последняя весна нашей юности

Portwave — Shadow Lady

В Норе сыро и как всегда воняет бензином до тошноты. Кресло с помойки как обычно жесткое, потрескавшиеся кожаные подлокотники кошачьими языками лижут ладони. Всюду пустые бутылки из-под соджу, фантики из-под чупа-чупсов, крышечки от пива, на стене мигающая гирлянда (стырена из одной закусочной под Рождество). По не фурычащему ящику идёт «Все псы попадают в рай», реплики мультяшных собак перекрывает скулёж у противоположной стены. На плитке с двумя конфорками в старой кастрюле булькает вода под рамён. Скоро обед. Красота. Нора — это заброшенный гараж, который они каким-то чудом случайно нашли. Единственный клочок земли, который могут назвать своим. Все остальное — казённое. Псы попадают не в рай, а в норы, где можно складировать бутылки из-под соджу, старые сд-диски (был бы проигрыватель, эх), биты и клюшки, которыми классно по кому-то мутузить, можно обставлять всё по своему вкусу: притащить обшарпанное кресло, поставить нефурачащий ящик, повесить стыренную из закусочной гирлянду. И никто и слова не скажет. Можно варить рамён на двухконфорочной плитке. Псы попадают не в рай, псы прячутся по вот таким вот норам и зализывают раны. Ну и что, что тут пахнет бензином до блевоты. Лучше вдыхать бензин сдохшими лёгкими, чем пыль в приютской комнате. Тэхён чиркает по ребристому колесику зажигалки. Методичное чирканье отвлекает от воплей какого-то паренька в дальнем углу. Имя его Тэхён и не помнит. Зачем? Им все равно сейчас занимается Юнги. Руки марать не захотел, выбрал клюшку для гольфа. Мятноволосый замахивается, подстать легендарному гольфисту (почти Тайгер Вудс!), и бьёт. Хлестко, радостно, феерично. Дробит коленную чашечку на части с восторгом, и снова на всю нору слышен скулёж. — Ну так о чём мы? И как там в Пусане, а? — Он смеётся гортанно, дико, в эхо воплю. — Я уже все сказал… все сказал! — Плач какой-то детский. Ей богу, сейчас в материнскую юбку уткнётся, завопит про отобранный леденец. Пареньку на вид лет пятнадцать, край шестнадцать. Юнги скалится, откидывает клюшку, великодушно вторую коленную чашечку щадит. Или предусмотрительно. Ведь пацану ещё назад топать. Вместо этого Мин присаживается на корточки, достаёт свой любимый ножичек. Перочинный. Дохренища дорогой. Конечно, краденный. У Юнги к ножам особая слабость. При-страс-ти-е. На лице мальчишки (у него оттенок тухлятины) расцветает ужас. Тэхён тревожится, как бы он от боли не сблевал: вонять будет ещё хуже. Юнги не прогадал: самое слабое звено Квачхонских определил шавок, младший — совсем зеленый ещё, быстро сломается. — Выбирай, глаз или ухо? — Юнги — сам мёд: голос сладкий, улыбка тоже, за щекой чупа-чупс. Шепелявит. А ужас всё цветёт и цветёт, пускает побеги, мальчишеское лицо то зеленеет, то сереет, скоро сольется с бетонной стеной. Острие ножа утыкается в переносицу, меж лисьих глазок, царапает, пускает лозу кровинок по лицу под тихий хныч. — Я же сказал… мы всего один раз там были! — Щенок хрипит, дышит надрывно, а на губах растекается кровь: Юнги клюшкой выбил пару зубов. — Это мы уже слышали, малыш. — Юнги остриём ножичка поднимает подбородок своей жертвы, подставляет его лицо под лучи бледного света, падающего из высокого окна над гаражной дверью. Любуется кровавыми виноградинками, что разбежались по лицу. — Значит, глаз? Белые паучьи пальцы касаются лба, впечатывают затылок в бетон, фиксируют. Другой рукой подставляет нож к нижнему веку. Но соскальзывает ниже, примерно к краю глазницы, и проводит. Медленно. Кровавые слезы. Так он это нарывает. — Видишь ли, в чём дело, малыш… как там тебя, кстати…? Пацан жмурится, сжимает зубы, дышит тяжело. — Чонин. — Скулит. — Видишь ли, в чём дело, Чонин… Уж очень нам интересно, как ты со своими корешами вошёл в оцепленный Пусан… город после бомбёжки, кишащий мародёрами… И как вы, еноты помойные, лазейку туда нашли? И даже невредимыми вышли, а? По правде говоря, они втроем тоже мало чем отличались от, как выразился Юнги, енотов помойных: так же мародерят, бродят по свалкам, брошенным деревням, залазят в магазинчики, заправки, старые заводы и комбинаты, ищут что-нибудь съестное и ценное: технику, деньги, вещи. Те ещё короли помоек. Так себя и называют — короли помоек. Недавно вот старый телек нашли. Тэхен даже не следит за сюжетом псов, тупо пялится в экран. А Пусан — и вовсе лакомый кусочек. Сокровищница со всякой всячиной: там тебе и бабки, и телефоны, и электрорисоварка новая для Джин-хена (та, что у них в норе, работает раз через раз), и кроссовки и ножи для Юнги. К кроссовкам у него такая же слабость, как и к ножам. Да всё, что хочешь. Только про Пусан никто ничего не знает. И никто ничего про него не говорит. Сокровищница, под большим-большим секретом. — Тэ, как думаешь, глаз или ухо? — Снова Юнги шепелявит, за щекой ведь чупа-чупс. Отвлекает Тэхёна от очень важного дела. Чирканье зажигалкой прекращается. Если бы не оно, можно было бы подумать, что Тэхёна и нет. Впитался в кресло с потрескавшейся оббивкой. — Ухо. — Глухо говорит он. Смотрит со своего трона. Вместо короны дурацкая вязанная шапка-ушанка с кисточками. Ее, кажется, Джин на пятнадцатое Рождество подарил. В норе холодно. Чонин визжит похлеще щенка, потому что Юнги лезет ножом за ухо. Всем телом брыкается, и даже разбитой коленкой дергает. А Юнги не дает, держит, садится на него. — Самое время заговорить, пока я рассек только мочку. — По-хорошему советует. — Мы в центр не совались. Бродили по окраинам. Там никого! — Парнишка ртом ловит воздух после очередной порции жгучей боли; Сквозь стеклянные слезы глядит из-за плеча Юнги. — Не прикончи его. Нам тут жмурик не нужен. — Тэхён наблюдает за конвульсиями пленника, боясь, как бы Юнги ненароком не задел шейные артерии: сильно уж мальчонка дергается, сам на нож напрашивается. — Ну если наш малыш прекратит ссать нам в уши и расскажет все, как есть, то возможно и не сдохнет. Ну а если нет… спрячем труп в смотровой яме, пока земля не оттает. По весне закопаем. — Юнги, косится за плечо, в яму для починки машин, накрытую брезентом. Он там бухло хранит. Не шутит. Вполне может. — Чтобы его труп тут нам всё провонял? Он даже запах бензика перебьет. Тэхён отбрасывает зажигалку на импровизированный журнальный столик, тянется за молочной газировкой. Нашли на заброшенной заправке недавно. Такую хрен где в Чхондоне найдёшь. Тэхён вспоминает, как они с набитыми до отказа рюкзаками топали обратно в Чхондон под треснутой луной, а Юнги всю дорогу матерился. Ещё бы, это ж не бухло. У газировки вкус персиков. Алюминиевый крючок пробивает крышку, газировка шипит, нос щекочут пузырьки и до чертиков знакомый запах… до анимешных искорок в глазах. Надо же, от Кан Хару так же пахнет. Персиками. — Я же сказал, мы ходили по окраинам… там всё чисто… Никого! — Чонин снова вопит похлеще щенка, снова брыкается, разбрызгивает кровь по бетону и камуфляжной куртке Юнги. — Быть такого не может. Пусан по-любому оцеплен, а вы где-то нашли лазейку. Ты меня за идиота держишь?! Юнги там уже, наверное, несчастному пол уха отхреначил. Все пальцы в крови. — Не веришь, сам сходи. Убедишься. — Парень выбился из сил, пускает по подбородку кровавые, хрипит. Улыбается сквозь слёзы. Дерзкий, зараза. — Лучше бы ты мне, блядь, на глаза не попадался. — Цедит Мин и вгоняет не слишком длинное острие ножа в оголённое майкой плечо до предела. Куда-то под ключицу. От щенячьего визга хочется закрыть уши, но они и так закрыты дурацкой вязанной шапкой-ушанкой. Так Юнги ставит жирную точку. Ну или подпись. Встаёт с Чонина и тянется к его куртке, предусмотрительно стянутой. Кровавые пальцы Юнги извлекают из внутренних карманов несколько мобильников, вроде даже последней вышедшей модели, нож-бабочку с топазовым отливом (выглядит как артефакт из старых пиксельных фэнтези-игр), новехонький кастет, упаковку мармеладных медведей. — Негусто. Но пойдет. — Юнги бросает в Чонина палочку от чупа-чупса, а одного медведя закидывает в рот. — Не боишься? — Чонин вдруг тявкает. Взвизгивает совсем по-детски. В кровавой улыбке оголяет зубы, — Что за меня отомстят? — Зя МиНя аТамСтять! — Юнги дразнится, так же по-детски. Потом рассыпается в смехе. Волчьем. Ещё немножко, и завоет. — Твои дружки что ли? Ну вперёд. Буду ждать их сегодня в Яме. Повеселимся. Вой в зародыше глушит стук с обратной стороны алюминиевой двери. Юнги подталкивает к ней пустой ящик из-под виноградной соджу, становится на него, дотягивается до высоких оконец над дверью, проверяя, кто пожаловал в нору. — Будь хорошим мальчиком, помолчи немного. — Мин кидает предупреждающий взгляд на Чонина, вытирает чужую кровь с лица рукавом куртки. И перед тем, как вручную поднять гаражную дверь (ведь автоматический механизм давно сломан), он, по-командирски добавляет, — Поскуливания отставить. Дверь гремит свою жестяную симфонию. Юнги поднимает её не полностью (все из-за того же сломанного механизма), и полоса серого света съедает мрак. Мин присаживается на корточки, опасливо косится на Чонина. В открывшемся проёме кислотные жёлтые конверсы. Старенькие и совсем не по погоде (как-никак на дворе ещё снег). А за ними появляется и лучезарная улыбка. Улыбка сьедает мрак побольше чем уличный свет. Ослепляет. — Привет! Картинка выходит довольно интересная: Юнги на карточках, Хосок в три погибели сложился, чтобы его завидеть, а внутри гаража, поодаль от двери у стены сидит полуживой мальчишка с ножом под ключицей, почти отрезанным ухом и кровавыми пузырями на губах. — Чё надо? Тэхен закатывает глаза. Само дружелюбие, блин. Хосок не тушуется. Привык. — Мы тут с ребятами насобирали на ставку… на Яму. — Хосок протягивает не толстую пачку купюр. — Ага… — Мин забирает деньги, тут же пересчитывает, — А ты на кого ставишь? — Я ещё не решил. — Хосок тоже присаживается на корточки, теперь их лица на одном уровне. Оба попадают на одну орбиту. Взгляд забегает ему за спину, к Тэхёну, Хосок ему привественно машет рукой. Жест, конечно, остаётся без ответа. Но Хосок привык, — А ты сегодня участвуешь? — А ты на меня поставить хочешь? — Бьёт сразу в лоб. Мин Юнги, что, флиртует? — Ага. Ты ведь всегда выигрываешь? — Хосок тоже бьет в лоб. — Все в этот раз на Тэхёна ставят. Новенький сто проц продует. Легкие бабки. Советую тебе изменить ставку. — Купюры продолжают мягко шелестеть. — Не. Запиши себя. — Хосок напоследок слепит улыбкой, мелькает кислотно-желтыми конверсами. И исчезает. Чонин, наконец, даёт волю своим хрипам и скулежу. Долго продержался. Крышка кастрюльки весело побрякивает: вода закипела. По телику «все псы попадаю в рай». Скоро обед. Красота. Мин ждёт пару минут, пока Хосок совсем из виду не пропадает, потом швыряет в мальчика куртку и подпинывает старым кроссовком. — Проваливай, если все ещё можешь стоять на ногах. — Не могу. — Чонин скалит зубы от боли. На лбу проступила испарина. —. Ты мне колено сломал. — Тогда ползи. — Юнги и бровью не ведет. Руки у Чонина трясутся. Он с трудом и соплями поднимается, цепляясь за шершавую стену. Но проще было и не подниматься вовсе: через дверной проем ему все равно только ползти. И он ползёт. Позорно, как побитая собака, на четвереньках. Юнги хочет, было, закрыть за ним дверь, но Тэхён тормозит, — — Оставь. Дышать нечем. В воздухе липкий запах бензина, крови и персиков. У Тэхена все губы в них, блестят. Юнги недоволен: он не любит холод. Холодное помещение — все равно, что улица. Дома должно быть тепло. Нору едва можно назвать домом, конечно, но лучше у них ещё не было. Оба закуривают и затягиваются. Юнги присаживается на перевёрнутый ящик из-под виноградной соджу рядом с тэхёновым креслом, вытирает кровавые руки о джинсы. Варвар. — Как это у тебя работает? — Тэхён выныривает из своих размышлений лишь наполовину. Другая половина продолжает щёлкать зажигалкой. Как ещё кожу в мясо не стёр? — Что работает? Юнги курит в два раза быстрее. Перед лицом белый дым складывается в фигуры причудливых зверей. — У тебя только на парней встаёт? — Тэхён как всегда бьет не в бровь, а в глаз. Что Мину, в общем-то, даже нравится. Этот ребенок без тормозов. — И на девчонок тоже встаёт. — Самодовольно хмыкает, — Просто я, в отличие от тебя, ими не ограничиваюсь. Юнги под кожу лезет. Хочется нервишки пощекотать. Не наигрался. Чонина ему явно мало было. — Хотя у тебя все еще проще. Мир ограничивается одной — Кан Хару. Монотонные щелчки затихают. Тэхён сейчас, наверняка, внутри звереет. Он всегда так реагирует на Кан Хару. Звереет. Только виду не подаёт — как говорится, голову держи в холоде… да и сердце там же. — И с чего бы это мой мир должен замыкаться на крысе? — А чего зажигалочкой вдруг щёлкать перестал? Юнги закуривает вторую. Сколько бы он голову не ломал, загадку Тэхёна и Хару разгадать никак не может. У Тэхена это что-то типа гнойника, на который лучше не давить. Юнги часто видел подобное в приюте: когда кому-то нравится девчонка, на нее льётся шквал издёвок. Юнги попросту пришёл к выводу, что так любят озлобленные мальчишки со злыми сердцами. Те, которые толком-то и не узнали, что это за штука такая — любовь. У него и у самого такое под камуфляжной курткой в груди. Злое. — Расскажешь, что между вами произошло? — Юнги предпринимает ещё одну попытку (сто тысячную). Четыре года уже как рыба об лёд бьется. — Ты бы лучше с клоуном своим не тупил. А то так и уйдёшь в армейку девственником. — Тэ переводит стрелки. Он в этом деле мастер. — И с чего это ты взял, что я девственник? Да и Ли Ынрён уже давно тоже не девственница… Ли Ынрён — самая миловидная девочка в их приюте. Самая вкусная косточка для озлобленных мальчишек со злыми сердцами. — Ли Ынрён, выходит… такой себе выбор. — На безразличном лице Тэхёна киснет улыбка, на губах — персики. Сегодня он какой-то слишком амёбный, вялый, больше, чем обычно. — А что поделать? Лучшее-то ты себе на десерт оставил. Хотя… — Юнги и дальше прокапывают траншею в нервах Тэхена, — Если с Хосоком не выгорит, ты ведь не против, если я к ней подкачу? Щелканье зажигалкой уже давно прекратилось. И повисшая тишина кажется громче, чем есть на самом деле. — Ну попробуй. — Хмыкает безразлично. А взгляд такой, будто готов проломить котелок ломом, да спихнуть в смотровую яму, пока снег не оттает, а потом, когда все же оттает, закопать. По весне. И он не шутит. Злые дети не шутят. Злые дети тырят гирлянды из закусочной, бродят по оврагам и свалкам в поисках всякого хлама, воют на луну, крошат чьи-то зубы и колени клюшками, но отдают не зубной фее, а гнилому миру, собирают крышечки от пива, выдирают врагам ногтевые пластины плоскогубцами, жгут волосы ядерно-кислотной краской и прячутся по гаражам-норам. Они — дворняги: озлобленные, бешенные, покинутые. — Где хён? Всё веселье пропустил. Там уже вода под рамён кипит. — Юнги быстро становится скучно: шавка побита, две сигареты скурено, до младшего доебался. День удался. — Ушёл за маслом периллы. — За чем? Там вода кипит. — Переспрашивает. — За маслом периллы. Я захотел кимчи поккым паб. — Это, блядь, случайно не квачхонский пацан отсюда делал ноги? — У двери Джин-серьёзный-исполин. В длинном пальто, с краеугольными снежинками на плечах и пакетом-майкой в руке. В пакете, наверняка, масло периллы. Лицо недовольное. — Ага, классно я его отделал? — У Юнги меж мелких зуб торчит голова мармеладного медведя, а губы улыбаются. Юнги собой доволен. — Вас на пять минут нельзя оставить. Ей богу, дети. Что на этот раз?! — Исполин ворчит, краеугольные снежинки быстро превращаются в ничто на широких плечах. — Там вода кипит. — В который раз повторяет Юнги. Полпачки медведей уже съедено. Джин бросает пакет под ремонтный столик-стойку. Он завален крошками сухого рамёна, старыми инструментами, перечницами и солонками, помятыми деньгами. Над ним на гвоздях всякие колющие и опасно поблескивающие штуки: лом, цепь, портативная бензопила, биты и клюшки для гольфа. Уголок маньяка. Потрясающе. А ещё Джин бросает рамён в воду, и крышка кастрюли перестаёт злобно клацать. — Кто это ещё, нахуй, такой? — Джин напоминает пере-старшего брата — недо-отца. Строгий. На бесконечных плечах весь груз этого мира, в морщинке между бровей — мирские проблемы. — Сказал, что Чонином зовут. — На ящике из-под виноградной соджу жуть как-неудобно, и Юнги перебирается на старый матрас, каждый сантиметр которого пропах бензином. Растягивается на нём ленивым котом. Засыпает в глотку остатки мармелада. — Хуево. Это Намджунов хубэ, кажется. — Морщинка с мирскими заботами наверняка становится глубже на пару метров. — Ху-е-бэ. — Юнги дразнится. Вроде взрослый уже. Скоро восемнадцать стукнет. А до сих пор дразнится и пожирает медведей (мармеладных). — Ей богу, я тебе въебу этой сковородкой. — Пере-старший брат-недо-отец вертит в руках старый чугун. Вливает в него масло периллы. Сейчас будет жарить кимчи поккым паб. — Ну вообще-то, это для общего дела. Слышал, Намджун со своими огрызками ходил в Пусан. Я решил выведать че каво, только и всего. — Юнги жмет худыми плечами, кутается в кровавый камуфляж. В норе холодно. Холод Юнги не любит. — Авось, новая электрорисоварка будет, наша уже сдохла. — И как успехи? Кимчи шкварчит на сковородке. Пахнет так крышесносно, что мозг аж в трубочку сворачивается, во рту плещется море голодной слюны. — Одно разбитое колено, пара выбитых зубов, почти отрезанное ухо. Пять новых мобилок, нож бабочка, кастет и пачка haribo. — Подводит итог Юнги. — А да, сначала я хотел выколоть ему глаз, но Тэхён выбрал ухо… Тэхён, слыша своё имя, отрывается от «все псы попадают в рай», вслушивается. — А про Пусан что? — Ничего. Не раскололся. Держался молодцом… этот Чонин. Славный малый. Молодой недо-отец тяжело вздыхает. На плечах колыхается вся ответственность этого мира. В злом сердце — снисходительная любовь. Тэхёна от Джина отделяют два года, Юнги — год, по сути щенки-погодки. А кажется, что между ними возрастная пропасть терпения и мудрости. Хён всегда был немного строгим, более мозговитым, но строгость и мозг умножились на два будто, как только ему 30 стукнуло. — Намджун будет рвать и метать. — Вздох весом в тонну. Джин-то знает, каково быть недо-отцом. Слышал, у Намджуна целый выводок своих злых детей. — Знаю. — Захочет с тобой в яму. — Знаю. Боишься? — Опасаюсь. — По-отцовски честно. Джин не отвлекается от готовки. Он это дело любит. Тэхён часто спорит с Юнги, кем бы мог быть Джин. Выбор разномастный: политиком, экономистом, бизнесменом, поваром в закусочной. Все четыре личности классно уживаются в хёне. Тэхён всегда настаивает на политике или экономисте… говорит, что Джин бы в лёгкую стал государственным чиновником, ведь круто было бы обзавестись связями в правительстве. Юнги до хрипа вопит о владельце закусочной. Ведь это то, что он искренне любит. В моменты споров о туманном будущем злые дети забывают, что будущего нет: его сжирает смертельная болезнь — старушка-война гнилыми зубами. — Злишься? — Юнги метает одного из последних мишек в потолок. Он обслюнявлен, и потому прилипает к бетону. — Злюсь. — Джин разбивает на сковородке несколько яиц, чтобы украсить ими кимчи поккым паб. Мармеладный медведь совершает самоубийство и летит в лоб Юнги. После неудачного допроса Тупорыл избивает Чесуна и сжигает казино. — Чего так? — У меня с Намджуном одно дельце наклевывается. А ты его… сорвал, выходит. Джин-хён обожает рыболовную лексику. Это ему напоминает о временах, когда ему было пять что ли… и отец-пропойца брал его на рыбалку. Часто засыпал в снастях пьяной рожей, но мелкого рыбачить научил. Кстати, Джин-хён мог бы стать и рыбаком. Исполин бросает на кривоногий журнальный столик старые, местами прогнившие подставочки, на них ставит кастрюлю с рамёном и пару тарелок кимчи поккым паба. На запах сбегаются бродячие псы. У одного дурацкая шапка-ушанка на голове, у другого жённая мята вместо волос. — Ей богу, дети… — Ещё один вздох. Джин присаживается на старенький стул, найденный на мусорке, — Один ломает коленки намджуновой сошке… другой лезет в драку с непонятно кем непонятно зачем. Юнги прикуривает третью. Зажигается огонёк, после слышится тихое шипение вспыхнувшей сигареты. Вместе со зверями из дыма он выдыхает, — — А по-моему очень даже понятно, чего наш Тэхён-и на новенького взъелся… — Разве? Всего лишь оказываю радушный приём. — Тэхён уже до кончиков пальцев оледенел. Холод собачий. Но ему нравится. Голову держи в холоде и сердце там же. — Ага, если бы. Всё опять упирается в грёбанную Кан Хару. От ненавистного имени желудок узлом скручивается. В носу запах персиков, все губы в них. Жжётся. — Ну и фокус она тогда выкинула… Не знал, что она таскается с пистолетом… Чётко тебе рожу размазала. — Джин почти по-отцовски глядит на расцветший полнолунием синяк на точёной челюсти. Синяки на его лице — явление частое, но что б от девчонки… — Крыска осмелела. — Имя запрещает себе говорить. Оно непременно обожжёт его губы тысячей персиков. Они гниют и разлагаются в желудке. И так уже тошнит от неё. Аж есть расхотелось. Джин с почти отцовской тревогой вспоминает, как (не) его ребенок отчаянно впился лбом в дуло пистолета. В глазах бесстрашие. Губы тогда сказали «стреляй». Джина, как недо-отца, передёргивает. Какие-то страшные игры затеял этот ребёнок. — А если серьёзно… откуда ты знал, что пистолет не заряжен? У Тэхёна голова тяжелая, а нос забит персиковыми пузырьками от газировки, желудок — сплошные морские узлы, и есть совсем не хочется. Он вспоминает страх в упёртых глазах, тертую с сахаром клюкву вместо губ и свою готовность погибнуть от её бледной руки. — Я не знал. По-собачьи честно. И у всех мороз по коже ползёт. А Тэхёну давно не холодно: он давно — мертвец, умерший от охлаждения. Сердце ведь в холоде. Юнги закрывает дверь-гармошку и включает обогреватель (его гордость). На столике дымится обед, приготовленный с недо-отцовской любовью, который они всё равно проглатывают, как голодные дворняжки. Злые дети прячутся по норам, тырят гирлянды из закусочной, бродят по оврагам и свалкам в поисках всякого хлама. Злые дети сделаны из синяков, разбитых в мясо костяшек, гнили и лунной пыли. Насилие им вшито под кожу. А в кусачих (у кого-то остывших) сердцах недо-любовь. Они звенят бутылками с газировкой или чем покрепче в рюкзаках, бегут наперегонки с луной, и во всю глотку кричат смерти: "Не сегодня!". Злые дети с самой искренней улыбкой подставляют лбы под дуло пистолета, скалят зубы, по ночам превращаются в псов. Они — дворняги: дикие, жестокие, ничьи. Все псы попадают в рай, а они не попадут.