последняя весна нашей юности

Небо серое, талый снег под ногами тоже — зима уходить не торопится — лица учеников средней школы Чхондона им в цвет. Стены самой школы тоже серые. Чхондон осенью и зимой сереет, уходит в спячку, покрывается снегами, кутается, подыхает. Да и школьная форма этому всему тоже в цвет. Белые рубашки, серые брюки, юбки. Некая серая масса. Вдали кричат птицы и дети. Они тоже стайкой обосновались на скудном школьном дворе. Тут две главные достопримечательности средней Чхондонской школы: раскидистый дуб (он сейчас совершенно голый) и деревянный стол со скамейками, которые пару лет назад сколотили старшеки на трудах и вытащили на улицу. А школьное руководство посчитало, что одинокий стол придется ко двору. Едва ли за ним кто-то обедал. Сейчас это произведение эксплуатируемого детского труда оккупировано одноклассниками. Пацаны и девчонки, а в центре он — Хосок. Мочит шутки. Куртка безалаберно расстёгнута, оголяет шею, ключицы (их целует холод), и желтого птенчика, которого размазало по его телу свитером. Он там громче всех. И ярче всех. Все серые; а он — взрыв на птицефабрике — потому что свитер желтый — ну или сверхновой, как минимум. Вопит и мочит шутки. Юнги — блеклая тень, затаившаяся в курилке. Курилка — это угол школы, прямо под окном директора — чхондонские школьники считали, что так даже круто, бесстыдно бросали окурки большому дяде под нос. Младшие продолжали традицию старших. Юнги сейчас тоже бросает окурок на мерзлую землю и поджигает вторую. Взглядом поджигает еще и человека вдали. В его волосах путается колючий ветер, вороны и сигарета за ухом. А улыбка так не вписывается в серость, расплывается цветастым пятном зубов и розовых десен. Юнги вдруг почему-то становится ревностно от того, что он сейчас дарит её другим. Он в Чхондоне по праву самый серый, ему нужнее всех. Взгляды пересекаются. Они слишком разные. Даже сейчас это осознание колет иголками: Хосок глядит из своего птичьего гнезда, из окружения мухоловок, он среди них — желтый птенец, светится и искрит, Юнги — безлико из тени. Давно прожжённый и потухший. Пропасть между непреодолима. Юнги буравит котловины в объекте наблюдения, посылает радиоволны, пытается призвать. Но парень в эпицентре внимания не слышит, слишком много шума вокруг. Радиоволны сбоят. Или намеренно не шевелится. Испытывает. Это злит. Вот ещё, будет Юнги за кем-то бегать. Нахуй. Только почему-то поистине дедовское терпение трещит по швам. Юнги чертыхается, воинственно двигается прямиком в гнездо мухоловок. На желтый, как на маяк. Бренчит кучей браслетов на бледных запястьях и треснувшими тысячу лет назад костями. Камуфляжная куртка смягчает звон. Похуй. Компания мрачнеет и стихает при виде мятноволосого. — Закурить дай. — Новоприбывший беспардонно вытаскивает сигарету из-за чужого уха. — У меня курево кончилось. А потом закуривает. Уже третья за перемену. Среди своих Юнги прослыл отпетым курягой, прославился тем, что может скурить несколько пачек за сутки. Курит Юнги всегда: по дороге домой, за уроками, перед сном и с утра. Ему так спокойней. Так бесы внутри спят, точно в кумаре. — Как оно? — Ради приличия (хотя к чему оно Юнги?) спрашивает он. Оставляет в одноклассниках ножевые от беглого взгляда. Глаза у него действительно острые. Вокруг — оборотни, только глядят на него уже не через сетку ямы. Перевоплотились в свои человеческие обличья. Кто-то даже что-то отвечает. Но Юнги пропускает мимо ушей. Не то, что бы ему есть дело. Самое глубокое ножевое он роняет в желтый свитер. — Темка есть, надо перетереть. — Прям щас? — Хосок шелестит перышками, оживает, пугается. В голосе звенит удивление. — Прям щас.

***

Юнги тащит своего птенчика за рукав расстегнутой куртки по внутренностям школы, старенькие половицы скрипят под ногами, стены давят своей серостью. Он затем выруливает в тупик коридора, мрачный и неосвещенный. Тут редко кто бывает, ведь тут находится музыкальный класс, который тыщу лет как закрыт. Директор не смог найти учителя музыки. Мало сейчас дураков, которые бы поехали в забытый богом Чхондон. Чхондон — отвергнутый всеми, он собирает в себя лишь страдальцев, потеряшек и беспризорников. В здравом уме сюда мало кто сунется. Хосок терпеливо ждет, пока Юнги шелестит замком. Орудует в нём самодельной отмычкой из пилки для ногтей, перочинного ножа, шпильки (каждый предмет — на разный замок). Нервно оглядывается, ведь «стоит на стрёме». Ни то от духоты, ни то от волнения начинает в своей куртке потеть. Замок быстро поддается и впускает в закрытый класс две заблудшие души. Рядом с ним Хосок нервничает. Всегда нервничает, хотя старается виду не подавать. Юнги для него — загадка, потёмки, кусоки разорванных наводок и заметок. Хосок собирает его образ по осколкам: знает, например, что тот без ума от молочных чупа-чупсов, курит головокружительно много, если и улыбается, то почти всегда кроваво — десна разбиты, доедает острые кимчи за Тэхёном в столовой, молчит, но много пишет в маленький блокнот, который таскает в карманах джинс. Знает, что он — малолетний преступник, по факту, и отморозок. За ним несколько зафиксированных полицией краж. И множество незафиксированный избиений. Может, он вообще кого-нибудь уже порешил. Он — из тех детей, с кем родители в детстве запрещали якшаться. И сейчас бы запретили, узнай о влечении сына к такому вот малолетнему преступнику. Хосок думает обо всех этих вещах, пока ноги переступают порог музыкального класса. Юнги торопливо захлопывает дверь, отрезая путь к отступлению. Класс не слишком большой, но парт здесь нет, и оттого помещение кажется больше, чем есть на самом деле. Напротив входных дверей — окна в серость. Из яркого здесь только цветастые надписи на боковой стене, оставленные болончиками и мелками, украденными у школьников началки. Хосок узнает почерк: такие же рисунки — клыки, монстровские глаза, рога и дьявольские хвосты, нецензурные выражения и цитаты из стихов Шекспира — красуются на кожаных именитых куртках нечестивой троицы. Рисунки стекают на деревянный пол. Директор бы рехнулся, если бы сюда заглянул, что вряд ли. На деле он давно потерял ключи, да и дел слишком много, чтобы блюсти тут порядок. Это на себя взяли Юнги, Тэхён и Сокджин. Тут они сражаются с серыми буднями, которые, как простуду, подхватили как один все чхондонцы, рвут его серое полотно, вгрызаясь в него мелками. Там же у стены красуется электрический чайник и удлинитель. В нём они варят рамён, когда голодные. А голодные они всегда — часто от злости. По чесноку, хочется прокусить чью-нибудь шею, а приходится кусать лапшу. Пол в фантиках от чупа-чупсов, тонких резинках для непослушных волос, банках из-под газировки. Надо бы прибраться, а то уже свинарник. — Миленько. — Комментирует Хосок. У противоположной стены, слева, величественно устроилось пианино. Старенькое и видавшее виды. Тэхён как-то хотел и его исписать цитатами или матами (никто уже не упомнит), но Юнги же его и остановил. Сказал, мол, кощунство. Инструмент для него — святыня. Единственное, что осталось из прошлой жизни. И потому, одновременно и проклятье. — Добро пожаловать. Расскажешь кому-нибудь об этом месте, язык вырву. — Совсем негостеприимно. В духе Юнги. Он стягивает с себя куртку, бросая её на пол, пока Хосок смущенно топчется в дверях. Он рядом с Юнги нервничает. Тогда Мин берет инициативу в свои руки: стягивает куртку и с Хосока, как-то даже немного по-родительски, но в то же время и… возбуждающе. Оголяет птичьи ключицы и птенечновидный свитер. Тормозит себя, ведь боится не остановиться. Ключицы очень хочется укусить. Щеки с мороза в тёплом помещении разалелись. Глаза потеплели. — Так-то лучше. — Хмыкает Юнги. Он падает на вращающийся стул у пианино. По-хозяйски поднимает крышку, проводя по клавишам. Инструмент приветственно мурлыкает, повышая голос — от нижних нот к верхним. — Я даже и не знал, что у нас в школе такое… — Констатирует Хосок. — Теперь знаешь. Язык держать за зубами. — Иначе вырвешь? — Переспрашивает Хосок. — Сожру. — Без запинки рубит Мин. Он хрустит разбитыми костяшками, бренчит кучей браслетов, сутулится и касается клавиш. Хочет сыграть что-то незамысловатое, старо-знакомое, давно забытое, но теплящееся в памяти. Что-то из детства. Помнится, когда от Баха и Шуберта уже тошнило (а играл их Юнги до посинения пальцев, до натянутых до предела жил, лишь бы не огрести от строгого отца нотами по башке), он в тайне от всех переключался на опенинги аниме, которые слышал лишь однажды. Играл по памяти, черт его дери. Хосок, наверное, впервые вживую слышит пианино. Для него это сродни первому снегу, или как когда он малышом находил подарки под елкой (якобы от санты) на утро Рождества, а это в их семье — редкое чудо — Хосок с малолетства знал, что нет никакого санты, что в их большой семье подарки скромные, потому что мама и папа позволить себе много чего не могут. Или сладкой вате, попробованной когда-то в первый и последний раз, или как фейерверки, которые звучали раньше вместо бомб. Ноты будят воспоминания о давно забытой жизни. Звуки стучатся в детство и шевелят шестеренки, о которых Хосок даже и не подозревал. — Ты… волшебный. — Наивно и честно выдыхает Хосок, набрав в легкие воздух. А лучше бы в рот воды. Юнги закончил играть. Он сутулится. Думает о чем-то, замирает на вращающемся стуле. Мир стал чуточку живее и ярче, серость окрасилась в цвет. Даже мятные волосы вспыхнули в дневном свете, загорелись ментоловым морем, зашелестели полями молодой травы. Хосок таких цветов прежде не видывал, не знал. Осознает, что не он один пытается раскрасить мир — в кислотно-желтый. Юнги тоже держит бледной рукой кисть. — Ну? — Хмыкает он. А Хосок опять не понимает, что тот имеет в виду. Понравилась ли ему мелодия? Раздевайся? Что именно? — Так и будешь молчать? — Вновь говорит Мин. — Не знаю, что говорить. — Честно признается Хосок. — Делаешь вид, будто ничего не было. За дурака держишь? — Крышка пианино хлопает, накрывая клавиши. Хосок вздрагивает вместе с ней. — Юнги, мы ведь… — Пьяными были? Ещё и обдолбанными. Обычно холодный парень — на вид все равно что живой труп (может, даже утопленник, раз кожа бледная, а волосы синие) — сейчас закипает. — На моей памяти никогда ещё не случалось такого, чтобы два парня чисто по приколу и по пьяни запирались в какой-то кладовочке… чтобы, ну знаешь… — Он отворачивается к окну, к Хосоку ментоловой макушкой, — просто целоваться друг с другом… так… по пьяни. Или чтобы друг другу подро… — Я понял. — Хосок жмурится, вжимается в свой птенячий свитер, надеясь в нем затеряться. Хосок не хочет слышать этого слова. Слишком грязное и порочное. Как и он сам. Хотел бы притвориться, что ничего не было, но легче не становилось. Чище тоже. Скверный, порочный, испорченный. Вот кто он теперь. Юнги чувствует знакомый запах: страх и ненависть. К себе. Юнги через это уже проходил, когда все для себя понял. — Подойди. — Угрюмо просит он, все так же, таращась на блеклый серый свет. Хосок слушается. Покорно шагает. Хотя коленки трясутся. Чего бояться-то? — Посмотри на меня. — Поворот на стуле (тот скрипнул). Ладони врастают в ладони. Один теплые, другие, как у утопленника, ледяные. Сплетаясь, творят магию. — Тогда, в той подсобке… ты ведь этого хотел? Ответь честно. Губы движутся, но Хосок на них даже не глядит. Он целиком в кофейных глазах. Заворожённый. А еще все внутри леденеет от мертвецки холодных ладоней. — А сейчас ты этого хочешь? — Хрипловатый голос выбивает почву из-под ног. Вкупе с мертвецки-холодными руками под желтыми свитером. Под ними, под песочной кожей завязываются узлы. Особенно когда большие пальцы рисуют круги над поясом джинс. — Кивни, если да. — Голос превращается в шепот, сподвигая на искренность. Или безумство. Выбивает весь воздух из груди. Хосок шумно сглатывает и кивает. Ответить так и так бы не получилось: слова на языке тают и вязнут. А тело его и вовсе с потрохами выдает, особенно когда холодные руки толкают к закрытому пианино, тянутся к ширинке, касаются. Бесстыдно и откровенно. Подкосившиеся коленки и сбитое дыхание, табун мурашек и очевидное возбуждение. А еще у живого мертвеца чертовски горячее дыхание. Внутри него, должно быть, закипают вулканы, или в снегах спит дракон. Ведь Хосок почти плавится. Во рту у Юнги слишком горячо… Потому что Хосок тает. Тает. Тает. Тает. Слишком быстро, слишком постыдно, слишком хорошо. А потом расплескивается соленым морем по его подбородку. Хочет скорее натянуть джинсы и сбежать. Он, наверняка, покрывается красными пятнами от неловкости. Но все еще холодные руки не дают. Держат. — Даже не думай сваливать. — Юнги утирается рукавом лонгслива, гремит браслетами. Улыбается… впервые невероятно тепло. — Я теперь тебя никуда не отпущу. Курить есть? И желание убегать тоже моментально тает.