торжество зверей
6 марта 2022 г., 22:34
Примечания:
Kiyoshi Yoshida - To Soul Madam’s Palace - Хару
Moises Neto - Arriety’s Song - Сказка Хару
Sickick - Numb - ЮнСоки
AWOLNATION - Half Italian - Тэхён
Bring Me The Horizon - Can You Feel My Heart - Тэхён
знаешь, мэри, в моей голове звери. они бы тебя съели, если бы я разрешил.
джио россо.
сказка о проклятом принце и пир, на котором пожирают плоть
Весенний, но по-прежнему колюче-морозный воздух заглядывает в маленькие тонированные оконца, распахнутые настежь, забирается за шиворот курток пьяных подростков, но тем хоть бы хны: щеки брусничные вовсе не от мороза, а от соджу. Её в юных организмах так много, что в пищеводе прорастают виноградные лозы. Ребята из Квачхона именно виноградную привезли. В Корее она даже во время войны с прилавков не пропадёт. Да что там войны… Тэхён уверен, случись зомби-апокалипсис, она бы всё равно лилась рекой. Тэхен сидит на стареньком диванчике: он шуршит и шелушится кожаными чешуйками, трещит по швам. Разбитые пальцы обхватывают почти пустую бутылку. Пятую? Шестую? Похер. Он, по правде, не считал. Пока басы и биты причудливо бьются о потолок местного авто-сервиса вперемешку с пьяной подростковой болтовнёй, о черепную коробку Тэхёна бьются мысли. Он-то думал, соджу подействует на них как дихлофос на тараканов, но эти гады ещё более живучие. Тэхён перечисляет: что он знает о Хару. Первое: Хару пахнет персиками. Второе: Хару живёт в маленьком белом домике (почти хижине) на окраине. Третье: У Хару есть камера, с которой она не расстаётся. Интересно, проявила ли она те снимки? Четвёртое: У Хару есть мальчишка из Пусана. Поломанный. Упс. Пятое: У Хару семья. Мама и сестра. Её мама печёт очень вкусные пироги и имбирные печенье. На вкус как детство. Шестое: Хару носит дурацкие платья с кружевными воротниками. Дурацкие, но красивые. Седьмое: Кан Хару — трусишка. [Но сегодня почему не побоялась?] Восьмое: У Хару губы из клюквы и сахара — шершаво, кисло-сладко. Девятое: Она вообще существует? Будто стянешь пальто или одно из дурацких платьев, а там ветки, да дрожащие звёзды. Она всегда ему чудилась призраком, полупрозрачной, полуживой-полупотусторонней. Он сегодня это ощутил, когда к себе прижимал: хотел, чтобы она врослась в его грудную клетку, поселилась в легких, расцвела соцветиями, деревьями, амазонскими лесами, глядишь, и изношенные легкие смогли бы исправно дышать. Но там, под пальто, были только колючие веточки и дрожь, мелкая: водная рябь. Будто стянешь пальто, и она на брызги распадётся. Он не раз замечал её разбитость: залежи лиловых кувшинок под глазами (недосып?), хрупкость костей (они впивались в кожу и опасно хрустели в его руках), кожа бледная, полупрозрачная, кажется, исчезающая. Из самых рук, даже когда хватка крепкая, Девочка-приведение. Тэхён думал, поцелует её и узнает, что она никакая не иллюзия. Но и поцелуй вышел призрачным. Едким, кисло-сладким, кровавым. Чем больше он пытался за ее ухватиться, тем больше она растворялась, испарялась. количество сухих веток и дрожащих звёзд под пальто всё росло и росло… прижми он её чуть крепче, точно бы рассыпалась и превратилось в пар. Призрачная весна. Весну тоже не видно сначала, когда она приходит. Зато она ощутима. Десятое, самое важное: Хару — предатель. И она должна умереть. Нет, не то, что бы Тэхён действительно замышлял убийство… — Ночь в самом разгаре, а у тебя рожа такая, будто ты на поминках. Говорят, мысли материализуются. Могильная гниль с запахом персиков, кажется, проросла из мыслей на лицо. Через глазницы. Они сейчас служат фильмоскопом, листающим прошлое. Но Тэхён отмахивается. У понятия «убить» слишком много способов и не обязательного прямых. Убить ведь можно и косвенно? Юнги падает рядом, о чем сразу же жалеет: боль поет оперу во всем теле, в каждой косточке. Он хоть и победил, щенкам-беспризорникам стоит отдать должное: постарались на славу. И зубки у них донельзя острые. Особенно у одного. — Зато моя рожа хотя бы не выглядит как кровавое месиво. — Хмыкает Тэхен, добивая бутылку. Виноградный спирт жжёт разбитые губы (пару ударов от зайца он всё же схлопотал), смывает клюкву, сахар и кровь. Жжёт, жжёт, жжёт. Соджу — святая вода, смывающая скверну. Прорастает виноградными лозами в пищеводе. Тэхён добавляет, — Не такое жуткое, по крайней мере. — Ага, место красавчика в нашей компании уже занято, — Ухмыляется Юнги, когда видит подходящего к ним хмурого недо-отца. В своём очень приличном отцовском пальто. В автосервисный гадюшник Джин совершенно не вписывается: в карманах пальто букет из контрастов. Создаёт впечатление человека серьезного и почти взрослого. Будто из офиса пришёл после десятичасового рабочего дня. Это именно он выдвинул идею все торжества после ямы проводить в местном автосервисе: в их норе всё равно места мало, в приюте — не вариант, а тут здание на окраине, затерялось среди стареньких гаражных блоков. Отличное такое вместилище для непоседливых детей-оборотней. Отличное вместилище для пьяных от виноградной соджу подростков. Бетонное брюхо вместит всех и каждого. Всех до последнего приютит. Дошлый владелец был и прочь срубить немного деньжат за аренду, отдавая помещение подросткам раз в месяц. Тэхен всегда предполагал, что Джину единственному из них светит большое будущее. Им же с Мином оно едва ли вообще светит. Возможно, Джин избежит армии. Возможно, сможет поступить в хороший универ, станет лучшим студентом на курсе, обрастёт связями, как дерево листвой. Сдаст госэкзамен и получит место в правительстве. Станет очень важной шишкой. Юнги всегда на такие размышления о будущем шутил и подначивал Джина, чтобы в случае успеха не забывал старых друзей. Прогнозы самого Джина такими радужными не были. Джин, вообще, прагматик до кончиков волос. Он хорошо знает: рождённый ползать летать не может. Серьезное лицо окрашивается в оранжевый, меж бровей глубокая морщинка, меж губ — огонёк. Затягивается сильно, Тэхён так не может. Завидует. — Ну и рожи у вас… — Ладно мы, а ты-то чего такой кислый? — Мин запрокидывает голову на спинку дивана, таращится в потолок. Радость триумфа быстро угасает, и ее сменяет привычная скука. Голова, к тому же, раскалывается. Итог вечера: легкий сотряс, сильные ушибы, возможно, трещины, одна лучезарная улыбка Хосока. — Говорил с Намджуном. — Джин переключается на заговорщицкий тон, как когда начинают выбалтывать важные-преважные секреты. Тэхён с Юнги знают, что он что-то с Намджуном мутит: у второго бизнес в Квахчоне (весьма сомнительный), и прагматичный отцовский ум Джина долгое время тяготился мыслям об этом самом бизнесе. Подробностей Тэхён и Юнги не знали, но знали одно: Джин очень хочет в долю. — Удивительно, что он ещё разговаривает… — Юнги всё так же безразличен. Голова всё так же на чешуйчатой спинке дивана. Мятные волосы, кажется, сейчас под обивку врастут, пустят корни, а потом полезут по всему дивану мятным полем. — Жив хоть? — Живее всех живых. Он был в бешенстве от того, что ты сделал с Чонином… — Джин стреляет в мятную макушку укором. Как стрелой. Хочет разрезать напополам. — Тебя это удивляет? Ещё немного, и я подумаю, что ты его жалеешь. — Но Мина стрела не берет. Она отскакивает от мятной листвы, что щитом защищает голову хозяина. — Не жалею. Но ты мне чуть дело не сорвал. — Джин с рыбой на ты и с рыболовной лексикой тоже. — Но мне кажется он тебя даже отчасти уважает… сделка в силе. Джин становится ещё более загадочным, осторожно отодвигает край пальто, и можно подумать, что у него там горшок с леприконским золотом, награбленное сокровище пиратов, святая скрижаль или ещё что… но нет. Джин пальцами из внутреннего кармана цепляет прозрачный пакет на зиплоке, доверху наполненный маленькими круглыми таблеточками. — Так вот чем Квахчонский дракон промышляет… — Юнги отрывает мятные побеги от дивана, упирается в колени, разглядывает пузатый пакет с таблетками. — Вот и драконье золото. — Заключает Тэхён. — … Он меня в такие рамки загнал, мало того, что процент снизил, так ещё и весь сегодняшний бой в яме переиграл. И кажется, друг мой, — Джин сильно бьёт Мина по болючей коленке, отчего тот дёргается, как от разрядов током, — Это был первый раз, когда мне ни капельки тебя было не жаль. — Что, даже сердечко ни разу не дрогнуло? Между репликами Юнги выгуливает скучающий взгляд по толпе пьяных подростков. Взгляд его — голодный зверь. А излюбленное лакомство — легко догадаться кто. Тэхен перехватывает мысль Юнги, находит Хосока: тот — человек, без костей, скелет без позвонков, двигается пластично. Отдаётся каждому биту (а мог бы и Юнги). — Не стану кривить душой, хотел тебя проучить. — Джин лезет в наружный карман пальто и протягивает собеседникам по две бумажные упаковки, которые они без лишних вопросов забирают, — Первая таблетка бесплатно, за остальным они уже придут на платной основе. — Хочешь, чтобы мы толкали наркоту? — Тэхён и так всё понял, только завидев пакет. Но для верности спросил. — Хочу, чтобы мы заработали денег и свалили из этой дыры. — Джин закуривает вторую. Как и подобает всем отцам, он думает о будущем. — Один вопрос: откуда у Намджуна дурь? Откуда вообще в нашем захолустье дурь? — Ходят слухи, что где-то поблизости был фармацевтический завод. Так вот, — Джин продолжает рассказывать большие тайны. Для полноты картины и детской традиции не хватает костра, — Его закрыли, и один химик после сокращения продолжил делать пилюли. Подпольно и совсем нелегально. — Ясно. Интересная выходит история. И Тэхён чувствует, как он, Юнги и Джин в неё вплетаются. Врастают корешками и почками в древо нелегального бизнеса. Тэхён, конечно, обращается к морали, она у него хоть и зачахла и прогнила давным-давно, всё же частично сохранилась. Пытается вычислить стоит ли игра свеч, возможные риски… Но Джин ведь уже давно сделал это за него. Да и не принято к хёну с распросами лезть. Если хён говорит, то надо делать. Так у них заведено. И потому Тэхён молча сгребает бумажную упаковку, бросает на дно кармана толстовки. — Поможем детишкам отвлечься от страхов и ужасов войны. Мораль чахлой старухой где-то из темницы ребёр всё же скрипнула. Но Тэхён сделал вид, что не слышит. Уже привык.***
Танцующие рассыпаются в стороны осенней листвой, чуть ли головы не склоняют перед сражающим драконов, все как и полагается. Не хватает только венца на голове; вместо него — мята, а в ней светлячки. А он идёт себе, прихрамывая (трофей в виде выбитого колена даёт о себе знать), побрякивая чудом уцелевшими костями. Победителя в трепещущем благоговении пытаются коснуться, точно руки позолотеют после: в спину и плечи прилетают похлопывания, легкие тычки. Ему не жалко. Беспрепятственно Мин подходит к фантому, вдоль и поперёк состоящему из битов. Кажется, он даже переливается во тьме — чистая энергия. Золотая рыбка, которую все никак не поймать. Фантом на минуту застывает. От неожиданности. Мин пальцем подзывает его к себе, чтобы что-то на ухо сказать, перекричать музыку, которая сейчас, кажется, на весь городок гремит. Погромче выстрелов и взрывов на другом конце страны. Они о чем-то коротко переговариваются, на хосоковых губах зараждается улыбка, какая-то робкая, боязливая. Голова быстро кивает. Бледная рука Юнги лезет в карман потертых и слегка окровавленных (плевое дело) джинс к бумажному свертку. А потом происходит нечто необыкновенное: то, что в толпе пьяному подростковому глазу даже неуловимо, во вспышках импровизированной свето-музыки (Джин даже где-то софиты откопал для этих вечеринок)… но вот особенно пытливый глаз (тэхенов) все видит: Хосок закрывает глаза и чуть приоткрывает рот, покорно и как-то даже послушно. А потом пальцы Юнги кладут на кончик его языка маленькую белую таблетку. И Хосок проглатывает. Ещё одна маленькая таблеточка исчезает во рту Юнги. И оба как ни в чем не бывало продолжают танцевать, не слишком близко друг к другу, но и не поодаль. На расстоянии, которое можно было бы назвать «дружеским» и не вызывающим подозрений. Безопасном. Остаётся только ждать. Хосок — золотая рыбка и довольно большая. Юнги сразу понял, на что можно ловить. Эффект не заставит себя долго ждать, а под ним и язык развязывается, и что немаловажно, руки. Хосок — не просто золотая рыбка. Он —костер. Он — взрыв на электростанции, потому что искры от него летят снопом. Он — чистая энергия. Распадается на разноцветные лоскуты от света софистов и собирается снова. А вместе с ним и все здание автосервиса и сам Юнги. Хосок становится ближе. Жарко. Швыряет заряды электричества, слепит улыбкой, даже воздух электризуется, становится до ужаса сухим. У Юнги каждый скрипучий заряд пронизывает не от боли больше, а от Чон Хосока. Раны чудесным образом исцеляются сами собой: не зря говорят, золотые рыбки — волшебные. Рядом с ними, наверное, все в миг заживает. Плыви же, рыбка, в невод. Запутайся светлячком в мяте волос и поживи там, хоть немножко поживи. Этого Хосок и хочет. Тысячу лет бы там прожил. Или где-нибудь в недрах грудной клетки около злого сердца. Бился бы там небольшим электрическим разрядом, дающим жизнь. Там ему самое место. Рядом с ним Хосок и правда чувствует себя букашкой: он — бес, он — ангел, божество. В перманентно окровавленных джинсах и с вечно разбитыми костяшками. С молочным чупа-чупсом в одном кармане и ножом в другом. С кровью на губах. Прикоснуться хочется, да боязно: что случается с теми, кто касается божества? Сгорает? Хосоку точно кажется, что стоит ему его коснуться, хоть немножко, хоть призрачно, как он превратится в пепел. Самосожжение — это совсем не то, что Хосок планировал на сегодняшний вечер. А у Юнги по позвонку разряды бегут. Вниз к пояснице целое шествие электрических скатов. Кончик чужого носа всего лишь проделывает путь от мочки уха до трапеции плеча, а Юнги распадается на миллион этих самых***
Хару открывает окно своей укромной спальни, приглашая ночной воздух внутрь. Не холодно. Совсем. Под кожей и то холоднее. Но дышать в разы легче. А то как будто задыхалась. Легкие сдавило. Она глядит вниз, со второго этажа, на соседский дом. Дворик лишён даже капельки света, будто никто туда и не заселялся. Он все такой же темный и пустой. И даже собака, чей лай слышала Хару, притихла, тоскуя по хозяевам. Чоны уехали в госпиталь при военной базе, на которой работали. И о которой Хару мало что известно. Гук лишь как-то обмолвился, что находится она примерно в ста километрах от Чхондона. Час езды туда, час обратно. Хару пытается прикинуть, сколько времени они ещё проведут в госпитале, и когда примерно вернутся. И вернутся ли вообще. Вряд ли у неё получится уснуть. Вопросов уйма: С ним все будет в порядке? Насколько серьезно повреждения? Он вообще будет жить? Кашель, частое дыхание и хрипы до чертиков ее пугали. Тэхен мог запросто проломить чонгуковы рёбра и вогнать их в лёгкие… или сердце. Тэхен… Еще два вопроса терзают разум: Зачем Тэхен это сделал? И — Зачем поцеловал? Мысли вновь уносятся к нему. К чудовищу, которое, как в клетке, заключён в голове. Беспощадность и непроницаемость лица, самодовольная ухмылку… и шрамы. Достаточно глубокие рваные шрамы, белыми пятнами скопившиеся под грудью, в области солнечного сплетения. Хару даже представить не могла, что может оставить такие шрамы — россыпь белёсых клякс на медовой коже. И как давно у него эти шрамы? Кто посмел их оставить? И не была ли случайно Хару их причиной? От этих мыслей становится… страшно. И Хару сама себе объяснить не может, почему: за Чонгука страшно, перед зверем ей страшно, за шрамы его тоже страшно. Везде страх. Куда ни глянь. Всюду его глаза мерещатся. А у них цвет карий. А ещё ей тошно. У Хару сегодня был первый поцелуй. И второй тоже. И оба с разными людьми. Поразительно, какие злые шутки шутит судьба. Стоило Чонгуку покинуть двор, исчезнуть за дверью внедорожника, как бабочки их поцелуя вспорхнули с лица, унесли с собой всю сладость и целительное лекарство с губ на своих крыльях. А тяжелые и грязные воспоминания вечера нахлынули, словно вода из ведра. Нет. Помои. Воспоминания о том, как длинные цепкие пальцы закрались в волосы, как беспощадны были его губы, зубы. Никогда Хару не думала, что такая невинная и вроде приятная вещь, как поцелуи, могут приносить боль. Оказалось, могут. Целовал он действительно больно. Сминал. Кусал. По-звериному. «Пожирал», норовя добраться до сердца. Чтобы и его сожрать тоже? Самое худшее, что она не противилась. Покорно отдала себя на растерзание. Хару очень много думала о том, как произойдёт ее первый поцелуй. И давным-давно, даже наивно полагала, что, быть может, он случится с Тэхеном. Часто обращалась к тем далеким и почти забытым воспоминаниям из детства, прокручивая в голове то, что от них осталось. Думала о том, что было бы, если бы Тэхен тогда, в библиотеке, не сдрейфил. Изменило бы это что-нибудь? Хоть самую малость? Ответ Хару не знала. И самое паршивое, что знать не могла. Ее первый поцелуй. Неумелый. Безвольный. Онемелый. И Хару очень бы хотела его из памяти стереть. Не помнить вовсе. Не помнить, что на самом деле, ей понравилось. — Ты не спишь? — Шепот следует за скрипом двери. Маленькая девочка замирает на пороге, волосы взъерошены, пижама розовеет во тьме, в руках долговязый не очень симпатичный медведь, но Саюри он нравится. — Я опять не могу уснуть, расскажи сказку. Про принцессу. Хару вздрагивает, отворачивается от окна, в тьму которого она долгое время вглядывалась, сама не знала, что пыталась там, в той тьме найти. Может вой звериный расслышать, может дикий оскал разглядеть, может горящие в гневе глаза. — Ну проходи. Хару соскальзывает с подоконника, откидывает покрывало, застилающее кровать и приглашает малышку жестом. — Только обещай, что принцесса не выйдет замуж. — Саюри плохо выговаривает звук «р» и потому «принцесса» превращается в плинцессу. Вопрос сшибает с ног. — С чего это вдруг такие запросы? — Потому что все принцессы счастливы, только когда находят принцев. А без них ничего сами не могут что ли? Детская мудрость — удивительная вещь. Сказки про прекрасных принцев ей тоже не нравятся. Хотя бы потому что в жизни их не бывает. Есть лишь только глупые принцессы, которые в них верят и злые чудовища, которые ими умело притворяются. — Ладно. Что-нибудь придумаем. — Хару закусывает нижнюю губу, перебирает все классические сказки и вспоминает концовки. И правда, везде есть принц. Везде все сводится к пышной свадьбе. Как нечто само собой… — Жила-была девочка… — Обещай, что она не выйдет замуж. — Не выйдет, слушай, — Шикает Хару, — Девочка эта была принцессой крохотного-крохотного королевства и жила в крохотном замке… — Насколько крохотного? Сколько комнат было в замке? — Хару знает, что проще ответить и удовлетворить детское любопытство, чем продолжать ход повествования. — Две. — Она вспоминает их маленькую уютную квартирку в Тэгу, — Но ей, увы, не довелось родиться в мирное время. Королевство было под угрозой уничтожения. Виной всему война. Хару приподнимает край одеяла, приглашая Саюри улечься поудобнее. Так малышка и делает. Натягивает одеяло до подбородка, и только огромные глаза видны, поблёскивают с интересом. — Его жители были вынуждены попрятаться по домам. Но принцесса так любила своё королевство, что не могла трусливо сидеть в замке. Она считала своим долгом обходить владения и лично убеждаться, что с каждым жителем все в порядке, что цветы по-прежнему растут, а птицы поют. Но однажды, делая обход вокруг далеких окрестностей, она наткнулась на… — Принца? — Недовольно бубнит в одеяло Саюри, провоцируя укор во взгляде старшей сестры. — Мальчика. Бездомного, беспризорного, нищего и испачканного с головы до ног. Восторг в глазах сестрёнки с каждым словом разгорается все больше, и Хару начинает беспокоиться, как бы дурной вкус на парней не передался и ей. — Принцесса была совсем не такой. Она была одета в чистое платье. Знала, что такое домашний уют и тепло. Хорошо кушала и жила в тепле, в отличие от него. Но принцесса мальчика не испугалась. Она была слишком доброй и смелой. Не испугалась запачкаться о грязную ладонь и предложила ему подарок… — Замок?! Чтобы он мог жить не на улице? — Восторженно кричит Саюри, пока Хару отталкивает ее обратно в кровать. — Дружбу. — Пф… такой себе подарок. Я кому-угодно могу такое подарить. — Поджимает губы сестра, отворачиваясь к стенке. — Значит, ты даже более щедрая, чем та принцесса. Слушай. Мальчик принял этот дар. И с тех пор был принцессе верным спутником. Следовал за ней через поля, леса, реки и горы, чтобы каждый уголок королевства был проверен. Его не страшили ни грязь, ни холод, ведь он к ним привык. Мальчик стал настоящим защитником для принцессы. — Рыцарем? — Саюри чуть шепелявит, неправильно проговаривая звуки в сложном для неё слове. — Нет. — Мрачно проговаривает Хару, разбивая детскую надежду, — Принцем. — Ну вот, приплыли! — Кричит она, — А обещала, что принцев не будет! — Я сказала, что принцесса не выйдет замуж. Про принцев и слова не было. А тот принц, которого принцесса приняла за обычного бродячего мальчика, оказался заколдованным. Проклятым. — Шепчет Хару, еле шевеля губами, ведь хочется сказать прокля́тым. — А кто его проклял? А как это проклятье работало? — Его проклял злой колдун, который изгнал его из его же царства. Отобрал корону и выгнал на улицу. Он сказал мальчику: «будешь ты бродить по свету и днём и ночью, не знать ни покоя, ни отдыха, не спать и не есть, пока не найдёшь принцессу, которая бы согласилась дать тебе и еду и кров, и покой и отдых. А до того момента будешь ты скитаться по свету и превращаться в чудовище. Делать было нечего. Бродил по свету, странствовал, долго ждал этого момента. Искал по всем закоулкам света, не ел и не пил. По ночам зверел. Но принц не сдавался, пока не встретил, наконец, ту самую принцессу. — И что, ему бы пришлось выйти за неё замуж, чтобы расколдоваться? — Спрашивает Саюри, вызывая у старшей сестры приступ смеха. — Нет. Ему нужно было ее всего лишь поцеловать. — Слишком скучно. Они поцеловались, принц стал чистеньким и не вонючим, и зажили они долго и счастливо. — Фыркает малышка. Хару на секунду думает, что было бы, если бы сказка сложилась именно так. — Все не так. — Резко говорит она, но сразу же чувствует вину. Имеет ли право разбивать детские воздушные замки? — Принцу не хватило смелости ее поцеловать. А потом принцесса его предала. Смелости ее не хватило, чтобы спасти его от злодеев, затаившихся в болотных низинах, караулящих путников. Трусливо убежала, оставив грязного и одеревеневшего принца в беде. — Он умер? Спокойствие этого ребёнка Хару удивляет. — Нет. Он выжил. И поклялся отомстить. У Саюри глаза огромные, напуганные. Кажется, такие концовки она любит. Но Хару тут же хочет все исправить, дать надежду, пролить луч света сквозь терновые заросли. Но не у всех сказок бывает счастливый конец. В некоторых сказках принцы обращаются в чудищ, бродят вокруг, скалятся, рвут принцесс на куски. — А теперь спи. — Хару снова поправляет сбитое одеяло и смотрит в темень за окном, почти слыша животный вой. Где-то, на другом конце города звери воют. Торжествуют.***
Тэхену почему-то небывалых трудов стоит оторвать свою спину от старого пропахшего бензином диванчика. Она будто бы расплавилась и припеклась к спинке. Пригрелась. Разморило. Ничего не хочется. Хочется остаться камнем на этом гребанном диване, и пусть вокруг бушуют пьяные подростки под альтернативный рок. Юные, глупые, под кайфом. Пусть по мраморной коже скользят световые зайчики диско-шара, пусть где-то в поле зрения Юнги танцует с Хосоком. Пусть на джиновой шее и дальше виснут девчонки. Пусть оно как-нибудь само и своим чередом. А Тэхён будет наблюдать. И не думать. Не думать о ней. Хочется забыться. А маленькие круглые таблеточки в кармане толстовки лишь опасно шипят: «решайся»! Где-то поблизости задницей виляет Ли Ынрён — та самая первая красавица приюта, про которую недавно затирал Юнги. Всё складывается в одно простенькое уравнение: Таблетка + Ли Ынрен = Ким Тэхён — Кан Хару. Сработает ли? Вроде должно. Тэхён всё-таки отрывает прилипшую к дивану спину, сжимает пакет с таблетками ладонью в кармане толстовки; те будто жгутся, но Тэхён ладони не разжимает. Уверено шагает к Ынрен. Брюнетка скользит хитрым взглядом по непроницаемому мальчишескому лицу. Чем-то она похожа на лису. Заприметила его издалека и с немалым, но хорошо скрываемым удовольствием ждала, пока он наконец подойдёт вплотную. Привыкла всегда получать желаемое. Знает Тэхён таких, уже плавал. Без лишних слов её холодные руки касаются его шеи, обвивают удавками, в нос бьёт запах дешевого женского парфюма. Зато крутой изгиб талии, оголённой короткой кофтой, ощущать весьма приятно. Девичья талия под его руками удивительно тонкая. Тэхен прикрывает глаза и думает, что запросто мог бы сдавить ее до хруста ребер. У Кан Хару она тоньше. И хруст был бы громче. Руки почему-то сами соскальзывают чуть вниз, к тазу, и он позволяет себе притянуть хрупкое тело вплотную, прижать, почувствовать. Ынрен виснет на тэхеновой шее, обдаёт кожу пьяным дыханием, чувствует твердь его грудной клетки, чувствует, как она вздымается. Невнятно стонет, когда мужские ладони сжимают ягодицы, прижимая к его телу ещё сильнее. Стоит Тэхена представить, что это стон вовсе не Ли Ынрён, как тело вздрагивает. И особенно та его часть, что находится под ширинкой джинс. — Уйдем отсюда? — Роняет Тэхён. И опьяненная ни то алкоголем, ни то близостью юношеского тела, Ынрён тянется за поцелуем к разбитым губам. Целует. Первая реакция: отстраниться. Но её Тэхен игнорирует и позволяет себя поцеловать. Эффект вовсе не такой как в Яме. Но даже этого жалкого подобия хватает, чтобы возобновить воспоминания о чужих губах. Будто перед ним сейчас все же она. И поцелуй вдруг становится мягким, плавным, почти нежным. Тэхен целует без намерения растерзать, не кусает, не надавливает. Так много хочет этим поцелуем сказать, совсем забывая, что перед ним — не она. Сказать, что ему жаль, сказать, что скучал, сказать, что л… Алкоголь славно делает своё дело. Только вот совсем не то. Ли Ынрён впервые в жизни так целуют. Трепетно и нежно. Впервые. Неудивительно, что девичье сердце под тонкой кофтой и лифчиком размера этак третьего так колотится. Ему немалых трудов стоит опомниться, сказать себе, что это не та самая, оторваться. Перед ним чужое лицо, чужие румяные щеки, чужие блестящие от хмеля глаза, и губы припухшие — тоже чужие. — Ну так? — Тихо и бесцветно спрашивает он. Холодно. Про свою цену Ынрен не забывает. Слишком хорошо знает: ничто в этом мире не должно даваться бесплатно и без собственной выгоды. — А ты мне что? — Вопрос почти детский, такой простой и оттого даже почти омерзительный. Тэхена он и смешит и разочаровывает одновременно. В пьяном сознании что-то шевелится, оживают затихшие на мгновение шестеренки: вот как все, оказывается, устроено. Просто. Всего лишь нужно узнать цену и заплатить. Ли Ынрен говорит о себе так же просто, как о банке соджу в магазинчике на окраине. Оказывается, даже и тело, и душу человеческую можно купить. Этот урок Тэхен в своей голове обводит красным маркером. Запомнит — цена есть у всего. И он с долей сатиры в улыбке вкладывает в тёплую ладошку маленькую круглую таблетку. А Ли Ынрен с блеском восхищения в глазах ее принимает. Вот так просто. Сделка. Купля-продажа. Стоит только иметь возможность заплатить. И Ли Ынрен ее скрепляет, кладя таблетку на язык, прикрывая глаза. Тэхен больше не медлит, грубо хватает девушку за руку и ведёт на выход из автосервиса.***
Воздух подступающей весны потрясающе свеж и сладок. Так пахнет талый снег и ночь. Так пахнут звезды, горящие высоко-высоко в небе. В последнее время их стало значительно лучше видно, ведь уровень светового загрязнения заметно снизился: целый мегаполис больше не горит близ Чхондона. Пусан, кажется, навеки заснул, искореженный и убитый бомбами. Своё он уже отгорел, а теперь пеплом засыпан, точно в саване. Тэхен втягивает этот воздух, погружаясь в жалкое мгновение спокойствия, пока чуть ли не под локоть тащит Ли Ынрен в своё нору. Она как раз рядом: все гаражи в одном блоке. Не сказать, что девушка сопротивляется, просто из-за количества выпитого ковылять на сбитых каблуках по не менее разбитому асфальту довольно сложно. Возбуждение от предстоящего все ещё теплится в организме, прошибает своими разрядами, а мозг не хотят покидать картинки мелькающей надоедливой девчонки. На жалкое мгновение Тэхен почему-то представляет, что рядом она. А вынырнуть из этой затхлой и приторной фантазии не может. Попался. Через пару поворотов в гаражной секции они наконец достигают нужной постройки. Тэхен с удивительной координацией движений открывает ключами подъёмную дверь (лишь наполовину, ведь механизм сломан) и тянет ее вверх, пропуская девушку вперёд. В помещении запах бензина ещё более четкий, яркий, чем в автосервисе. Хоть они тут давно ничего не чинят, да и машин никаких не ставят. Нора встречает их тишиной, которую своим пьяным хихиканьем нарушает Ли Ынрён. Стук ее каблуков отражается эхом от стен, пока девушка изучающее обходит скудный гараж. Место для плотских утех, скажем так, не самое подходящее. Грязное, сырое, холодное, пыльное. Но Тэхен для Ынрен считает этот гараж как нельзя лучшим выбором: грязи — грязь. Он тащит ее за руку к излюбленному креслу, сам по-хозяйски опускается в него, а девушку усаживает к себе на колени. Заглядывает в глаза. Даже в полумраке видно, что зрачки расширены до котловин. Экстази уже вставило. Ынрен не теряет времени и седлает его бёдра. Припадает к холодным губам с новым поцелуем. Тэхен лениво отвечает, больше концентрируясь на девичьем теле под своими ладонями: они беспрепятственно путешествуют всюду, где им вздумается. Руки постепенно пробираются и в совсем укромные места: торопливо расстёгивают блузку, задевают края скромного бюстгальтера, а затем правая пробирается под юбку, хочет изучить каждый миллиметр. Тишина нарушаемая глухими звуками поцелуев теперь трещит вместе с сетчатым капроном, который Тэхен своими руками разрывает. И звук этот будоражит почему-то даже больше, чем все то, что происходило до. Наверное, потому что рвать и ломать что-то Тэхену всегда гораздо приятнее, чем что-либо. Пальцы отодвигают белье и встречаются с влагой. Тэхен неторопливо начинает ими двигать, пробует, каким образом это делать лучше, под каким углом, с какой скоростью, пока девушка с ума сходит: от ощущений готова на стену лезть и что угодно сделает, лишь бы это не прекращалось. Плюс, маленькая белая таблеточка делает все эти ощущения в тысячи раз ярче обычного. Ынрён кажется, она в раю. Но из рая ее вышвыривают слишком быстро: длинные пальцы покидают ее тело, оставляя за собой небывалое чувство пустоты, заставляя чуть ли не хныкать с влажной пеленой на глазах. — А ты мне что? — Дразнит ее Тэхен. Хищно улыбается: пора отыгрываться пришла. Понимает, как это по-детски. Но намёк Ынрен улавливает: девочка смышлёная. Скользит вниз, опускаясь коленями на бетонный пол. Ее лицо замирает меж ног Тэхена. Без запинки она тянется к ремню джинс, ширинке, желая поскорее до него добраться. Тэхен ощущает ее тёплое дыхание. Предвкушая предстоящее, он позволяет себе откинуть голову на спинку кресла, закрывает глаза и погружается в темноту. Погружается в приторные фантазии о том, что перед ним сейчас на коленях вовсе не Ынрён. Не продавшаяся за таблетку шлюшка. А Кан Хару — девственно-чистый цветок. В этом гараже. В пыли и в грязи. Ей бы тут было не место. Рядом с ним. И стоит ему представить, что это сейчас рука Хару его касается, что это её губы орудуют там — внизу, как по телу идут разряды, и легкие сжимаются от новой боли. Совсем не астматической. Ли Ынрен старается, хочет сделать ему как можно приятнее. Но даже и не догадывается что приятнее Тэхену могут сделать вовсе не ее старания. Он задыхается от новых, волной нахлынувших ощущений, но зверь внутри жаждет большего, того, что он так любит, того, до чего он жаден: жестокости. Рука Тэхена бескомпромиссно выпутывается в волосы на затылке Ынрен, давит, заставляет ее взять больше. Парень хватает ее волосы, контролируя размашистые глубокие движения. Ынрён давится, кашляет, упирается ладошками в его бёдра, коленями скребёт по бетону в безуспешных попытках отползти, но вот это и приносит Тэхену настоящий кайф. От одной только мысли о том, что на коленях сейчас тут могла бы быть и Хару, он готов взорваться. Но себя останавливает. Ослабляет хватку, позволяя Ынрен сделать спасительный глоток воздуха. На бледном лице тушь растеклась дорожками, с опухших губ тонкая ниточка слюны тянется, в глазах страх, похоть, беспомощность, девичья обида одновременно. На секунду Тэхену даже мерещится лицо Хару. Мираж опаляет, зверь в груди рычит с неистовой злостью, аж кровь закипает. Тэхен рывком поднимает Ынрён с холодного пола. Стягивает вниз мини-юбку вместе с бельем и рваными капронками, заставляя девушку вернуться в прежнее положение, на его колени. Достаёт из кармана толстовки презерватив, предусмотрительно врученый Юнги и передаёт его Ынрён. Она отчего-то нервничая, расправляется с обёртокой и всё делает за него. У неё руки не особо слушаются, трясутся. От желания? Или страха? Это Тэхена даже забавляет. Как грязна и падка оказалась душа Ынрён. Интересно, у Кан Хару душа устроена так же? Тэхен рывком насаживает девушку на себя, смакуя вскрик. Жаль только, что это не Хару сейчас кричит. Под натиском толчков, выбивающих из неё дух, Ынрён даже почти игнорирует резкий запах бензина, и грязное кресло под своими чистыми ладонями, все это уходит на второй план. Самого же Тэхена обстановка ничуть не смущает: грязи — грязь. Лично он к ней привык. Темп и из него дух вышибает, хоть Тэхен и старается изо всех сил контролировать дыхание, надеясь, что это хоть как-то поможет не спровоцировать очередной приступ. Чертова астма сейчас ни к чему. Тэхен пытается отвлечься от накатывающего удушья другими мыслями. Прокручивает в голове Яму и отравленный поцелуй. Ко злости, кипящей внутри. Она заставляет порвать белую блузку на Ынрен: пуговицы гроздью пластиковых виноградин разлетаются по бетонному полу. Дешевая ткань бюстгальтера тоже трещит — с ним он не церемонится. Зверь неистовствует. Хочет рвать и метать. Уничтожить. Забывает, что это вовсе не Хару. Тэхену плевать. Он хватает Ынрён за пояс, и переворачивает: теперь в кресле она, а он нависает сверху. Упирается коленкой в потрескавшийся кожаный материал, руками упирается в спинку. Ынрён такая резкая смена позиции будоражит и пугает одновременно: жёсткий секс граничит с изнасилованием. И лицо искажается даже сквозь наркотический угар. Но Тэхёну плевать. Ко всему прочему, Тэхен перекрывает ей доступ к кислороду: пережимает горло. И из глаз вновь брызжут слёзы. Или звёзды. Тэхен и себя не жалеет: более активные движения ускоряют и сердцебиение и дыхание. А это ни к чему хорошему не приведёт, но он уже слишком близко к знакомой разрядке. С Ынрен она лишь ярче. Представляет, что так бы кричала Хару, разрывай он сейчас ее тело. Возможно, даже громче. С неподдельной болью в голосе, а не со сладкой истомой, с которой сейчас кричит Ынрён. Возможно, она бы даже плакала и просила остановиться. Но тогда бы Тэхен точно не смог. Ещё одна фантазия, и в голове происходит короткое замыкание. А потом наступает тьма. С низким стоном переплетается и сбитое дыхание. И потому, когда Тэхен покидает измученное тело, он первым делом тянется к толстовке, за ингалятором, пуская по горлу спасительный туман, ослабляющий спазм легких, позволяющий вдохнуть полной грудью. Ынрён все ещё мелко дрожит в кресле, словно слепой котёнок. От страха, холода или оргазма? Тэхен глядит на нее с нескрываемым презрением. Он бросает ей одежду, сам одевается, открывает для неё двери и ещё какое-то мгновение наблюдает, как Ынрён, ковыляя, скрывается в павильоне таких же маленьких гаражиков. Дверь он не закрывает, позволяя ночному воздуху поглотить собой запах бензина и пота горячих тел. Возвращается в любимое кресло. Подушечками пальцев устало проводит по потрескавшейся старой коже. Закуривает, прикрыв глаза. Внутри дотлевает. Медленно успокаивается сердце. На губах все ещё вкус крови, соджу… и Кан Хару, который ничто перебить не смогло. Тэхен глядит туда, где ещё недавно мелькала спина покачивающейся девушки, отчетливо осознавая, что вместе с ней ускользнула и больная фантазия. Ускользнула мечта. Мечты Тэхен хранить не привык, к ним он относился с опаской. Но одну все же на подкорке сердца носит. Уничтожить Кан Хару. Эта призрачная мечта растворяется в синеве вместе с Ынрён, оставляя Тэхена наедине в грязном помещении, наедине с редкими мерцающими звёздочками в открытом настежь, подобно огромному телевизору, дверном проеме, и всей тяжестью этого мира на плечах. Он криво ухмыляется, пока сигарета догорает в холодных пальцах и думает, что точки в небе сейчас наверняка убаюкивающе мерцают и на другом конце городка, на самой его окраине, за ржаным полем, в окнах спальни выбеленного домика. Неспокойной ночи, моя хорошая — думает он, чувствуя, как зверь внутри затихает. Лишь на время, но знает, что обязательно вернётся с ещё большим желанием покусать. Растерзать.
Примечания:
Дорогие, скажу еще раз, что Весна сейчас на редакции. Спасибо за терпение и понимание.
