться в поле ржи. — Вы ещё пососитесь. — Они и не замечают, как зверь подкрадывается совсем близко. Хару видит едва дрогнущий уголок губ — только намёк на ухмылку, которую другие бы и не разглядели. А она всегда ее может разглядеть. Грядёт не доброе. — Перед тем, как начнём… — Из красивых губ, с которых обычно срываются лишь омерзительные вещи, вылетают облачка пара, — Хотелось бы прояснить один моментик. — Что ещё за момент? — Чонгук не дрогнул, не тушуется, держится храбро. — Скучно драться просто так. — Тэ пожимает озябшими плечами. — Даже на деньги скучно. Толпа поддерживающе шумит. У Тэхёна созрела очередная безумная идея. И дети-оборотни об этом знают. — Может, мы с тобой тоже на что-нибудь поставим? — И на что ставим? Глаза цвета тягучей патоки плавно переходят за плечо оппонента. Впиваются в лицо Кан Хару, а красивые губы выносят самый короткий приговор в истории человечества — — На неё. Тэхен отправляет Хару в нокаут двумя словами. Что тогда будет с Чонгуком? А Чонгуку с этим парнем все с самого начала было ясно: догадка мотыльком мелькнула ещё тогда, в их первую встречу на путях, и окончательно подтвердилась в столовой. Этот псих к Хару неровно дышит. — Что значит «на неё»? — Вторит Гук, поднимая изломленную бровь. — Она, что, вещь? А Хару будто в уши натолкали ваты. Она через неё едва ли слышит. В голове звенит, ведь разум помутился. У неё или у него? Не ясно. — Почему это? Давай у твоей ненаглядной и спросим? — Тэхен лукаво улыбается, переводит взгляд от одного на другого, — А, Кан-Ха-Ру? Ты ведь только рада будешь, если твой ухажёр победит? Тэхён так отчётливо проговаривает каждый слог её имени. Все обступают девушку, косятся, шушукаются. От волны внимания ей становится душно и дурно. — Что значит «на неё»?! — Повторяет свой вопрос Чонгук уже с большим напором, — Что будет, если победишь ты? — Ну не по кругу же мы её пустим. — Тэхён с лязгом отпускает сетку и начинает расхаживать по арене, словно одичавший зверь. Как бы невзначай он бросает, — Я же всё-таки… не дикарь. Хару готова доказать обратное. Ожог под бинтами — тому явное доказательство. — Пусть это будет… — Тэхен даже утруждается, чтобы сделать задумчивый вид. Хотя этот план давно и тщательно продумал, — поцелуй. — Ещё чего… мечтай. — Даже малейшей вероятности того, чтобы этот псих Хару коснётся, допустить нельзя. Чонгук костьми готов лечь. — А что? Рыцари ведь сражались за поцелуй прекрасной дамы… — Тэхён почти смеётся. Все это — сплошной абсурд: Хару не прекраснее крысы, и Тэхен отнюдь не рыцарь. Он скорее тот, кого они отправлялись убить — страшное чудище. — Один поцелуй, а? Здесь и при всех. — Тэхён разогревает толпу, и Хару пихают со всех сторон, отовсюду слышится: «Чего ломаешься?», «Это же сам Ким Тэхён!», «Хорош недотрогу из себя строить!», «Я бы сама за этот поцелуй в яму полезла». Хару лишают выбора; всё решают за неё. Но гордость не заберут. Когда Тэхён совершает круг по арене и возвращается в исходную точку, замирает напротив Хару. Между ними хлипкая железная сеть; зверю совсем ничего не стоит её порвать. Он просовывает пальцы в крупные отверстия, цепляясь за хлипкую преграду, заставляя её снова дребезжать. Слишком близко; Хару чувствует лимонный запах. Кажется, жвачка. И отступить не может: со всех сторон обступили, чуть ли не вплотную прижимая к ограждению. Да и отступать нельзя. Шакалы чуют страх. — Или я не мил тебе? — Выдыхает он, а в глазах настоящее безумие. Она пахнет персиками, детством и ненавистью. Дурманящий запах выжигает мозг похлеще кислоты. — С каких пор ты хочешь поцеловать крысу? Гордость у Кан Хару не отнять. Она у Хару под кожу вшита. — С чего ты взяла, что я хочу тебя целовать? Это просто будет весело. Только и всего. Глупо было даже на секунду допускать, что Тэхён преследует личные мотивы. Он лишь любит играть на чувствах и эмоциях других. Для него прилюдный унизительный поцелуй в губы врага — всего лишь забава. Только и всего. — Слишком медлишь. У меня ещё бой впереди. — Цедит он, и кажется, даже металлические прутья сетки под накалом его взгляда плавятся, не то, что Хару. Но гордость у неё не отнять. Никак. — Мечтай. Холодно. Тэхён думал, у него внутри всё льдами сковано, вечная мерзлота простирается. Девятый круг ада. Но одно слово Кан Хару, и температура там на несколько сотен градусов падает. Или просто тело сдаётся ночному холодному воздуху? — Тогда начинай молиться за своего нового друга. — Ядовитый голос со вкусом лимона настолько тихий, что слышит его только Хару. Руки мерзнут. До костей. — Ну, начнём… — Тэхён поворачивает голову к Чонгуку, повышает голос, чтоб все слышали, — … зайчик? Под новую волну воплей Чонгук выходит на арену через прорезь в сетке, в которую входили ребята из Квачхона. Становятся друг напротив друга. В тусклом свете жёлтых лампочек Хару видит каждую мышцу под медовой кожей, каждое слегка выпирающее ребро и россыпь уродливых белесых шрамов на месте солнечного сплетения. И давно они у него? Чонгук остался в белой футболке, которой предназначено сегодня окраситься в красный. Они с Тэхеном примерно одинакового телосложения, и даже роста, только почему-то Тэхён сейчас кажется в несколько раз больше, крупнее и сильнее. Точно чудовище. Или Хару только кажется. Он наступает первым: делает выпад в сторону Чонгука, замахивается для удара в челюсть. Но к всеобщему удивлению Чонгук быстро и ловко уходит от удара. Да так, что никто даже понять не успевает, как это ему удалось. Тэхён быстро восстанавливает равновесие, ухмыляется. Снова надвигается на Чонгука, меняя положение рук, теперь уже собираясь ударить в печень, исподтишка. Чонгук снова уворачивается: ноги будто танцуют, пара шагов и поворот корпусом, и вот Тэхён вновь лупит воздух. Под ошеломляющую тишину. Кажется, в яме ещё никогда так тихо не было. Только извилины скрипят: детишки считают потерянные деньги. — Долго ты прыгать будешь, зайчик? — Низкий и насмешливый голос разбивает тишину, — Может, ударишь… хоть разок? Чонгук даже в бою выглядит всё так же по-детски невинно; только что обычно огромные глаза чуть сосредоточенней становятся, челюсть напряжена. Он шмыгает носом, осмысливая тэхёновы слова: и вправду, вечность уходить от ударов он не сможет, надо наступать. Гук напрягает корпус, разворачивает его, перенося силу тяжести в правую руку. У Хару, как и у всех, замирает сердце. Но стоит кулаку Гука оказаться в зоне досягаемости Тэхёна, тот делает шаг в сторону, позволяя Чонгуку ударить воздух. Ударяющую руку он перехватывает, тянет вниз, и Чонгук по инерции кренится к земле. Тэхён откидывает противника, но тот успевает сгруппироваться, и падает не плашмя, а перекатывается, поднимаясь на корточках. — На тхэквондо ходил? Так я тоже… было дело… Только Чонгук собирается подняться, как Тэхён бьёт ногой в грудь, отбрасывая его на спину. Удар сильный. Дух вышибает из лёгких. Но Чонгуку не привыкать: он несмотря на это делает подсечку, из-за которой противник падает на землю, рядом. Чонгук блокирует его руки, перейдя в захват. Тэхён в его крепкой хватке: рука обвивает шею и голову, ноги фиксируют туловище и руки. Противнику уже не выбраться, и бой этот Чонгук считает выигранным. А Тэхён смеётся. Холодно и низко. Грудной смех подхватывают зрители, что Чонгука приводит в замешательство. Но хватку он не расслабляет. — Тут тебе не кружок по тхэквондо, зайчонок. Победишь, когда меня вырубишь. — Поясняет он. А затем выворачивает голову так, чтобы зубы смогли коснуться смуглой жилистой руки. Зверь вгрызается в плоть до крови, и впервые секунды Чонгук даже не успевает понять, что происходит. А когда на кожу брызжет горячая кровь, он дёргается всем телом, но боль терпит. Впрочем, Тэхёну хватает секундной заминки, чтобы вырвать из плена правую руку и ловко схватить за серебряное колечко в чонгуковом ухе. Он тянет вниз, разрывая кожные ткани, как хлопок. Боль резкая, ослепляющая, вспышкой. Горячая жидкость капает на плечо, пропитывает насквозь ткань футболки. Но даже будучи ослепленным этой болью Чонгук не ослабляет хват, решает действовать: кулак приходится по лицу противника вслепую. Снова и снова, быстро и четко. Попадает в глаза, скулы, нос, грудь, ребра. Всё-таки у Чонгука преимущество: Тэхён в его плену. Толпа напрягается при виде того, как быстро портится красивое лицо Тэхёна. Боль с человеком может сотворить невероятное, придать сил, когда это необходимо, например, именно это с Тэхёном и происходит. Он словно рыба на суше, начинает биться в руках Чонгука, отпихивая его от себя. Жмурясь и не успевая прийти в чувство, поднимается. Сплёвывает кровавый сгусток, который образовался от разбитой о собственные зубы щеки. Из носа тоже хлещет кровь, которую он вытирает тыльной стороной холодной руки. Кожа холодная, а внутри всё горит. Вечные льды тают. — Тайм-аут. — Объявляет Тэхён, чувствуя что ему ещё требуется хотя бы минута, чтобы тронутая болью голова перестала идти кругом. Толпа неистовствует. Тайм-ауты — это не то, что в яме приветствуется. Яма никого не щадит. Тем более от Тэхёна этого никто сегодня не ждал. Он отходит к дальнему концу арены, цепляясь за сетку. О чём-то переговаривается с подскочившим к нему Джином и полуживым Юнги. Спина напряжена, макушка опущена вниз. Можно было бы подумать, что Тэхён близок поражению, но Хару не обманешь: мерзкое предчувствие стремительно претворяется в реальность: глаза замечают блеск; вспышка, перелетевшая из рук Юнги через сетку прямо к Тэхёну. Хару не сразу понимает, что это было, но когда Тэхён поворачивается к Чонгуку лицом, тмаленький огонёк надежды на чонгукову победу моментально тухнет. Его задувает ночной ветер. На испачканной руке врага красуется настоящий кастет. Улыбка у Тэхёна так же поблескивает сталью. У Хару каждая клеточка вопит: «нечестно, нечестно, нечестно!». Но честности в яме не место. — Какого чёрта?! — Чонгук рычит. И Хару впервые слышит в его голосе что-то недоброе, твёрдое, злое. Футболка его уже порядком испачкана в крови. Хару наблюдает, как капельки крови торопливо стекают с порванной мочки на плечо. — А ты что думал? Это бои без правил. — На разбитых губах, растянувшихся в улыбке, тоже теплится кровь, — Ну, посмотрим, из чего ты сделан, малыш. Толпа с ума сходит. Предвкушает. Ждёт. Сейчас хлынут реки крови. Хару очень хочется малодушно закрыть глаза, не смотреть, не видеть. Так проще. Так легче. Так не страшно. Но она себя пересиливает. Она больше не трусишка, которая боится смотреть зверю в глаза. Тэхён вновь поступает бесчестно: приближается к противнику и шаркает по земле ногой. За ботинком тянется всплеск сухих, непропитанных кровью предыдущего боя, песчинок. Песок летит в огромные чёрные глаза, ослепляет. Чонгук пропускает мощный стальной удар под рёбра. Сгибается пополам, стонет от боли. В голове вспыхивает слишком яркое дежа-вю. Тэхён повторяет тот самый приём, который применил тогда, на путях. Стоит Чонгуку оказаться на уровне его коленей, как одно бьёт под подбородок, откидывая его на холодный песок. Чонгук уже сейчас знает: это поражение. Ведь позволив Тэхёну себя положить на лопатки, Чонгуку придётся вынести нескончаемые удары кастетом, не имея возможности выбраться. Боль будет слишком сильной. И она действительно такая: Тэхён садится на его бёдра, заносит руку для удара. Чонгук вслепую пытается защищаться: выставляет перед собой скрещенные руки, и металл беспощадно долбит по ним пару раз. Потом Тэхён переключается на то, что ему открыто: рёбра. Рёбра с прошлого раза ещё болели. У Чонгука тогда обнаружили всего лишь трещину на одном. А сейчас они действительно ломаются. Крошатся. И Чонгук слышит хруст собственных костей. Эта боль ни в какое сравнение не идёт с той, которую он перманентно испытывал от незначительной трещинки. Чонгук не успевает дышать. При каждом вдохе — боль, при выдохе — тоже. От боли задыхается. Пытается закрыть челюсть: знает, что если Тэхёну вздумается по ней пройтись, исход будет плачевным. Было бы проще открыться, принять перелом, как данность, отрубиться и избавить себя от боли трещащих, как поленья в огне, рёбер, но Чонгук до последнего не сдаётся. Поворачивает голову в ту сторону, где за старой ржавой сеткой стоит она. Пытается разглядеть, но попавший в глаза песок не даёт: всё плывёт. Чонгук знает: сожаление на вкус такое же металлическое, как и кровь. Всё мешается в одно кровавое пятно: цвета, вспышки тьмы, крики, тяжелое дыхание противника, собственные короткие вдохи и выдохи. Чонгук под толщу воды ныряет. Пробивает которую слишком знакомый голос. Крик. Она кричит. А вот что именно, Чонгук разобрать не может. — Прекрати! Остановись! — Хару не выдерживает. Позволяет внутреннему воплю беспрепятственно из легких пройтись по глотке и сорваться с губ. Знает же, что чудовище не остановится, пока она не попросит. Она цепляется пальцами за сетку, точно пытается собственными руками порвать. Она всё ждет, пока зверь услышит, пока отреагирует. Но он только всё более размашисто проходится по чонгуковому корпусу. С особым наслаждением. Лицо не трогает. Нарочно. Хочет как можно больнее сделать, и чтобы соперник всё чувствовал. А Хару изнутри рушится: как же так? Она же всё сделала. На условия уговора согласилась. — Хватит! — Только когда Хару всё же ныряет в прорезь сетки и шагает на кровавый песок, Тэхён останавливается. Вскидывает пшеничную макушку, с диковатой улыбкой на неё глядя. — Что-то ты долго… я ведь тебя жду. — Говорит он, глядя на неё из-под чёлки. Внутри кипит ненависть. Кипит и мелкой дрожью бьёт. Тэхён всё это нарочно делал. Ни сколько Чонгуку больно сделать хотел, сколько терпение Хару испытывал: придёт ли она другу на помощь? Хочет её проучить. Тэхён, довольный собой, встаёт с настрадавшегося за сегодня Чонгука под шумный вой и аплодисменты публики. Их всех Хару ненавидит. За то, что всё происходящее здесь, поощряют. За то, что для них это всё — забавы ради, только и всего. Они стоят друг напротив друга. Она — всем телом дрожа ни то от страха, ни то от ненависти. Вся в растерянности и злобе. Он — в крови. В безумии. В триумфе. Он выиграл. В который раз. Окровавленный кастет с глухим шумом падает на песок. Грудная клетка у Тэхёна быстро и тяжело вздымается вместе с россыпью шрамов. Волосы светятся жухлой пшеницей в свете лампочек. В них вязнут звезды. Изо рта прерывисто вылетает пар. Глаза безумней обычного. Перед ней зверь. Настоящий зверь. Толпа неистовствует: «Целуй! Целуй! Целуй!». И у Хару голова кругом от этих криков идёт. — Долго ещё ждать? — Тэхён разводит руки, дышит он тяжело, что даже слова с трудом даются. Много же сил на Чонгука ушло. На яростные удары. Мозг отключается. Только ноги делают, что должна: крупными шагами сокращают расстояние между ней и зверем, на эшафот несут. Вплотную подходит к своему мучителю. Бесстрашно в звериные глаза смотрит. Бежать некуда. Шакалы чуют страх. Да и смысла Хару бегать больше не видит. Остаётся так же стойко держать удар, как это делал Чонгук. Хару успевает сделать вдох, будто собирается нырять, перед тем как холодные пальцы ложатся на её затылок, грубо притягивая к нему. Три, два, один. Хару ныряет во тьму. Буквально. Глаза сами собой захлопываются, и губы обжигают чужие. Горячие. Окровавленные. Сминают, терзают, не дают вырваться. А Хару замирает. Не шевелится. Его это не смущает, он продолжает свою пытку, лишь её усугубляя. Кусает нижнюю, да так больно, что Хару вскрикнуть хочется. Во рту цветочным бутоном распускается вкус крови: его и её, крови Чонгука, смешивается друг с другом, смешивается со слюной и сигаретным привкусом, с лимонной жвачкой и с болью. Тэхён даже такой, казалось бы, безобидной и невинной вещью, как поцелуй, ее унизить может. Цепкие пальцы ветвями вплетаются в волосы, ни на миллиметр не позволяя отстраниться, а отстраниться хочется жутко. Вынырнуть из тьмы, глотнуть свежего воздуха, снова дышать. Но он не даёт. Она в его клетке. Слишком близко. Мелкие рваные выдохи заполняют ее рот, пуская отраву прямо в лёгкие. Пытка прекращается, когда у чудовища иссякает воздух в лёгких. Он, наконец, её отпускает, шумно вдыхая. Кажется, кровь его теперь и у Хару по всему лицу размазана. — Ты так и не научилась целоваться. — Холодно констатирует Тэхён. Он пытается отдышаться. Пламя в глазах быстро гаснет, возвращая им прежний холод. Нутро вновь затягивают вечные льды.

***

Овраг доверху наполняется радостными воплями детей-оборотней, кладоискателей, что сорвали сегодня куш. Для кого-то эти крики — победная песнь, для кого-то — гимн поражения. Разбитый уголок губ напоследок ползёт вверх: издевательская ухмылка — прощальный Хару от Тэхёна подарок. Он скользит взглядом ей за спину, презрительно глядя на поверженного противника, а затем исчезает в прорези сетки. Джин уже раздаёт выигранные на ставках деньги, с особо мрачным видом. Зато лица толпы светятся ярче тусклых ламп, подвешенных на столбцы. У Гука глаза закрыты, лицо залито кровью; она речками по волосам стекает. Футболка с дурацким рисунком звездных войн в многочисленных алых пятнах. Чонгук дышит. Часто и поверхностно, страшно и нехорошо. — Чонгук… — Хару зовёт, а сама дрожит, вот-вот разревётся. Теперь не только губы жжёт, но и глаза. — Прости… — Не то шепчет, не то стонет, и у Хару сердце трещит. Это она извиняться должна. Она одна во всё этом виновата. — Нам нужно идти… встать можешь? — Со всех сил сдерживает слёзы, чтобы те вот-вот крупными каплями не покатились по холодным щекам. Сейчас главное — его увести домой; там помогут. — Я полежу… ещё немножечко… — Чонгук век не размыкает. Надеется найти темп дыхания, который бы не причинял сильной боли. Или хотя бы к ней чуть привыкнуть. Хару неподвижно сидит поодаль, с замиранием сердца следит за мелким дыханием Гука. Лишь бы не останавливалось. Толпа стремительно редеет, рассасывается. Никому до них нет дела. Дети-оборотни равнодушны. Натура-то у них звериная. Уходят и шакалы своей скромной стаей, оставляя за собой шлейф металлического запаха крови и чувство глубокой досады. Чонгук всё же поднимается, знает, что отрубаться категорически нельзя. Медленно, осторожно, преодолевая приступ жгучей боли. Не без помощи Хару. Встать — это полбеды, а вот как выбраться из ямы по крутому склону оврага — дело совсем другое. Об этом Хару и не подумала, когда сюда шла. Но выбора нет. Снова. Приходится карабкаться. — А я был неплох, скажи… — В слабом голосе Хару слышит улыбку. Это то, что она в Чонгуке подмечает: даже через боль будет улыбаться. — Ты был молодцом, Чонгук. — Жаль только, что проиграл… — Говорить сквозь мелкие вдохи и выдохи сложно, но Чонгук справляется, — Тогда бы он тебя не… — Это неважно. Главное, что ты ещё на ногах. Подъём по склону стоит им двоим огромных усилий и нечеловеческих трудов. Приходится останавливаться, давать Чонгуку успокоить дыхание. А когда они всё же взбираются, с плеч Хару сходит небывалый груз. По ровной поверхности идти куда проще. Осталось только пересечь пустырь сквозь жухлую прошлогоднюю пшеницу и вязнущие в ней звёзды. И пока они идут по той же тропинке, которой шли в яму, пока их сопровождает мутная Луна, в голове Хару маленькими уголёчками начинают тлеть воспоминания.

***

Старая дверь заброшенной библиотеки приветливо поскрипывает, впускает двух юных читателей в свой затхлый покинутый всеми мир. Помещение насквозь пропахло старой бумагой, клеем переплётов, пылью. Эти запахи скребут нос, наполняют лёгкие, будто пыльник пылесоса, раздражают. Из горла рвётся удушливый кашель. — Всё в порядке. — Отмахивается Тэхен, не хочет казаться перед ней каким-то слабым или больным. В этом весь он. Солнечный свет льётся из наспех заколоченных досками окон, лижет паркет, поджигает пылинки в воздухе. Те замирают. Хару порой очень нравится представлять, что это крохотные звёзды, а она — огромный исполин, бродящий меж ними. Так Хару хотя бы на краткий миг могла почувствовать себя всесильной. Тэхён собирает пылинки-звёзды тканью серой толстовки, на рукавах складываются созвездия. Половицы паркета тихо скрипят под его старенькими кроссовками, пока он проводит пальцами по старым корешкам книг. Они одна к одной ровненько покоятся на полках. — Тэхён… может, зря мы сюда вломились? — Хару даже вполголоса не говорит, шепчет. Ей всё мерещится, что сейчас кто-то выйдет из-за высоких стеллажей и нарушителей поймает. И тогда им точно влетит. Тэхён замирает, заставляя Хару мгновение созерцать его спину, а затем резко поворачивается на пятках с насмешливой улыбкой. Отросшая чёлка ему на глаза падает, а в них замирает солнце. Тягучая патока превращается в мёд. — Что с тобой? Это же ты у нас обычно такая смелая по заброшкам ползать, а тут библиотеки напугалась! — Тэхён складывает руки на груди. Признаться честно, закрытая библиотека ему куда больше нравится, чем старые полуразрушенные здания и склады, которые Хару обожает. Хоть здесь и пыльно. Всё равно нравится. — А это и не заброшка… — Отмирает Хару, — Её просто закрыли. На время. Пока война не кончится. Солнце в тэхёновых глазах меркнет. — В таком случае, открытия ещё долго ждать. — Он кривит ровные губы и отворачивается. Возвращается к изучению книг. Хару знает, для него это всё равно, что в сокровищницу попасть. Читать Тэхён любит. Обожает, — Хорошо, что пришли сейчас. В Тэгу совсем недавно объявили чрезвычайное положение. Если война раньше гремела где-то вдалеке, то сейчас её гнилое дыхание прорывалось всюду. В городе объявили комендантский час. Власти вовсю готовятся. Что-то грядёт. А что именно, никто из жителей пока не знает. На комендантский час Хару с Тэхёном, в общем-то, плевать. Для них ровным счётом ничего и не изменилось. Да и выйти из дома — не проблема: мама теперь всецело занята Саюри, когда не плачет. Она теперь всегда плачет. После того, как письмо с фронта пришло. В нём говорилось, что их папы больше нет. Зато Тэхён по-прежнему был рядом. Мальчишка, на которого она наткнулась в какой-то подворотне, чисто случайно, каких-то пару лет назад, оказался отличным другом. Единственным, кто смог разделить тяжесть этого горя. И бытия. — Тут так классно… — Тэхён, в отличие от Хару, ничего не боится. Хару думается, что будь его воля, он бы тут жил. Кашлял бы только сильно. Пыль Тэхён терпеть не может. В библиотеке действительно классно. Спокойно. Другой мир. Сюда не проникает война. Не может пробиться сквозь хлипкие доски и старые стены. Хару все же делает шаг вперёд, проходится мимо полок, гадая, сколько же в них заключено других дивных миров. Тэхёну нравится разное: энциклопедии и учебники по физике, хотя они её ещё не начали проходить, исторические книги и биографии известных личностей. Проглатывает их одну за другой, и столько всего интересного рассказать может о ком-угодно. Но больше всего…даже в тайне от самого себя он любит фэнтези: книжки про всесильных колдунов или супергероев, сражающих злых чудовищ, уничтожающих силы зла и спасающих мир. А с первого взгляда Хару бы ни за что не поверила, что этот хулиган в драных кроссовках и часто с синяками на лице, обожает что-то подобное. Но Тэхён только с виду оказался хулиганом. На деле же это был обычный мальчишка с горящими глазами, с шутками и подколами, с мечтами и планами по освобождению мира от войны. С дырками на джинсах, потому что те зацепились за очередной забор. Способный и рассмешить, когда на душе паршиво, и в шутку подраться, и заступиться, когда кто-то из сверстников начинал цепляться. А цепляться к Хару любят. За то, что японка. Пусть даже и наполовину. Японцев теперь в Корее очень не любят. А Тэхёну на это чуть ли не единственному все равно. Он говорит, что правительства иногда заставляют людей думать иначе, иногда даже ненавидеть кого-то по глупой причине. Хару начинает выцепливать с полок книжки, чуть наклоняя их, чтобы оценить обложку. Так, от нечего делать. Случайно одна из книжек падает на пол, поднимая с паркета облако пыли, обложкой вверх. — «Проклятый поцелуй». — Читает Тэхен, поднимая книгу с полу, — Не рекомендовал бы книжку с таким названьицем… Он открывает ее, начинает листать страницы. Глаза под густой челкой наверняка быстро бегают по строчкам. — Ты что-то против поцелуев имеешь? — Хару осекается. Поцелуи. Больная тема. Угораздило же недавно встрять в разговор мерзопакостных девчонок из школы. Как-то в туалете, который для них служил чем-то вроде личной ванной комнаты для прихорашиваний, они разболтались. Между собой, конечно. Не с Хару. На тему поцелуев. Кто, когда и с кем. С переходом в следующий класс Хару слишком ярко чувствовала перемены, произошедшие со всеми: вокруг только и разговоров о том, кто-кому нравится, кто с кем встречается. Все будто с ума посходили в средней школе. Все будто выросли года на три, а она одна осталась где-то позади. Вот так и ощущались тринадцать лет. «А ты, Кан?» — Хару тормознула одна из тех вредных девчонок. Самая вредная из всех. Почти у самого выхода из туалета. «Что я?» — Хару вида не подала, притворилась, что ничего не слышала. «Целовалась уже?» — с издевкой спросила Ли Гюнхи — самая красивая девочка в классе. И от этого ещё более для Хару противная. «Стала бы я тебе рассказывать». — Хару огрызается. Переняла привычку Тэхёна скалить зубы. «С кем ей целоваться-то?! С той дворняжкой помоечной?» — Послышался за спиной писклявый голосок одной из подружек Гюнхи. Тэхён. Говорят про Тэхёна. И хотя они учились в разных школах, Тэхён часто приходил к ней после уроков, чтобы проводить домой. Да и по окрестностям они слонялись вместе, часто попадаясь всем на глаза. Эта фраза не дала просто так уйти. Хару вообще всегда останавливает дикая несправедливость. «Он не дворняжка!» — Очень хотелось чужой язык вырвать, чтобы больше таких слов не говорил. «Леди и бродяга!» «Нет, это бродяга и бродяга!» «Да брось ты, ее даже дворняжка бы целовать не стал!» «Не умеет она, это и так понятно!» Злые фразы сыпались со всех сторон, А Хару была не в силах отбиться. Лучшего решения, чем развернуться и уйти прочь, она не нашла. Черт с ними. — Планет Земля вызывает Кан Хару! — Тэхён щелкает пальцами перед лицом девочки, а потом поясняет, — Да, в общем-то, ничего против не имею… Просто книжка с названием «проклятый поцелуй» говорит сама за себя. Там по-любому про любовь, а значит слишком по-девчачьи. Главные герои не мир спасают, а думают, как бы друг друга в себя влюбить… или спасти. И потенциально замечательная история превращается в тривиальную любовную драму. — Он слишком резко вкладывает книжку в руки Хару и продолжает свои поиски. Тэхен слишком умный. Иногда даже чересчур. Несмотря на весь свой безпризорный вид, он вовсе не бездарь, как можно подумать. Тэхен столько слов знает, о которых Хару никогда не слышала. — Может история нетипичная? Скажем, один поцелуй может спасти весь мир? — Хару почему-то книжку возвращать на место не торопится. — Или уничтожить. Вот это было бы нетипично. — А? — Хару засматривается на книжку и не замечает, как Тэхён останавливается, отчего врезается ему в грудь, громко ойкает. — Ну… поцелуй же проклятый. — Он глядит на нее сверху-вниз. Тэхён её уже на целую голову выше. Лучи солнца в дальний отсек не проникают, сквозь стеллажи пробиться не могут. И карие глаза напротив вновь темнеют. Кажется, так близко они ещё никогда друг к другу не находились. Хару становится как-то не по себе. Но назад она не отступает. Не в её привычках. — Тэхён… — Сердце пропускает удар. Обстановка располагает. А звучащие едким звоном чужие слова внутри лишь к глупой затее ещё больше подталкивают, — А ты целоваться умеешь? Обычно ничем непрошибаемый Тэхён всё-таки удивляется: глаза чуть больше обычного становятся. — С чего это вдруг ты интересуешься? — Даже голос не дрогнул. — Ну… просто… Все об этом без умолку треплются… — Хару сжимает книжку вспотевшими ладонями, мнёт края страничек, и сама мнётся, но продолжает. Ему она довериться может, признаётся, — Как будто бы это что-то такое… девчонки на смех подняли. — И что смешного? — Тэхён искренне не понимает, — Хочешь, я их припугну, и они тебе больше и слова не скажут? Хару это предложение, конечно же, не нравится, хоть и греет душу. Но ещё больших проблем она не хочет. С девчонками в средней школе и так не задалось. Ещё хуже делать не хотелось. — Нет, не стоит… просто, — у Хару воздух из легких улетучивается. Дышать пылью все сложнее. — Я тоже не умею. — Без тени шутки говорит он. Честно, как на духу. От неё ему тоже скрывать нечего. На мгновение между ними виснет тишина, пылинки-звезды путешествует в ней как в межгалактическом пространстве. — Тогда, может… — Хару тупит взгляд. Идея, конечно, глупая. И странная. Но почему бы и не попробовать, хотя бы для того, чтобы просто узнать — каково это? Узнать, отчего такой шум и гам. Вопрос так и не договаривает, потому что Тэхён резко приближается, почти вплотную, Хару и шага назад сделать не успевает, как уже чувствует его тёплое дыхание на своей щеке. Он чуть наклоняет голову, чтобы их носы не утыкались друг в друга, так, как обычно делают при поцелуях в кино. Ноги прирастают к полу, тело превращается в дерево - не шевельнуться. Даже сердце не стучит. Но Тэхён замирает. Дальше не двигается. Зависает, словно те пылинки в воздухе. Затем отмирает и отстраняется, так ее и не коснувшись. А орган, качающий кровь, с разочарованием продолжает биться. Он все ещё довольно близко, смотрит прямо в глаза. Тяжелый пронизывающий взгляд теплеет в улыбке, сначала слабой, а потом губы растягиваются в продолговатом сердечке; форма их довольно необычная, как часто подмечала Хару. — Поверила? — Он бархатисто смеётся. Беззлобно, конечно, но Хару все равно чувствует укол обиды в самом сердце. И наверняка, это по ее лицу видно, ведь Тэхён тут же добавляет, — Да ладно тебе, разве важно, кто-что говорит? Нахрен этих девчонок. Они злые. И глупые. Он наконец делает шаг назад, возвращаясь к своему занятию: книги разглядывает, цепляет звезды-пылинки чёрной толстовкой. — Я тоже девчонка. — Тихо произносит Хару. Обида. Сердце горит обидой, словно ей пощёчину только что дали: мало того, что пошутил по-дурацки, так ещё и как девушку ее не воспринимает. Второе бьет сильнее. Неужели за пацана в юбке её считает? И Тэхён будто только сейчас понимает, что сказал. — Это другое. Ты — исключение. — Проговаривает он, округляя глаза. Хочет забрать слова обратно, но уже поздно. — И целовать поэтому не стал? — От обиды глаза жжёт. Не хватало ещё перед ним разреветься. — Да нет же… просто, — Тэхён делает глубокий вдох, знает, как глупо прозвучат следующие слова, — Просто не хочу, чтобы мы целовались, только потому что кто-то там что-то тебе сказал… ради любопытства. Разве первый поцелуй не должен быть особенным? — Я думала, как ты там сказал? ...тривиальные любовные драмы не для тебя… — Выдыхает Хару. Хоть и не знает толком, что такое «тривиальные». — Ошибаешься. Давай сюда свою книжку. Прочту как-нибудь. — Тэхён вырывает из вспотевших пальцев Хару книгу, на глянцевой обложке которой остаётся мокрый след, и идёт дальше вдоль полок, с головой уходя в поиск ещё чего-нибудь к прочтению. — А поцелуй… ты мне ещё должна будешь. Библиотека вновь погружается в тишину. В воздухе повисает звук несостоявшегося поцелуя.

***

Плечо у Хару отваливается под весом тела Чонгука, но она стоически терпит: ему сейчас в разы хуже, и Хару благодарна за то, что он вообще своим ходом идёт. Только чем ближе дом, тем тяжелее. Чонгук всё чаще хрипит и кашляет. Кровью. Отчего ей очень страшно. На фоне тёмно-синего неба вырисовываются их маленькие домики. Свет в окнах сигнальными огнями вдали горит. Спасение рядом. Только руку протяни. Остались метры. — Потерпи ещё немного, пожалуйста. Мы почти пришли. — Слёзы тоже всё трудней сдерживать. Накатили от страха, от воспоминаний, от обиды и жуткой несправедливости. Последнее Хару на дух не переносит. У Чонгука в груди рёбра сломаны. У Хару сердце. Тэхён и по нему прошёлся. И даже кастет не понадобился, чтобы сломать. Удар первый: Чонгук падает на землю, и кулак, облачённый в сталь, вбивается в его грудную клетку. Удар второй: холодные губы обжигают её трещинками, металлическим вкусом крови, отравленной слюной. Будто не кровью были покрыты, а щелочью. Потому что губы Хару до сих пор горят. Нижняя отдаёт противной болью: слишком глубоко вонзились зубы зверя. И если у Чонгука в груди щепки из костей, то у Хару — полная каша из чувств. Он выиграл. Опять. В который раз выиграл. В который раз её провёл. Да ещё и так подло. Украл её первый поцелуй. Тот самый, который должен был случиться ещё в детстве. Они уже пришли. Гук отпускает плечо Хару и облокачивается о белый заборчик. Белоснежные дощечки окрашиваются алым: ладони у Чонгука все крови. Он выдыхает и говорит, - — Надо было тебя послушать. Он ведь не просто так меня позвал. Знал, что ты тоже пойдёшь. За мной. — Слова получается произносить прерывисто, с каждым выдохом по одному-два слову, — Он это… всё заранее… — Тшш… — Хару прикладывает холодный палец к его горячим губам. Бегает глазами по искалеченному лицу, пытаясь во мраке разглядеть каждую ссадинку, заглядывает в глаза, всё ещё находя в них огонёк. Даже после всего он не погас. Больше всего Хару сейчас хочется вытравить из сердца горькую обиду. Изо рта — его вкус. Потушить жжение на языке. Залить кислоту чем-то её нейтрализующим. Изгнать его из сердца прочь. Исцелиться. И Хару решается на самую большую и неуместную глупость, которую может придумать ослепленный болью мозг — — Поцелуй меня. — Янтарные глаза широко распахнуты, на щеках стынут прозрачные речки, в голосе мольба. Искусанные и обветренные губы добавляют, — Пожалуйста. У Чонгука глаза ещё больше становятся. В них даже стихает боль. Чонгук всё сделает, лишь бы из глаз Кан Хару больше ни одной слезинки не упало. И он целует: Сначала осторожно касается замерзшими пальцами линии её челюсти, так, чтобы не сильно испачкать светлую кожу. Но всё равно её кровью пачкает. Ещё немного колеблется. Делает болезненный вдох, зная, что дыхание придётся ненадолго задержать. Быстро облизывает сухие губы, ощущая вкус собственной крови, и целует. Сначала совсем невесомо соприкасается с её губами, будто проверяя, можно ли двигаться дальше. Точно тот пугливый олень, осторожно вышедший на опушку. Хару отвечает, едва сминая его нижнюю. «Можно». И Чонгук действует чуть настойчивее, но по-прежнему осторожно, точно боясь ранить. Трепетно. Губы у Хару податливые, мягкие. Она тоже боится сделать ему больно. На языке солоно: на нём смешиваются кровь от ранок и слёзы, всё ещё стекающие из прикрытых глаз Хару. Они будто святой водой очищают. А Чонгук исцеляет ожоги. Чонгук исцеляет. Их поцелуй, как бабочка, трепещет. И обоим хочется, чтобы крылья её трепетали подольше, но Чонгуку нужно сделать вдох. Маленький спасительный вдох. И он отрывается, разрывая общее тепло их губ. Дышит мелко. Поверхностно. Страшно. Его тихое дыхание накрывает громкий лай, откуда-то со двора соседского дома. Со двора Чонгука. Собаки здесь — редкое явление, только если забредёт стая одичавших. Но местные власти с ними быстро расправляются, отлавливают. — Откуда здесь собака? — Спрашивает Хару, пока Чонгук всё ещё держит кончики пальцев на её лице. Поворачивает голову в сторону дома, и лицо его светлеет — — Бам… Бама привезли… Улыбается. Сквозь боль. Свет в прихожей вспыхивает, и входная дверь тут же отворяется. На движение двери реагирует светодиодная лампа под навесом крыши. Свет до боли слепит глаза. — Кто… — Вопрос застывает на тонких губах госпожи Чон. Ей требуются секунды, чтобы узнать в избитом и окровавленном юноше своего сына. Голос у неё одновременно и жесткий и взволнованный, — Что случилось?! — Госпожа Кан, это всё моя вина! — В сердцах выпаливает Хару. Она уже знает, какую безумную историю расскажет... про хулиганов, напавших в ржаном поле, про то, что лиц никто не рассмотрел, ведь электричество на том участке не работает, и ни слова про яму. Ведь это третье правило: никому из взрослых нельзя рассказывать про яму.

***

Проклятая собака каким-то образом его всё же учуяла. Беснуется, привязанная на цепи, скачет вокруг забора заднего двора, так и норовя его перепрыгнуть, наброситься на чужака, прогнать прочь. Только никак не дотянется. Прыгает на лапах, смотря прямо в глаза напротив — тёмные, тягучие, а от того, что достать их не может, ещё сильнее злится. Но враждебный настрой животного незваного гостя не пугает. Лай поднимает хозяев, и на крыльце вскоре включается свет. Клубящийся пар вырывается из-за клыков пса при каждом лае; переливается в бледном свете короткая шёрстка лоснится, под кожей перекатываются крепкие мышцы. Пёс породистый. Две фигурки, чьи тёмные силуэты слились, как на обложке одной старой и знакомой книжки, теперь отчётливо видны. Щурят глаза. Оживают. Вокруг суетятся появившиеся на пороге взрослые. И пёс, слыша хозяйские голоса, или же смиряясь с тем, что чужак никуда не торопится, успокаивается. Жалобно скулит от отчаяния, ложась на холодную землю. Смотрит на чужого как-то грустно. Предупреждающий о вторжении лай никто не слышит. И Тэхён это животное отчаяние очень хорошо понимает. Его тоже не слышат. Уже очень давно. Видя, как суетящиеся люди входят в дом, оставляя на крыльце темноту, он решает, что делать на заднем дворе Чонов больше нечего. Делает последнюю затяжку и бросает окурок сигареты под ноги, топчет подошвой ботинка. А затем уходит прочь. Скрывается за тёмной стеной леса.

я искал вход,

но всё ещё топчусь у закрытых ворот,

терпеливо, мучительно жду