салки
13 марта 2022 г., 23:12
Примечания:
плейлист
Sleeping At Last - The Ink from Books
Sleeping At Last - Neptune
и мне кажется, я люблю тебя. но я вряд ли когда-нибудь смогу научиться любить правильно. так что беги от меня, беги так далеко, насколько хватит взгляда твоих карих глаз
Возвращения Чонгука Хару так и не дождалась: всего на пять минут прилегла на кровать и, конечно, провалилась в глубокий сон. Уставшее тело и измученная душа этого требовали. И кто такая Хару против этой нечеловеческой усталости? Зато утром она просыпается от рева подъезжающей ко двору машины. Вернулись! Чудесно, что через окно спальни всегда слышно все, что происходит внизу. Глаза открываются сами собой, остатки сна тают на ресницах. Хару заснула в верхней одежде, а рядом, под боком, сопит теплый комок — Саюри. Девушка подскакивает к окну. И правда: все тут. Семейство Чон покидает казённый внедорожник. Господин Чон подставляет сыну крепкое плечо, госпожа Кан мельтешит вокруг. Лица Чонгука не видно, а жаль. Непонятно, как он. Жив ли? Хару вихрем летит вниз по лестнице, хватает пальто, забывает про шапку и шарф в прихожей, игнорирует вопросительно вздёрнутые брови мамы. Всё потом. Лицо обжигает колючая прохлада уходящей зимы, заползает в горловину свитера, ведь пальто не застегнуто. Но Хару плевать. Она преодолевает расстояние от своего дома до соседского парой десятков шагов и шумно взбегает по крыльцу. Стучит. Громко и часто. Прямо как и её сердце. Открывает его мать. Они чудовищно с ним похожи. Глаза такие же, как у оленёнка. А лицо серо-пепельного цвета — худое и строгое. Бесконечно уставшее. На нём ширится удивление, на лбу — морщинки. Не часто в. Воскресное утро на пороге появляются тяжело дышащие растрепанны девицы. — Я — Кан Хару — ваша соседка. — Быстро тараторит Хару. Растерялась. — Я к… — Чонгуку. — Мягко говорит госпожа Чон. Она, в отличии от Хару, соблюдает спокойствие. — Он… — Хару теряется всё больше и больше. Понимает, что это из-за неё сын этой женщины пострадал. И становится совестно. — Как он? Серое лицо неожиданно трогает скупая улыбка… но тёплая. Расцветает зелёным росточкем на сухом дереве. — Жить будет, милая. Устал только. Как и мы все. Давай он придёт в себя, и ты через пару дней заглянешь к нам на ужин, хорошо? Хару, конечно, ждать не хочет. Она бы прорвалась сквозь мать, отца, и армию всей страны к нему. (С каких пор он стал так важен?). Но отчего-то соглашается. Мягкость улыбки на измученном лице подкупает. И Хару ничего не остаётся, кроме как согласиться и ждать вечера.***
Яркий солнечный свет неприятно бьёт в глаза, вытягивая из приятного небытия. Солнце — ещё одна причина не любить подступающую весну. И ещё одна причина для Юнги ненавидеть соседа по комнате, который так любит открывать занавески по утрам. Сидит себе довольный, в кресле, теребит в руках пластиковый пакет с кучей белых таблеток. Ногу на ногу закинул. К такой наглости Юнги уже привык. Чего не скажешь про открытые занавески. Юнги себе клянётся, что в один день точно Тэхёна ими придушит, ибо хули? — Проснулся, герой-любовник? — Низкий голос тоже бесит: Юнги очень хочется накрыть голову подушкой, чтобы ничего не видеть и не слышать. Вернуться в приятный тёмный сон, потому что реальность слишком расплывчатая и тошнотворная. Именно так он себя чувствует: тошно. Побочный эффект чудесных пилюль, мать его, не заставил ждать. Хочешь кайфа? Пожалуйста! Только потом не забудь расплатиться тошнотой, дикой головной болью, сушняком и резью в глазах. Юнги так и поступает: закрывается подушкой, но Тэхён её ловко сбрасывает носком кроссовка. — Что нужно тебе, чудовище? — Тянет Мин, утыкаясь лицом в простынь. Всё ещё цепляется за остатки сна. — Грязных подробностей, — Тэхён покинул своё кресло, теперь нависая над самым ухом друга. Баритон его теперь как-никогда омерзительно громкий, — Всё утро ждал. Как видишь, не удержался. Юнги собирает распадающееся на куски тело, пытается привести туловище в вертикальное положение, но получается хреново: всё дико болит. Даже сильнее, чем вчера. Он смотрит на свой неприкрытый одеждой торс: бледная кожа тут и там расцвела огромными брусничными пятнами. Руки в укусах Феликса. Вот же сученыш — Юнги ему все зубки повыдёргивает, если ещё раз увидит. — Нуу-уу, — Настойчиво протягивает Тэхён. Юнги протирает глаза и всё равно как-то расплывчато видит собеседника, вновь сидящего в кресле. Возможно, это из-за слишком яркого света позади него, — Жаркая была ночка? Каково было? Как Хосоку больше нравится пожестче или… — Ничего не было. — Обрывает его Мин на полуслове, не желая и дальше слушать раздражающий голос. Чувствует себя так, будто война не в стране идёт, а прямо у него в голове. Прямо там бомбы взрываются. — Ты попей водички. Аспиринчик выпей. Может, провалы в памяти восполнятся? Как это — не было?! — Хмыкает Тэхён. Сегодня он необычайно активен, взбудоражен. И надо же, заботлив. Юнги делает спасительный глоток: во рту ебанная Сахара, и ему в миг становится лучше. — А вот так это. Не было. — Юнги мыслями переносится в событиям минувшей ночи. Бурной ночи. Понимает, что частично врёт. И что, что-то всё-таки было. Пусть и не полноценно. Только совсем ему не хочется, чтобы Ким младший совал нос не в свои дела. — Что, совсем ничего? Даже маленько? Даже самую чуточку? — Тэхёна будто разрывает от любопытства, что так не похоже на него. Обычно отстранённый от всего Тэхён любознателен и бодр. — А у тебя, я смотрю, очень даже много чего случилось, да? Ну как, узнал, как Ынрён любит? По-жёстче или… ? — Он ловко переводит стрелки, избегая всех ответов на все вопросы, которые никаким боком Кима касаться не должны. — Главное, я узнал, как люблю я. Остальное не так уж важно. — Мрачнеет Тэхён. Случилось всё так, как Юнги и думал: даже первая красавица их убогого приюта не смогла затмить собой тэхёнову зазнобу Кан. — Что-то ты не особо рад. Не понравилось? — Любезно предоставленный другом аспирин начинает действовать. Тошнота, вызванная головной болью, наконец отступает, а к Мину возвращается чудесная способность язвить, — Или с Кан понравилось бы больше? Её небось представлял? Он ловко играется эмоциями, играет на тэхёновых струнах, но тот вида не подаёт. — Долго ты ещё будешь с ней в эти кошки-мышки играть? — А ты с Хосоком? — Парирует Тэхён. Оба испепеляют друга друга злыми взглядами: Тэхён непроницаемо-холодным, Юнги — ало-заплывшим. Тэхён быстро обретает скучающий вид. Разглядывает свои старенькие кеды. — Я свою игру только начал… — Неторопливо проговаривает он. И Юнги даже вообразить не может очередной план, который надёжно хранится в тэхёновой черепной коробке: пути его неисповедимы, и Юнги это знает наверняка. Так же как белый день Юнги понятно, что вызов новенького в яму для Тэхёна был не пустой прихотью или всплеском ревности. Он сделал это холодно и расчетливо, зная, что и Хару придёт. Зная, что согласится на его условия. Всю эту уловку с поцелуем Тэхён тщательно продумал. Юнги это сразу понял. — И что будешь делать? — Заставлю её бегать. — Бросает Тэхён, деловито скрещивая руки на груди и возвращая взгляд обратно. — Я надеюсь, за собой? — Неужели этот придурок хоть на что-то решился? — От себя. Приютская комната погружается в молчание. Младший неисправим. Толку с ним разговаривать? Хочется поджечь вместе с уродскими занавесками и приютской комнатой… как минимум за то, что разбудил. Юнги падает лицо в подушку, переводит тему, — — Ну, а Ли Ынрён как? — Тешит маленькую надежду, что, вомзожно, Тэхён сдвинется со своей***
Здание школы высится перед Хару ублюдской скалой. На подходе к школьному двору желудок скручивает привычной судорогой, саму Хару воротит и мутит. Школа — место, где живут страхи. И обитают чудовища. Ну или заколдованные принцы. Не то, что бы живут. Но это одно из мест, которые Хару в уме отмечает красным восклицательным знаком, ведь вероятность столкнуться нос к носом с опасностью тут крайне велика. Другие такие места Хару обходит стороной. На карте опасности числятся так же: приют, лапшичная в жилом районе, гаражи и автосервис, где обычно проходят тусовки. И если эти злачные местечки Хару удаётся избегать, то со школой так не получится. Тут её Хару ведёт свою собственную войну, пока за пределами городка гремит другая, побольше. Да и война эта всего лишь с одним человеком. И с самой собой, наверное, тоже. Каждый раз, когда она его видит, то по швам трещит, внутри бомбы взрываются. С таким оглушающим треском взрывается прошлое и образ бывшего лучшего друга, каким она его запомнила. Мальчика в безразмерной толстовке и порванных кроссовках. Бывший лучший друг. Главная задача на сегодня: свести к минимуму любые контакты и возможные столкновения. С Чонгуком достичь её было бы куда проще. И вот сейчас его присутствия как никогда не хватает. К нему Хару ещё не заходила, решила не раздражать госпожу Чон и сделать так, как та просит — прийти через пару дней. Хару заходит в класс, даже не глядя по сторонам, не осведомляясь тут ли он, чтобы случайно даже взглядами не встретиться. Проще сделать вид, что его не существует. Занимает привычное место, быстро раскладывая вещи, и пытается прислушаться к голосам: поймет, тут ли он. Но бархатистого баритона не слышит. Зато слышит Джина и Юнги — тихие переговоры шакалов. Правда, о чем, Хару разобрать не может. Значит, участия в беседе Тэхён не принимает, как всегда лишь слушает. До уха доносится и кое-что интересное. — Ты хорошо выспался? — Голос принадлежит Ли Ынрён. Первой красавице школы. — Да. — Низкий. Бархатный. Медовый — Тэхён. — Поел? — Да. С чего, интересно, такая любезность и обеспокоенность со стороны Ынрён? Холод и безразличие со стороны Тэхёна почему-то как никогда прежде приятны. — Что планируешь делать после школы? — Ынрён не сдаётся. Какая навязчивая девица. — Дополнительные занятия. Надо же, Хару искренне удивлена. То, что Тэхён довольно умный для неё не секрет, но то, что он ещё и дополнительно занимается — неожиданность. Она думала, что после уроков шакалы возвращаются на свалки или что-то такое. — Жалко. Я думала, мы пройдёмся. — Ынрен наверняка надувает губы, и делает невинные глазки в своей коронной манере. Так девчонки часто добиваются желаемого. Безотказно работает на одноклассниках и в некоторых случаях даже на учителях. — Не могу пропустить. Я уже договорился с учителем Ли. Перед глазами всплывает образ ненавистной женщины, учителя по литературе. Которая так жестко и бескомпромиссно отчитывает по поводу и без. У которой к Хару личная неприязнь. Интересно, с какой целью она назначает Тэхёну встречи? Неужели он в качестве выпускного экзамена выбрал литературу, которую Ли и ведёт? Печётся о будущем или же просто выбрал, что полегче? — Может, тогда в другой раз? — Может. — Голос Тэхёна тонет в школьном звонке. Сразу после в класс входит та самая госпожа Ли. Лицо у неё крайне недовольное, губы сжаты в полоску даже тоньше, чем обычно, в руках стопка проверенных эссе, которые класс сдавал до выходных. Кажется, сейчас будет разнос. Стопка падает на стол с гулким хлопком, и Хару даже кажется, что учитель могла бы проломить ей деревянную отделку стола. Ну или чей-то череп. — Начнём с неприятного. — Констатирует она, обводя колючим взглядом класс, чуть дольше задерживаясь на глазах Хару, отчего внутри неприятно колет, — Вашей задачей было написать эссе на тему «Героизм и патриотизм южнокорейского народа в отечественной войне современной реальности». От одного только названия на стену лезть охота. Общество в стране сейчас на грани раскола: в армии очень много дезертиров и перебежчиков. Мирное население так же негодует: кто-то уже слишком устал от бесконечных лишений и страха, выступая за то, чтобы сдаться захватчикам — Северу или Японии, став их колонией, как когда-то раньше. Кто-то намерен стоять до последнего. Правительство пытается поднять боевой дух граждан лозунгами и бесконечной пропагандистской рекламой, задушить мятежные настроения. Дошло даже и до школьных эссе. — Собирая работы, я была более чем уверена, что каждая из них будет пронизана патриотическим духом и гордостью за наших солдат, преданностью и верностью стране. Все школьные эссе имели одну общую особенность: ты должен писать только в положительном ключе, закрывая глаза на минусы и недостатки темы, обходя опасные мысли стороной. Или, проще говоря, не то, что на самом деле думаешь, а то, что будет правильно и понравится учителю. Ещё проще: свои мысли долой. Могла ли Хару восхвалять героизм гибнущих солдат? Или написать то, что отец погиб не напрасно? Конечно, нет. — Как жаль, что не все смогли выполнить это задание хорошо. Или же, остаётся полагать, что не понял его досконально. — Учительница буравит гневливым взглядом Хару. Предчувствие не подвело. «Только не говори моё имя, только не говори моё имя…». — Кан Хару. «Вот же сука». — Если ты не против, я зачитаю отрывок твоей работы на оценку классу, — И, конечно же, не дожидаясь ответа, учитель опускает глаза в лист формата А4 и начинает читать, — «Война — это настоящее безумие без начала и конца. Холодная мясорубка, перемалывающая тысячи, сотни тысяч и миллионы людей, семей, душ и судеб. Кто начинает её — всегда будет в тени. Кто идёт на неё, идёт от преданности к стране. Но преданность слепа. Ведь люди не видят кровь, которую предстоит пролить, не видят смерть, встреча с которой неминуема, неизбежна. Кто остаётся дома — должны эту слепую преданность восхвалять и чтить, называя «патриотизмом». А что делать тем, кто останется после? Оплакивать героев?». Учитель прерывается, поднимая взгляд обратно к классу, глядит из-под сдвинутых на кончик носа очков. В кабинете повисает тишина. И в лице каждого она пытается найти несогласие, недовольство, которое плещется в ней самой. — Как это, скажите мне на милость, ученица Кан, может поднять боевой дух?! Впрочем, другого от некоренной кореянки и ждать не стоило. — Женщина теряет самообладание, тряся листком перед своим лицом. А у Кан будто весь дух вышибает. Очередной публичный трибунал. И никого, кто смог бы защитить, — Может, кто-нибудь ещё в классе придерживается такой же антипатриотической позиции? В ответ — тишина. Смелых не нашлось. На это Хару плевать. Она хочет, чтобы разбор полетов поскорее закончился, и фокус внимания, наконец, с неё сместился куда-нибудь ещё. На амфибрахий, например. — Очень рада, что нет. Подобные размышления неуместны, непозволительны, особенно в такой тяжелый для страны момент, как сейчас. У Хару чуть с языка не слетает: «по-моему, этот тяжелый момент подзатянулся», но порыв она сдерживает. Страна и правда на грани революции. Только в Чхондоне этого ещё не чувствуется. — Кан Хару, сегодня жду тебя после занятий для исправления оценки. В противном случае, я буду вынуждена поставить незачёт за семестр. Такой поворот событий Хару задевает до глубины души. Как одно маленькое эссе может повлиять на финальную оценку? На школьный аттестат? Неужели патриотичные принципы учителя Ли настолько сильны, мать их?! Но что задевает ещё глубже, так это то, что Тэхён здесь тоже будет. На своих дополнительных занятиях. В одной аудитории. Наедине с ней, не считая учителя. У жизни определенно дерьмовое чувство юмора.***
В класс залетает птичка. У нее человеческое лицо и темно-каштановые волосы. Худощавые руки и ноги. Вместо белых перьев — хлопковое платье. Сирена, поющая опасные песни. Зовущая на смерть. Так видит Ким Тэхён. Хорошо, что птицам можно запросто свернуть шею. Глаза у нее устремлены в пол. Снова Тэхёну предстоит наблюдать лишь макушку. И бесячий причудливый бантик из белой атласной ленты, запутавшийся в волосах, как в гнезде. Их излюбленная игра началась: посмотрит ли сегодня Кан Хару на Ким Тэхёна? Одним ухом Тэхён продолжает слушать беседы Джина и Юнги. Джин что-то раскидывает за таблетки, за количество проданного и прибыли. Он, кажется, наконец, доволен. Тэхён в этом всём смысла не видит: какую ценность имеют деньги во время войны? В чём смысл мочь купить всё, что угодно, но не быть в состоянии отсрочить свою смерть? Перед смертью не надышишься. Денег не натратишься. Рядом назойливо вьется Ли Ынрен. Она вертит бёдрами в короткой мини-юбке и присаживается прямо на парту. Нарушает личное пространство. А этого Тэхён не любит. Ли Ынрён без красива: длинные и волнистые волосы перекинуты через плечо, короткий рукав блузки оголяет светлые руки, на нетипично худом лице за отсутствием щёк прорисовываются скулы. Глаза хитрые, лисьи. Да и в целом, девушка очень похожа на лису. Существо коварное. Она задаёт тысячу вопросов, кажется, даже намекая свидание. И их разговор, наверняка, слышит весь класс. А Кан даже и ухом не ведёт, не шелохнется. Должно быть, он поступает некрасиво, совсем не по-джентельменски, раз отшивает красавицу на виду у всех. Бьет по самооценке. Но Тэхён никогда и не претендовал на звание джентльмена. Так, дворняжка. От Ли Ынрен удаётся избавиться, или она сама уставшей мухой улетает — неясно. Можно и дальше сверлить взглядом чью-то макушку. Вдруг, наконец, в ней прожжется дыра. Дверь внезапно хлопает за учителем Ли. Строгим взглядом она остужает пыл, что очень кстати. Тэхён переглядывается с Юнги, и оба думают об одном и том же: «Будет разъеб». Учитель Ли — вообще персонаж очень забавный. Тридцатилетняя обиженная на жизнь женщина. Может, ее кто-то однажды бросил, сказав, что она черствей камень, и с тех пор, она себя так и ведет? Срослась с проклятием, что ей завещали. Тэхён со своим вот сросся. Хотя чего это он… снова фантазирует. Бесы устраивают новое торжество, ведь весь разъеб посвящается Кан. Когда учитель Ли начинает зачитывать отрывок её работы, Тэхён обращается в слух. Хоть так вскроет ее прелестную черепушку, да на мозги поглядит. Какие там обитают мысли. Мысли, которые раньше беспрепятственно лились реками между ними двумя. «Война — это настоящее безумие без начала и конца. Холодная мясорубка…» Ничуть не изменилась. Все так же презирает войну. Хорошо, что хоть что-то в этом мире осталось неизменно. Не увидится Тэхён, если она упомянет и отца… или хотя бы бессмысленно отдающих жизни людей. Так и происходит. «Кто идёт на неё, идёт от преданности к стране. Но преданность эта слепа». Преданность слепа. Преданность слепа. Преданность слепа. Эта фраза отбивает в гонг. Обжигает глубины сознания. Действительно, Хару ничуть не изменилась. Преданность для неё так и осталась пустым звуком. Перед глазами страшными картинками проносится прошлое. Проносится день представительства. День, когда Ким Тэхёна могло не стать. Не стать из-за гнилого и малодушного убеждения: «преданность слепа». Звери внутри воют. Воют от боли и злости. Воют до изнеможения. До бессилия. Хотят до неё добраться. Покромсать на кусочки. Ничего от предательницы не оставить. Внутренняя мерзлота трещит глыбами льда. Те плавятся. Тэхёну нестерпимо хочется выпустить пар. И потому стоит только звонку с урока прозвенеть, как он в несколько шагов преодолевает расстояние до парты Ли Ынрён, хватает её за руку, и ни слова не проронив, ведёт прочь из класса, в ещё не успевший заполниться студентами коридор. Заговаривает только, когда толкает дверь женского туалета, убеждаясь, что там никого нет, и никто не слушает. Того самого туалета, в котором обжёг Хару. Дверь он предусмотрительно запирает. — Ты хотела свидание? — Тэхён грубо толкает девушку к раковинам, разворачивая к себе спиной. Пересекается с ней взглядами в грязном зеркале, предвещая то, чего она так жаждала. В её глазах — взрыв искр. От восторга. И глаза эти закатываются, когда его ладонь скользит под юбку, грубо сжимает бедро. По шее бегут мурашки, стоит его горячему дыханию опалить кожу, — Как насчёт сейчас?***
Хару считает секунды до окончания мерзотного дня. Она чётко действует по своему плану — избегать, не пересекаться и секунды не проводить в одном помещении больше, чем обязывают уроки. Звенит звонок, и она пулей вылетает из класса, будто больше не в силах находиться в одном классе с чудовищем. Дышать с ним одним воздухом. Ей с ним дурно. Тэхёну это даже льстит. Хару устраивает настоящие ни то прятки, ни то догонялки по школе. Ускользает из классов маленьким грызуном, жмется по углам. А Тэхён находит. Не отстаёт. В затылок дышит: она из класса, и он тоже, она в школьный двор под раскидистый дуб, а он за углом школы, смотрит из тени, она пытается смешаться с толпой в коридорах, а он с лестничного пролёта следит за белым бантом, мелькающим среди макушек. Глаза — прицел, бант — цель. Но ничего, недолго ей осталось бегать. Встреча в кабинете литературы неминуема. Н е и з б е ж н а. Чем ближе стрелка часов к назначенному часу, тем больше бесы внутри звереют. Точат зубы, исходятся слюной, воют. И покорно ждут. Ждать Тэхён умеет. Когда дверь в пустой класс за ним захлопывается, девушка даже не шевелится. Не реагирует. Не поворачивается. Сидит неизменно ровно, послушно ожидая учителя, которого, кстати нет. Какая удача. Беззвучно Тэхён проходит вглубь класса, пока Хару считает удары собственного сердца. Шаг — удар. Шаг — удар. Сейчас пушечным ядром пробьет грудную клетку и, окровавленное, выпрыгнет на парту. Или прямиком к его ногам. С грохотом он скидывает с плеч рюкзак. Прямо на парту возле учительского стола, поодаль от девушки. А она сама чуть на кусочки не распадается. Думает, насколько же Тэхён страшен, раз даже организм на него реагирует болезненно. Точно, у неё аллергия или непереносимость, будто бы лактозы или орехов. Тоже дышать тяжело. Поистине страшный человек. Тэхён замирает. Беззастенчиво разглядывает, пока она упрямо делает вид, будто его тут нет. Хотя периферийным зрением всё видит. Думает, что же ему с ней делать. Вроде, вот она — перед глазами, бери, да терзай, наказывай, бежать всё равно некуда. А с другой стороны, в класс в любую минуту может войти учитель Ли. Да и Тэхён колеблется. Бесы стихают. Почему? Он отворачивается к окну, чтобы хоть немного отвлечься от навязчивых мыслей. Ублюдски хочется курить. Прям щас. Прям тут. В кабинете. Но рука так и не дотягивается до пачки в кармане брюк. Препятствует этому учитель Ли. Она как всегда собрана, но под конец дня выглядит чуть потрёпанной. Устала. Даже цокот низких каблуков вялый. Не опоздала. Пунктуальность — её всё. Она кладёт перед Хару её работу и чистый лист. Будь её воля, располосовала бы им её лицо. (Откуда в неё столько ненависти? Хотя Тэхёну ли задаваться этим вопросом?) Кажется, девушке предстоит переписать своё эссе полностью, отчего на сердце у неё тяжелеет. Она не планировала застрять в школе на добрых два часа и тонуть в буквах. Тем более, в его компании. — Вы всё правильно поняли, Кан Хару. Не нужно так тяжело вздыхать. Вы должны переписать вообще эссе… сделав его… Менее антипатриотичным. Работа должна сквозить гордостью, благодарностью, преданностью. Как и полагается каждому гражданину Кореи. Последние слова нарочито выделяет мерзенькой интонацией. Тэхён про себя усмехается, думая, что с последним как раз у Кан возникнут проблемы. — Вас что-то развеселило, ученик Ким? — Учитель тут же переключается на второго присутствующего в классе студента. Даже его полу ухмылка не скрывается от её внимательных глаз. — Нет. Просто… весна скоро… настроение хорошее. — Как-то совершенно ненавязчиво бросает Тэхён. Он ещё раз поглядывает в окно, на быстро тающий снег. — Надеюсь, близящаяся весна не отвлечет вас от подготовки к экзамену. Вы, кстати, здесь, как раз для этого. С сегодняшнего дня мы начнем усиленно заниматься, если вы действительно хотите попасть в Сеульский вуз. Вашим первым заданием будет попробовать себя в роли цензора и редактора. Вы поможете ученице Кан с её эссе. Вот так просто эта женщина оглашает свой вердикт. Всего пара предложений, и Хару толкают на эшафот. Вот-вот и петлю на шею накинут. Дышать ещё труднее. — Пожалуйста, найдите в её тексте предложения, которые звучат… — Учитель поджимает губы, пытаясь подобрать верное слово, — … Неподобающе патриотическому духу и помогите их переформулировать. И вот так два часа нудного переписывания огромного сочинения превращаются в два часа настоящей пытки. — Я, к сожалению, должна удалиться на совещание. — Женщина смотрит на часы на тонком запястье, фиксируя время, а затем расправляет складки на блузке и напоследок говорит, — И надеюсь, в будущем, ученица Кан, вы больше не позволите себе почти экстремистских высказываний. Учитель Ли смиряет её ледяным взглядом, и внутри нарастают снежные кристаллы. От этой женщины веет зимой. Наверное, поэтому в её присутствии кровь в венах стынет. В классе они остались вдвоем. Зверь и добыча, добыча и зверь. И что же сделает зверь, оказавшись с ней один на один? Вряд ли пощадит. Тэхён длинными и, наверняка, ледяными пальцами берет исписанный нервным почерком лист. Хару хочет накрыть его ладонью, не отдавать, сказать, что помощь не нужна и приступить к работе самостоятельно, но не успевает. Лист уже изучают пытливые глаза цвета патоки. Бегают по строчкам холодно и вдумчиво. И чем дольше Тэхён читает, тем сильнее кривятся его губы. — Ну что ж, любопытное чтиво. Своих убеждений ты не поменяла. — Подытоживает он, смотрит прямо в глаза, но Хару этот взгляд упорно избегает. Не выдерживает. Чем ещё больше бесит, — Начнём, пожалуй, с вступления. Тэхён опирается на учительский стол, присаживаясь на него. Находится прямо перед Хару, глядит сверху-вниз. — Довольно интересную фразу использовала в качестве вступления. «Что есть героизм? Доблесть, честь и мораль или глупое убеждение, заставляющее людей умирать за чужие идеалы, идеи и стремления?». Интригует. Тэхён глумится. Почти так же как тогда, в яме. Ему и повод не нужен даже. Делает это без труда, так же легко, как дышит. — Ты так отчаянно хаешь то, чем наше правительство дурачит молодняк, отправляя его на войну. Очерняешь славную-добрую пропаганду и даже задеваешь проблему юношеского максимализма… Осторожней, Хару, — Имя, озвученное его голосом, режет по ушам, — Ещё немного, и ты вполне могла бы писать революционные лозунги против правительства. И только революции нам не хватало… Хару не понимает к чему все эти разглагольствования. Её сочинение вообще не должно было стать общеклассным достоянием. Это только её мысли. Её. И уж тем более не для глаз Тэхёна. — Но знаешь, какие слова меня зацепили больше всего? — Он покидает своё место, подходя к парте Хару максимально близко. Глазами ищет ту самую строчку, чтобы процитировать, — «Кто идёт на неё, идёт от преданности к стране. Но преданность эта слепа». Сейчас её собственные слова кажутся дулом пистолета, направленным на неё же. Тэхён слишком ловко перевернул всё с ног на голову, а Хару даже и глазом моргнуть не успела. Он наклоняется к её лицу, упираясь руками в парту. Ждёт, когда она на него взглянет, но Хару упрямо втыкает взгляд ему в ключицы, оголённые воротом рубашки. Кажется, видит тонкий шрам, выползающий на шею. Снова думает о том, кто оставил эти шрамы. — Ты у нас много знаешь о преданности, да? — Слова вылетают изо рта и обдают ядовитыми порами. — Я всегда знал, что ты её и в грош не ставишь, но увидеть письменное подтверждение твоих мыслей… признаться честно, это выбило землю из-под ног. У Хару от этого горячего шёпота сердце леденеет, и она уже триста раз пожалела, что вообще решила прийти. Пережила бы как-нибудь этот поганый «незачёт» в аттестате. Ей хочется зажмуриться, погрузиться во тьму, сказать себе, что зверя напротив на самом деле нет, раз она его не видит, что всё только снится. — … Учитывая нашу с тобой маленькую историю… и незакрытый гештальт, можешь себе представить, как это меня задело? — Только сейчас Хару в полном объеме понимает, к каким последствиям привела её неосторожность и резкие, вырванные из контекста слова, — Знаешь, в этот момент я даже понял, что прозвище «крыска» тебе дано вполне оправдано. Тэхён подавляет в себе порыв взять девичий подбородок пальцами и потянуть вверх, заставив посмотреть на себя. Отдергивает самого себя, с трудом отрывая руки от парты и засовывая их в карманы брюк. Если бы он только дотронулся до её лица, то до красных следов бы сжал челюсти, захотел бы раскрошить их в пыль. А поговорить с ней ещё так или иначе хочется. Хару держится. Шакалы чуют страх. — Давай-ка не будем напрасно тратить время и займемся твоим эссе. — Вдруг говорит он, возвращаясь к листу бумаги, отходит к окну. Стоит к ней спиной. — А то эта женщина тебя точно в полицейский участок сдаст за измену Родине. К огромному удивлению, он самостоятельно исправляет каждую фразу, которая могла бы не устроить учителя Ли, и под диктовку Хару торопливо записывает все, что он быстро проговаривает. Лишь бы скорее убраться отсюда. Рука трясётся, отчего буквы получаются ещё более неровными и некрасивыми, почти нечитаемыми но ей плевать: главное, закончить поскорее и смотаться. Когда последняя фраза переписана, Хару ставит жирную точку и с шумом откладывает ручку. Это их рекорд — около часа, проведенного вместе. Она готова сорваться с места и бежать со всех ног, но Тэхён вдруг садится на соседнее место, забирая новое эссе. — Стой. — Быстро приказывает он. И Хару, сама не зная почему, слушается. С ужасом осознает, какую немыслимую власть он над ней имеет, раз лишь одним словом может остановить. Тёмные глаза вновь быстро бегают по строчкам, — Надо бы проверить. Меня ведь тоже будут оценивать… вдруг, ты где-то написала не так, как я тебе диктовал… Хару подобная фраза даже обижает. Хоть она и знает, что делает это Тэхён лишь нарочно. Хочет её задержать. Хару взглядом следит за тем, как лист, в котором Тэхён утратил интерес, довольно медленно ложится на стол… точно в замедленной съемке. — Как там твой принц поживает? — Беззастенчиво спрашивает он. — Интересно, жив ли он? — Хару язвит. За Чонгука отважно готова вступиться. Страхи почему-то дохнут. — Боишься уголовки? — Несовершеннолетки уголовки не боятся. — Отмахивается Тэхён. Тюрьма ему не светит. А колонии он не боится. — Как ребрышки? Уже подживают? Ловко проходится по самым больным точкам. — Пришлось оперироваться. Две титановых пластины и месяц реабилитации. — Констатирует она, — Как, ты думаешь, он себя чувствует? А ты? Доволен? Янтарные глаза впервые за день наконец скользят по его лицу: медовому, покрытому россыпью бледных синяков, всё ещё слишком красивому. Взгляд выдерживает. А для него этот жгучий взгляд, полный презрения и отвращения, заставляет бурлить и закипать, дарит долгожданное приятное тепло его вечной мерзлоте. Оттепель. — Хм, всего две? Я себя явно переоценил… — С оттенком наигранного сожаления говорит Тэхён. Его такая бурная от вечно холодной Хару реакция веселит. Забавляет. Распаляет. С полоборота заводит. Он ненавязчиво приближается, почти в ухо сквозь волосы выдыхает, — Ты поэтому от меня весь день бегаешь? Хару наоборот обращается в лёд. — Думала, я не пойму, куда это ты так загадочно испаряешься? — Усмехается он, — Настолько невыносимо находиться со мной в одном классе? Противно? Хару хочет сказать: «в одном здании», но почему-то молчит. А Тэхён всё продолжает, — — Посмотри, нас ведь прямо тянет друг к другу… — Может, тогда перестанешь двигать мой стул? Тэхён и правда хватается за край её стула и тянет к себе, а чувство такое, будто сама земля переворачивается, меняя ось, сходя с орбиты. Иначе чем объяснить это притяжение? Холодная ладонь ложится на бедро, у кромки юбки, сжимая, но не сильно. Он мог бы и сильнее. И ему хочется. Очень хочется. Где-то в её глотке костью застревает крик. Тоже превращается в лед, так и не вырываясь изо рта. Тэхён у красной черты, которую почему-то не в силах переступить. Ведь если переступит, то что-то внутри безвозвратно рухнет, рассыплется в пыль. Хочет ли он этого? Внутри настоящая битва происходит. С самим собой. — И долго ты думала бегать, м? — Выдыхает горячий шёпот прямо в ухо. Кончиком носа проводит по мягким волосам. Позволяет себе невозможную нежность. Это всё персики. От неё пахнет персиками так сладко, что мозги крошатся в сахар. Вот он и помутился. Хару даже не дышит. Забывает как. Грудная клетка вот-вот взорвется. Не от нехватки воздуха. От обиды. От непонимания. От того, что он может делать всё, что пожелает, а она даже не в силах его остановить. Вновь это идиотское чувство бессилия. Она могла бы отбросить его руку. Могла бы влепить звонкую пощечину. Могла бы пнуть в него стул. Накричать. Да что угодно. Но почему-то не может. Слишком много власти он имеет над ней. — Неужели я так тебе противен? — Он продолжает опалять своим дыханием кожу. Пальцы на бедре чуть дергаются, напоминая поглаживание. Болезненное. Прикрывает глаза, и Хару даже чувствует, как трепещут его ресницы по её щеке. Что он творит, чёрт его возьми? Хару всё же отворачивается: хоть это она сделать в силах. И тогда Тэхён утыкается в волосы. Упивается их запахом. Хочет, чтобы легкие заполнил лишь этот аромат и задохнуться. Милостивая смерть. — Целоваться со мной тебе так же противно было? — Всё-таки напомнил. При мыслях о поцелуе, его тут же повторить хочется. Освежить память, — А с ним приятнее? У Хару душа покрывается ледовитыми корками и сколами. Тронь - и треснет. Как? Как он узнал?!
