последняя весна нашей юности

поговори со мной,

моё сердце свободно

Tom Rosenthal — It's Ok

Когда минутная стрелка часов подбегает к двенадцати, а маленькая к двум, начинается привычный Тэхену отсчет. Раз. Плавающий взгляд фокусируется на добыче. Два. Ноги готовы сорваться с низкого старта на спринте, пока ухо напряжённо дожидается звонка. — Снова за Кан бегать будешь? — Незаинтересованно хмыкает Джин, уже догадываясь, что случится по звонку. Им с Юнги не очень-то нравится резкие исчезновения Тэхена сразу после уроков. Это нарушает все их налаженные планы обхода своих владений, но ничего против не говорят. Тэхён в любом случае присоединится позже. — Мог бы даже не спрашивать. — С задней парты шепчет Юнги. Пару дней они понаблюдали за этими тэхёновыми игрищами и думали, что скоро он успокоится. Но Тэхен играть не прекращал. Каждый день начинал гонку, и друзьям уже на пару было интересно, чем это все закончится, или же когда младшему надоест. Пока что, к сожалению, не надоедало. Три. Звонок звучит выстрелом сигнальной ракеты, оповещающей о старте, и зверь внутри ревет, запускает в работу все задеревеневшие мышцы, устремляется за девочкой в белом платье. Хару тоже по этому сигналу срывается с места, не боясь получить очередное замечание от учителя Ли. Их она просто игнорирует. Ведь даже выговоры и замечания не так страшны, как Тэхен. Школьный коридор, грубо расталкиваемые в стороны школьники, быстрый пробег по гардеробу, рука мимолетом хватает куртку, и на выход — навстречу ветру, который ловко пробирается за ворот незастегнутой куртки. Навстречу холодному февралю. За пределами школы лежит сложный маршрут. Мозг у Хару работает четко, знает, куда бежать, а ноги слушаются. Со звонким чавканьем они входят в мерзлую грязь, расплёскивая ее в стороны; капли попадают на школьную одежду и пальто, но Хару на это плевать: сама постирает, как только окажется дома. Местные бабульки, выбравшиеся на придворные лавки подышать воздухом, даже опешить не успевают: молодежь и их грязью забрызгать умудряется; те бросают крепкие ругательства им вслед. Но те даже не долетают до ушей. Холодный ветер заползает под прорези между пуговицами платья, оглаживает леденящим касанием нежную кожу, но у Хару не чувствует. Она бежит, смешиваясь с холодным ветром воедино. Иногда ей казалось, что она и есть — ветер. Холодный, легкий, быстрый и невесомый. У него нет ни костей, ни тела, ни сердца. Ах, как было бы хорошо, если бы так и было! Они минуют жилой квартал. Хару так и не удаётся запутать своего преследователя в лабиринте старых домишек: Тэхен упрямо не отстаёт, сам отлично знает все переплетения улиц как свои пять пальцев. Ее единственная надежда мелькает на верхушке холма, к которому Хару и бежит. Холм — спасение, подобное свету маяка для моряков в шторм. Ещё совсем не зеленый, голый, холодный. Обычно домой Хару возвращается через лес, отделяющий ржаное поле и «геройские» домики, потом плетётся вдоль железнодорожных путей минут пятнадцать и оказывается дома. Маршрут более длинный, чем через холм, но менее сложный. Между жилым кварталом и домом вырос препятственный холм, взбираться на покатый склон которого Хару ненавидела. Лучше в обход, чем обливаться семью потами, пытаясь покорить этот чертов холм. Но сейчас всё по-другому. Хару долго размышляла над своими преимуществами и над тем, как может обойти врага. Как может вырвать из лап зверя победу. О тэхёновом недуге Хару прекрасно знала, и не то что бы с радостью использовала его как преимущество, но на войне все средства хороши. А у них с Тэхёном война. Самая настоящая. Дыхание у Техёна сбивается ещё у подножья. На середине из легких начинают вырываться противные хрипы, как будто из легких немощного старика. Тэхён себя за этот дефект ненавидит. Впервые за всю жизнь так осознанно ярко. Тело вечно подводит его, будто сражаясь против, на стороне врага. Всегда подводило. Но осознание того, что Хару делает это всё вполне осознанно сбивает с ног посильнее треклятой астмы. Хотя, так она хотя бы показывает свою крысью натуру во всей красе. На вершине, когда ему хочется остановиться и отчаянно вдохнуть, его без перебоев настигает приступ. И так всегда. Уже взбегая на холм он знает, что так будет. Знает, что спуститься вслед за белеющей вдали ленточкой в длинных волосах он не сможет. Лишь расфокусированным вольчим взглядом будет наблюдать за удаляющимся белым пятнышком, сгибаясь напополам, ища в кармане куртки лекарство, возвращая себе возможность дышать. Он знает, что проиграет, и знает, что Кан Хару его обойдет. Но почему-то все равно бежит за ней. Глупый волк. Зверь не может перестать преследовать свою добычу. Даже если знает, что добыча ускользнет. Таков животный закон.

Хару и сейчас бежит вниз по холму, не чувствуя ног. Слышит лишь гулкие удары собственного сердца. Оно как раз грозит разломать ребра и вырваться наружу. Скатится вниз по холму и останется в лапах зверя. Но Хару крепко держит его в груди, сжимает и уносит как можно дальше. По вискам от ветра текут капельки слезинок, что скопились в уголках слезящихся глаз. Легкие взрываются, наверняка, так же, как и у Тэхёна. Горят огнём, от того, что воздуха мало. Но Хару может отдышаться лишь только на тропинке, ведущей в её оторванное от всего мира королевство. В его пределы чудовища обычно не суются. И это не побежит за ней. Не сможет. В его пределах она чувствует себя в безопасности. Будто, стоит на тропинку ступить и увидеть белеющие домишки, как за спиной вырастает высокая терновая стена, ограждающая её от всякого зла, не позволяющая ему за ней последовать. И все тени остаются позади. И волки. И их отчаянный вопль. И дикий взгляд и стучащие зубы. И тихое королевство её тихо ждёт, оживает, приветственно шелестит шифером крыш, поскрипывает дверями и отошедшими от стен оконными рамами. Радостно подвывает ветром в щелях белых домишек, мурлыкает половицами крыльца. А там, в одном таком домишке — ждёт и он — мальчик со сломанными ребрами. Защитник, правда, пока недееспособный. Ведь болящие ребра не дают спокойно дышать, спать и даже передвигаться. Мальчик с бледным лицом из мутных окон своего домика изо дня в день видит две фигурки: одна бабочкой слетает по холму вниз, другая замирает у его вершины и крючится, кренится в земле. У Чонгука в голове копошатся много предположений и идей по поводу того, что случается со зверем на вершине холма. Или того, что происходит между ними в школе. И ни одно он не решается высказать вслух. Предпочитает сгорать в одиночку. Он, в целом, чувствует себя таким бессильным и жалким, вынужденным каждый день смотреть, как соседская и вдруг дорогая сердцу девочка сбегает с холма от злейшего врага. И Чонгук с каждым днём ненавидит его всё сильнее. И за свою беспомощность в том числе. Он бледнеет ещё больше, сжимает челюсти, кутается во фланелевую рубашку, терпя надоедливую боль, крошит зубами таблетку мощного рецепторного обезболивающего, хватает эластичные бинты (предлог) и спешит прочь из пустого дома в другой, через дорогу, никогда не пустующий, наполненный и манящий.

***

В том, другом доме, всегда тепло. Всегда горит свет, всегда пахнет ароматным чаем, ромашками и бергамотом, выпечкой, корицей, какими-то пахучими каплями для сердца (у мамы Хару оно часто болит). Тут чёрт ногу сломит — несмотря на видимый глазу порядок, тут всё же царит хаос: стены испещрены причудливыми детскими рисунками, на косяках засечки карандашом, гласящие о точном росте обитателей, на холодильнике цветные стикеры с записками-напоминалками или короткими посланиями, которыми семейство Кан обменивается, когда не может собраться за завтраком вместе (госпожа Кан часто уезжает на работу потемну, когда её дети ещё спят, и часто первым делом с утра читает милое «мы тебя любим, мам», а взамен оставляет «и я вас, лапули»). По субботам тут пекут блинчики с клубничным джемом, а по воскресеньям персиковый пирог, который можно учуять даже через окно соседнего дома. Всё тут, начиная с детей, и заканчивая цветочными горшками, обволакивает любовь… ну или искусно связанные салфетки. В этом доме, когда болеешь, вскипятят стакан молока с медом, когда холодно, укутают в теплый цветастый плед, когда грустно, просто побудут рядом. А ещё тут вечно что-то шумит, звякает или шепчет: будь то шторы из бус в кухне, которые шуршат порой сами по себе из-за сквозняков, или тихое постукивание чайной ложечки по кофейной турке, или приглушенные голоса из старенького телевизора, или топот маленьких ног Саюри, или возёканье карандашом по бумаге, или скрип лестницы. На сковородке шкварчит что-то вкусное, да такое, что слюнки текут! По утрам в тарелках брякают разноцветные колечки сухого завтрака. Иногда разбивают керамические горшки с растениями. Всё в доме семейства Кан благоухает, процветает, поёт, слушает, дышит. В соседнем доме всегда кипит жизнь. В отличии от того, в котором живёт Чонгук. У него всегда тихо. И одиноко. И даже несмотря на то, что он всеми силами пытается перенять устой и быт дома Кан, это ему все же неподвластно: цветные стикеры на холодильнике так и не дожидаются родительских ответов, кофейная турка не шипит сбегающим кофе, а мирно спит в не распакованных коробках, а вместо блинчиков и пирогов Чонгук чаще чувствует запах полуфабрикатов из микроволновки. Да и ужины семейные в доме Чон — событие редкое. Его дом не плакал трещинами, не завывал сквозняками, не шелестел листьями комнатных растений и страницами поваренных книг, не смеялся и не обнимал по вечерам, когда одиноко. Чонгук с особым рвением пытался оживить свою комнату: обвешивал её гирляндами, постерами, от скуки даже начал делать свечи, строгать деревянных зверей (которых почти всех унес Саюри — у нее они лучше приживаются), бренчал на гитаре… но живее от этого дом не стал. Невозможно оживить то, что давно умерло. И даже несмотря на то, что комната отдаленно похожа на ту, в которой он когда-то жил в Пусане, это всё равно не то. Не хватало в ней кое-чего очень важного, того, что нельзя воссоздать — смеха кого-то, кого уже давно нет рядом. Чонгук отмахивается от этих странных мыслей, разламывает тонкую корку льда подошвами ботинок, в стороны разлетается скомковавшийся талый снег. В одной рубашке холодно, но чёрт с ним, идти-то пару шагов. Одна рука сжимает бинт, другая стучит в выбеленную, наверное, в том году дверь. Открывают быстро. У Хару растрепаны волосы и чуть раскалены щеки. От бега, вероятно. Даже переодеться не успела. Воротник платья чуть съехал в бок, подол заляпан в грязи. Глаза огромные и светлые, губы как всегда сухие и искусаны до крови. Красивая. До боли в ребрах красивая. — Помоги с перевязкой. — Хлюпает носом Чонгук. Сережки в ушах позвякивают. В руке сжат бинт. Хитрец. Мама ведь с утра заходила как раз, чтобы перевязать. Он же зарылся подушками, притворяясь мертвецки сонным. Это дело он захотел поручить Хару. Хару оттаивает, да и на морозе стоять не хочет, быстро впускает Чонгука в дом. От его рубашки пахнет не ушедшей зимой, и слетают на старый ковер мелкие снежинки. Кончик носа как всегда красный. Чонгук уже привычно вживается в продолговатый узкий коридор, по-хозяйски запрыгивает в тапочки, привезенные из города госпожой Кан специально для него (она тогда сказала «для гостей», но гость-то в их доме один). Он проходит в кухню по следу из крошек от тостов с клубничным джемом, по запаху ромашек и бергамота. Где-то в недрах дома бубнит телевизор и тихонько играет в барби Саюри. Половицы приветственно скрипят, успели соскучиться. Кухня совсем небольшая, Чонгук бы даже сказал — крохотная. Но уютная. Забита всяким хламом, но для обитателей и даже посетителей каждая его деталька — драгоценность, на вес золота. Чонгуку ещё с первого его визита полюбилась их кухня: треснувшая сахарница, кружки с тысячей разных рисунков, японский сервиз, свистящий чайник, смешные рисунки котов на стенах. У каждого было своё имя. Чонгук даже запомнил: Дулкинс, Бродяга и Холмс. Саюри сама не помнила, почему именно так назвала нарисованных питомцев. — Ну, садись. — Хару подставляет табуретку, обхваченную малиновой вязанной салфеткой. На неё поспешно плюхается Чонгук. Начинает расстёгивать пуговички рубашки, и Хару, сама не зная почему, отворачивается. Щеки сейчас в тон табуретной салфетке — малиновые. — Стесняешься? — Чонгук слегка поигрывает бровями, упиваясь реакцией Хару. Но ей палец в рот не клади, девочка моментально огрызается, — — Чего хоть? Твоих костей? — Она хватает эластичный бинт, скрывает дрожь рук за быстротой движений, туго обматывает корпус щуплого паренька. Чонгук фыркает, разглядывает рисунки, наверное, особенно ценные, раз те повешены в фото-рамки за стекло. — Как в школе? — Чонгук каждый день задаёт этот вопрос. Хару каждый день отвечает одинаково, — — Нормально. Когда ты вернёшься? — Еще неделя. - Чонгук ерзает на стуле, от того, что бинты болюче сдавливают кости. Хару замечает его гримасы и старается мотать послабее. — Сильно больно? — Терпимо. Все-таки есть плюс в сломанных ребрах. - Чонгук гремит оранжевой банкой с таблетками, как маракасами. В банке сильнодействующее обезболивающее - викодин. Хару не понаслышке знает, что это: отец принимал такие же, когда получил травму на учениях. А еще Хару не понаслышке знает, что викодин обладает наркотическими свойствами, и что люди на него ой как быстро подсаживаются. Отец потом долго не мог расстаться с чертовой оранжевой банкой. Пластик в руках Чонгука чуть не плавится под взглядом Хару. — Не увлекайся этой дрянью. - Фыркает она. Чонгук хочет сменить тему, чтобы утаить, что и так принимает лекарства гораздо чаще, чем доктор прописал - но жить без боли так чудесно, что остановиться действительно сложно. Да и к тому же, сегодня терпение у Чонгука близко к тому, чтобы лопнуть. Все внутри щекочет от того, что многие эмоции долгие дни консервировались внутри. Сейчас вот забродили. — Тэхен что? На мгновение рука Хару предательский останавливается, бинт натянут в воздухе. — Ничего. — Врет. — Именно поэтому он тебя преследует? От того, что ничего? — Слишком наивно было со стороны Хару полагать, что Чонгук не догадается о салках. Знала, что этот момент рано или поздно настанет. Надеялась растянуть на подольше. — Его очередная игра. — Хару быстро берет себя в руки, фиксирует свободный конец. Перевязка окончена. — Что будет, если он победит? — Чонгук даже задерживает дыхание, будто от ответа зависит его жизнь. Ему всё это не нравится. Не нравится то, что Тэхён к ней близко, дышит в затылок, видит её каждый день в школе, а его, Чонгука, рядом нет. — Не знаю. — Честно отвечает Хару. Она не в силах развеять опасения и страхи Чонгука. Она не в силах его успокоить и утешить. Это не в её власти. — Чай с вареньем будешь? И это большее, что она может сейчас сделать. Не дожидаясь ответа, начинает греметь посудой, шуршать заваркой, стучать чайной ложечкой по кружке. Дом вновь начинает петь свою привычную симфонию.

***

Plenka — Call Me

В закусочной без всякого названия на краю жилого квартала как всегда пусто. Ну, как пусто: завсегдатаи-работяги в количестве двух человек (они заказывают соджу пока не плюхнутся лицами в лапшу), один бездомный старик, что торчит тут до закрытия (а закрываются они поздно, в районе двух ночи), и трое подростков. Один хозяйничает в кухне, другие два учиняют бардак, правда, думается, им что они по доброте душевной помогают. Если точнее, сворачивают лампы из мигающих плафонов, в надежде наладить свет, но тщетно: некоторые лампочки от старости трескаются в руках, и в закусочной без названия становится лишь темнее. Джин кричит из кухни, параллельно гремя кастрюлями и сотейниками. Не кричит, а громогласно орет. Да так, что матёрые Тэхён и Юнги втягивают шеи, спрыгивают со столов и старых диванчиков, делая вид, что они тут абсолютно ни при чем. Джин с недовольным видом ставит перед ними чан лапши со всякой морской тварью: осьминогами, креветками, кусочками рыбы. Они со стариком-владельцем забегаловки рыбачили вчера ночью. Вот и улов теперь красуется в тарелках. Открывать закусочную в военное время — не самая гениальная идея, но эта держится на плаву вот уже три года. Она частенько собирает в себя спивающихся трудоголиков, стариков, порой уставших от детишек учителей и парочку шумных подростков. Джин тут и вовсе пристроен работником. Он и продовольственный поставщик (рыбачит вместе с владельцем по ночам), и повар, и официант. На все руки, в общем. Как и полагается всем идеальным недо-отцам. Не то, что бы это было делом прибыльным, старик платит-то совсем ничего (все уходит на свет и воду), но младшие подозревают, что Джину здесь просто нравится торчать. Для него это как медитация. И не в стенах приюта. Приют они все трое терпеть не могут. До блевоты не выносят казенных стен и кроватей. Порой настолько не охота туда возвращаться, что, когда завсегдатаи закусочной сидят допоздна, все трое остаются до закрытия тут, а после устраиваются на старых обшарпанных диванчиках или прямо на полу и засыпают. Хозяин о проделках этих негодяев в курсе, но закрывает глаза. Знает, что приютская жизнь — не сахар. Вместе с лапшой Джин с грохотом ставит на стол и пару толстых свечей, из кармана достаёт зажигалку, поджигает фитиль. Старик-владелец опять будет орать, что Джин тратит ценные ресурсы, но что поделать. В закусочной хоть глаз коли как темно. Да и посетители начинают ворчать. Правда, заженные свечи повышают риск подпалить эту ветхую лачугу из дешевого дерева и пвх-пленки вместо стеклянных окон, бумажных китайских фонариков, качающихся под потолком, бутылок с соджу и рисовым вином (в народе просто «бражка»). А вместе с тем и с её редкими посетителями. Но света бояться — во тьме сидеть. — Ай, собачьи дети. — Привычно бросает Джин. Он сейчас выглядит забавно: весь такой высокий, осунувшийся и в поварском фартуке. Тэхён с Юнги вновь начинают спор о будущем их недо-отца. Юнги ратует за то, что закусочная перейдёт от старика к Джину, и хозяином тут станет он. Джин лишь жмёт плечами, но едва заметно улыбается. Тэхён знает, что идея эта кажется ему вовсе не плохой: рыбачь себе спокойно по ночам близ Пусана, днем вари рамён, разливай макколи, да следи, чтобы лачуга эта не вспыхнула от перегоревшей лампочки. Делов-то. Тэхён знает, что это именно та размеренная жизнь, о которой в тайне мечтает хён. И никакой войны. Хотя Тэхён слабо представляет их троих взрослыми. Как бы ни пытался нацепить на Джина образ владельца закусочной без названия или какого-нибудь чиновника, юриста, дипломата, никак не может увидеть его повзрослевшим ещё больше. С глазами ещё более мудрыми, чем сейчас. Более осунувшимся и худым. Джин уже и так взрослый. Всегда был. Но навечно будет восемнадцатилетним подростком. Такова учесть всех хёнов. С Юнги ещё сложнее. Не может этот бес с ментоловыми лохмами стать чем-то путним. Хотя, он влёгкую бы мог играть в каком-нибудь дорогом ресторане в Сеуле, который всё ещё работает лишь для избранных, богатых и привилегированных. Юнги мог бы прикоснуться к недоступной им троим жизни. Но он скорее загремит за решетку, как только ему стукнет 18, очень вероятно, что за убийство, чем будет носить смокинг и играть при свете хрустальных люстр ресторанов. Талант сгниет вместе с ним в какой-нибудь канаве. А Тэхён будет гнить рядышком. Вот в это ему очень легко представляется. Это уже ближе к реальности. — Не пойму, зачем тебе вся эта возня с наркотой. — Хмыкает Тэхён, копаясь палочками в лапше. Аппетита нет. — Деньги сейчас всё равно ни к чему. От армии не помогут откосить. Да и откуда в округе вообще столько наркоты?! — Я рассказывал. Но ты, видимо, был слишком пьян. — Джин вытирает испарину, проступившую на лбу от готовки на душной кухне, тыльной стороной ладони. Отмахивается от проснувшихся мушек. — Некто химик, обиженный за сокращение с химзавода, делает улетную вещь. — Юнги вертит между указательным и большим белую таблеточку, вглядываясь в неё на фоне полыхающей свечи. — И толкает её в массы. — Главное, сам не увлекайся. — Джин по-отцовски смеряет младшего строгим взглядом и выбивает из руки наркотик. — Мы только продаём. — Открой-ка окна. — Под окнами Юнги имеет в виду ту самую пвх-пленку на молниях, что заменяла стекло. — А то душно стало. За дерзость по ментоловой макушке прилетает подзатыльник. Тэхёну тоже, за компанию. — А меня-то за что?! — Тэхён сегодня непривычно эмоциональный. Перемены эти слишком уж очевидны. Как и стухшая в холодильнике рыба. Один холодильник вчера вечером полетел и потек. А рыба тухла. — За то, что ты кретин. — Хмыкает Джин. Он устал. Устал драить душную кухню и выжимать тряпки из-под холодильника. Устал убивать проснувшихся к весне мух. Устал наставлять младших на путь истинный. Отцовские обязанности восемнадцатилетнему юноше в тягость, но разве может он дать себе слабину и ныть? Нет. Будет устало смотреть на провинившихся детей и обреченно вздыхать. — Опять ты прицепился к девчонке Кан. Гоняешь её как крысу. — Снова завёл свою шарманку. В такие моменты Тэхёну очень хотелось закатить глаза, но он сдерживался лишь из уважения к старшему. — Она и есть крыса. — Отзывается Юнги. — Если верить Тэхён-и. А мы ему верим. — Ты молчи. — Хён не глядя подносит указательный палец к кукольным губам, влажным от чупа-чупса, приказывая замолчать. Усталых глаз от Тэхёна не отрывает, — Думаешь, долго ещё она будет молчать? Не боишься, что пойдет и растреплет то, что ты её травишь, мамочке? Или сразу директорше? Хана тогда тебе, братец. Такую характеристику в школе накатают, что хрен ты куда поступишь. Покатишься на передовую самым первым. — По-моему, этого только ты боишься. — Тэхён бы и сам пошёл добровольцем. Вся эта идея с поступлением принадлежала вовсе не ему. Всё это было частью джинового плана, который Тэхён лишь исполнял. Он всегда доверял планам Джина. Хён фигни не напланирует. И даже своё будущее вручил ему, ведь самому Тэхёну, было в общем-то все равно насчёт будущего. Сам он придумал лишь два пути: разлагаться в канаве рядом с Юнги или подохнуть на фронте, но хотя за благую цель. — Да, боюсь! — Джин снова переходит на отцовский вопль, который даже будет уже рухнувших в тарелки пьянчуг-работяг. Бездомный старик в дальнем углу вздрагивает. Тут же стыдливо понижает голос. — Да и не только в этом дело. Пора бы уже от неё отцепиться. Повзрослей. Тэхён откладывает палочки. Аппетит окончательно пропал. Да и закрадывается к нему подозрение, что в рамён попали кусочки той самый стухшей рыбы из сломанного холодильника. — А если я не хочу? — Что именно — отцепиться или повзрослеть — не уточняет. Как всегда холодный и упёртый. В глазах тьма, даже свет от свечи сквозь неё не может пробиться. Джин хлопает удивлённо глазами. Устал пререкаться с этим неисправимым ребенком. Устал что-то доказывать и пытаться достучаться. Бесполезно. На выручку неожиданно приходит Юнги, — Помнишь… у тебя как-то ангина была… лет в тринадцать, наверное, в первую зиму здесь, в Чхондоне? Тогда ещё отопление в приюте работало херово и у нас в комнате ещё и окно было сломано… и постоянные сквозняки. Джин вздрагивает. Вспоминает как сам по ночам менял влажные тряпки на лбу младшего. Тот горел от сорокаградусной температуры, но воспитателям особо не было дела. Жаропонижающих в приюте тоже не было. Было страшно. Им с Юнги на пару. Хрен такое забудешь. — Помню. — Кивает Тэхён. — Так вот, твоя Хару — Юнги продолжает, а губы у Тэхёна кривятся на словосочетании «твоя Хару», — … тебе тогда кашу передавала в школе. Фруктовую, со всякой всячиной, орешки там, бананы… Черт знает, где всё это взяла. Тэхён не двигается. Всем видом старается показать, что рассказ не произвёл на него никакого впечатления. И что кровеносный насос в грудной клетке не остановился на мгновение. Сжавшиеся костяшки, правда, его выдают. — И? Что-то я не припомню, что ел кашу. Только приютские помои. — Конечно, ты не припомнишь. Мы её с хёном сожрали в столовке вместо обычного хавчика. — Юнги пытается скрыть внезапное чувство вины за ковырянием заусенцов. При тусклом свете их не так-то просто ковырять. — К чему ты клонишь? — У этой увлекательной истории, думает Тэхён, наверняка есть какая-то поучительная мораль. О которой Юнги, конечно же, не скажет. — К тому, что ничего плохого тебе эта девчонка не сделала. Оставь ты её уже в покое! — Джин снова повышает голос, опасливо косясь на спящих на столах пьянчуг. Думает, что надо бы им ещё подлить бражки. — Один вопрос. — Даже голос у младшего Кима сквозит холодом. И кондиционер не нужен, чтобы в закусочной без названия перестало быть жарко. Хватит лишь одного Ким Тэхёна. — Ну. — Очередной отцовских вздох. — Вкусно было? Вопрос как всегда риторический и призванный пристыдить. Под кожу Тэхён ой как умеет залезать. Не дожидаясь ответа, он выдыхает, вдыхает, принюхивается и меняет тему, — — Прогнило что-то у тебя тут, хён. Воняет. В закусочной без названия сегодня кипит жизнь. В ней орудуют трое подростков, пытаясь привести бедолагу в божеский вид: вместо перегоревших ламп жгут свечи, чинят сломанный холодильник, выбрасывают ящики стухшей рыбы, моют тот самый холодильник мощной химией, чтобы вывести запах, варят рамён и разоряют алкогольные запасы старика-владельца. Он не похвалит, но сердобольно закроет глаза, ведь знает, что жизнь у приютских — не сахар.

***

Gülümse — Toygar Işıklı

Чонгук полдня проводит в доме Кан. Слушает его симфонию: звон пластиковых бус, висящих в кухонном проходе, завывание ветра в оконных проемах, лай Бама из двора своего дома. Он, кстати, уже успел освоиться и даже обрёл верного друга в лице Саюри. Малышка в нем души не чает и часто с ним играет. С маленькой обитательницей чудного дома и сам Чонгук нашёл общий язык довольно быстро. Он часто помогал мелкой со школьными поделками, уроками и делал тосты, когда малышка оставалась дома одна. Как-то раз, вернувшись домой, Хару обнаружила в своей комнате, под самым потолком целую стаю бумажных разноцветных журавлей. Чонгук с Саюри всё утро убили на оригами. С тех пор в комнате Хару мирно покачивается на нитках сотня журавлей. Чонгук и сам не замечает как врастает в этот чудный дом по соседству, становится частью его порядков и волшебства. Да и не только в дом. Он становится добровольным пленником отшиба. Или, как говорит Хару, Тихого Королевства. Ведь их местожительства отрезано от Чхондона пустырем, ржаным полем, холмом, лесом и железной дорогой. Спрятано за еловыми лапами и сосновыми макушками. Спит себе мирно под звёздами. И время здесь замирает. В один день случается настоящее чудо: капитан Чон привозит на рабочем грузовике резные деревянные доски, столбцы, металлические прутья. А потом пара его подчиненных и Чонгук (по мере своей возможности) мастерят для Саюри настоящий форд с горкой. Выглядит он как пара башенок, соединённых крепостью. Отчего отшиб ещё больше становится похожим на колдовское королевство. Маленькое, тихое и недвижимое. Сюда не могут пробиться чудовища. Здесь не слышен их вой. Его преображают, латают, дополняют новыми конструкциями, раскрашивают яркими цветами и украшают цветными журавликами. Все эти изменения привносит Чонгук, ведь это большее, что он сейчас может сделать. Хару теперь и не представляет свой дом без него и всего, чего коснулась его рука. Его дыхание теперь повсюду. Даже в расписанных маслом цветочных горшках. Всё, к чему он прикасается, расцветает. Он в свою очередь из дома Кан тайком уносил с собой запах бергамота и корицы, имбирного печенья и персиков. Они с Хару здорово переплелись, точно кружевная салфетка: слажено и изящно, и сами о том не подозревая. Вплелись в жизнь друг друга, вросли боками, которыми соприкасались за просмотров фильмов у телевизора, руками, которые вечно случайно соприкасались, смехом, что звучал в тихом королевстве беспрестанно. Дыханием, которое они делили, засыпая за уроками. Журавликами и запахом имбирного печенья. Так проходит ещё один счастливый день. Чонгук вновь чуть не засыпает над учебниками, чувствуя, как щека съезжает с ладони. Хару занимается с ним каждый день, объясняя всё то, что они сейчас проходят в школе, чтобы Чонгук не отставал и успешно сдал выпускные экзамены. — Хару, Хару! — Внезапно в комнату порывом ветра, кружащего листву, врывается маленькая девочка. Вместе с ней врывается и ее звонкий смех, — Расскажи сказку! Хару вздрагивает, ведь она тоже чуть не заснула со всеми этими логарифмами, теоремами, аллельными и неалелльными генами… — Ту самую, про заколдованного принца. — В руках малышки привычно уродливый долговязый медведь. И почему она его так любит? — Что ещё за сказка? — Зевает Чонгук. Он отказывается прогонять дрёму. — В ней была принцесса и заколодованный принц. Они дружили, но он превращался в дерево, потому что его заколдовали. А потом они попали в плен к бандитам, принцесса испугалась, бросила его и убежала. А что было дальше, Хару так и не рассказала, а мне вот теперь любопытно, расклодовался принц или нет. — Любопытно. — Чонгук не размыкает век. Он сладко зевает и присоединятся к Саюри, — Да, Хару, а что было дальше? — А не рановато ли для сказок? — Настенные часы уверенно показывают восемь вечера. Да и настроение у Хару вовсе не то. — Я не могу дождаться. Ты уже давно обещаешь. — Саюри начинает то, что Хару терпеть не может — ныть. И давить на совесть. — Чонгук, скажи ей, что обещания надо выполнять! — Да, Хару, обещания надо выполнять. — Чонгук слишком хорошо спелся с этой проказницей. Всегда на её стороне. — Так что там случилось с принцем? Он всё ещё говорит сквозь полусон, удобней устраивая голову на низком столе, за которым обычно обедают. Рукава рубашки служат мягкой подушкой. Саюри без спроса плюхается на кровать, обнимая уродливого медведя, и делает огромные глаза — запрещенный приём, после которого Хару всегда сдаётся. — Принц поклялся отомстить принцессе за то, что она его бросила с бандитами. Он отомстил? — У Саюри недавно выпал молочный передний зуб, отчего она сейчас кажется до жути забавной. Хару обреченно вздыхает. Двое против одного: один топит лицо в рукава фланелевой рубашки, другая сгорает от любопытства. Хару в проигрыше. Приходится придумывать продолжение на ходу. — Принцесса знала, что её спутник не простит предательства. Что будет следовать за ней по пятам, куда бы она ни пошла. Только уже не как верный друг, а как злейший враг. Чтобы сотворить нечто ужасное. — А что именно? — Саюри вцепилась столбик кроватной ножки. Опять куча вопросов. — Всё тебе сразу нужно знать. Я тогда ничего рассказывать не буду. — Продолжай. — Сопит Чонгук. Все-таки ещё не спит. И это заставляет Хару нервничать. Он ведь быстро прикинет, что к чему. Кто в этой сказке трусливая принцесса, а кто проклятый принц. — И тогда принцесса сбежала из своего старого королевства. Далеко в лес. В непроходимую сосновую чащу. Так далеко, что сквозь деревья не проникал свет неба, и так далеко, что туда даже не долетали птицы. Она нашла там лесную опушку, вокруг которой выкопала ров, на опушке построила надежную крепость. — И всё это в одиночку?! — Глаза маленькой девочки округляются. И правда, не очень-то правдоподобно. — Нет. По пути в лес ей повстречался воин в сломанных доспехах. Поскольку доспехи были сломаны, он не мог воевать со всеми и бродил по свету один. Но потом, когда их с принцессой пути пересеклись, он поклялся защищать её от всего дурного. И отправился в непроходимый лес вместе с ней. Он-то и помогал рыть ров и строить крепость. — А как зовут этого славного война? — Чонгук и вовсе теперь не спит. Оба карих глаза глядят на рассказчицу. — В этой сказке нет имён. Только образы. — Цокает Хару. — И всё? Как-то мало двоих, чтобы построить крепость. — Саюри показывает два маленьких пальчика. — У война был говорящий волк. Ещё принцесса встретила маленькую фею и медвеженка, который умел ходить на двух ногах. Их было пятеро. Четверо хватит? — Но фея же маленькая… как она строила крепость? — После сказки нужно спать. Не пора ли и тебе тоже? — Хару хитро щурится, Огромные глаза Саюри округляются, сейчас она выглядит безумно забавно: зубная паста засохла в уголках рта, длинная розовая футболка достаёт колен, волосы взъерошены, ведь их владелица ненавидит их расчесывать. — А конец? Ты ты так и не рассказала, нашел ли их заколдованный принц… — Они вырыли ров, построили на опушке крепость и жили долго и счастливо. По четвергам фея устраивала чаепития, медвежонок привел свою маму-медведицу, и по выходным она пекла пироги. Говорящий волк всем рассказывал сказки перед сном, а когда все засыпали, он всех охранял. Воин охранял, в свою очередь, принцессу. Ко-нец. — А заколдованный принц? — Чонгук глядит на Хару исподлобья. Сейчас он мало чем отличается от Саюри. — Бродил вокруг да около, но никак не мог пробиться через непроходимую сосновую стену, плутал по чаще и выл от злости, пока принцесса, воин, маленькая фея, волк и медвежонок с медведицей жили в своём маленьком тихом королевстве, не зная бед. Лицо маленькой Саюри киснет так, будто она только что съела самую кислую конфету. Она берет за долговязую лапу своего плюшевого медведя и сползает с кровати, направляюсь к двери. — Что не так? Тебе, что, сказка не понравилась?! — Хару искренне возмущена. — Конечно, не понравилась! Принцесса твоя наломала дров, бросила лучшего друга, убежала, нашла себе какого-то война, спряталась в лесу. И правда, трусиха. А принц, бедненький, где-то ходит и превращается в чудище. Зато она, вся такая счастливая, по четвергам в своём королевстве чай пьёт! Переделай свою сказку. Пятилетний ребенок словесно и бойко направляет шестнадцатилетнюю девушку в нокаут. И в чём она, собственно, не права? Девочка самодовольно хмыкает, замечая красноречивое молчание старшей, а потом хлопает дверью. — А мне сказка понравилась. Надеюсь, воин починит свои сломанные доспехи. — Чонгук не двигается, всё ещё лежит на собственных руках. Сонный, как котенок, и Хару даже хочется погладить угольные волосы. Но она себя вовремя отдергивает. — Починит. — Только и говорит она. — Пойдем, тебя провожу. Хватит на сегодня уроков и сказок. А потом они собирают учебники и тетради, тихонько сползают по лестнице на первый этаж, крадутся мимо спящей мамы Хару и бубнящего телевизора, Хару одалживает Чонгуку старую отцовскую куртку, которую нежно любит (можно сказать, от сердца отрывает). Чонгук неловко топчется на пороге. Не хочет прощаться с чудным домом семейства Кан. Ему ещё хочется хоть немножко послушать его симфонию тихо гудящего холодильника, шипящего телевизора, тиканья кухонных часов. И ещё немножко побыть с хозяйкой этого самого чудного дома. Чу́дной хозяйкой. Да и возвращаться в пустой дом совсем не хочется. Но делать нечего. Приходится прощаться и считать минуты до завтрашнего дня. — До завтра? — Спрашивает он. — До завтра. — Обещает она. За соседским мальчишкой закрывается дверь. И симфония дома Кан становится тише. Оказывается, что мама не спит. Караулит дочь за косяком коридора, расцветает в голубом свечении телевизора из гостиной и настенных светильников. — Чонгук славный, правда? — Голос у неё даже на мёд похож становится. Даже она к Чонгуку успела прикипеть. А как узнала, что он её якобы спас и вовсе считала себя по гроб обязанной. — Правда. — Хару подтверждает, но тайком. Опустив глаза. Толку-то от мамы таить? — У нас закончилось молоко. Саюри завтра будет капризничать, что не с чем есть колечки. Сходишь в круглосуточный? — Вот же подстава. Время уже позднее, да и в сон клонит, и ноги болят после очередного забега с Тэхёном. Да и напороться на него впотьмах не хочется тоже. В голове она всегда держит воображаемую карту Чхондона с красными метками-крестиками — местами, где риск столкнуться с ним слишком высок, желтыми — меньше. Красные красовались на школе, естественно приюте, гаражах (Хару знает, что их троица часто зависает в одном из оставленных кем-то помещений), закусочной (там работал Джин, а Тэхён и Юнги ошивались рядом за компанию). Желтые были на жилом квартале, парке, магазинах. У них всегда было пятьдесят процентов вероятности случайно встречи. Чаще всего Хару попадала в другие пятьдесят, когда они всё же не пересекались. Круглосуточный магазин напротив закусочной — довольно рискованно. Но если она пойдет через холм, и в магазин забежит быстро, как мышка, и так же обратно, то вылазка может спокойно пройти. Хару не отказывается. Она никогда не отказывается. Снимает с вешалки пальто, толкает ноги в берцы и вываливается прямиком в ночь.

***

Kiyoshi Yoshida — Deal With Soul Madam

Kiyoshi Yoshida — Dying Old Man

Терпкая жидкость жжёт горло. Хеннеси. Редкость. Отменное пойло. Как раз во вкусе Юнги. Он ликовал, когда нашёл его в тайнике за сломанным холодильником, который даже пришлось отодвигаться от стены, чтобы подобраться к розеткам. Тэхен облизывает губы, и влага с них жжёт язык. Внутри разливается тепло. Он редко пьёт крепкий алкоголь, и тем более хороший, ведь хрен где такой достанешь. А вот у Юнги на него будто чуйка. Тэхен решает довольствоваться парой глотков и передаёт бутылку Джину. Рабочий фартук он сменил на излюбленное пальто. Другой бы глаз не увидел в нём никаких изъянов, тэхенов же глаз подмечает маленькие дырочки, проеденные молью. Все трое счастливые плетутся из насквозь пропахшей тухлятиной закусочной. Кажется, что и они тоже насквозь пропахли. Старик-владелец явился вовремя, увидел все их попытки избавиться от тухлятины и починить поломку, а ещё расхищенный тайник, поорал немного, повыдирал редкие волосы на голове, разогнал тех немногих посетителей, сказав, что до завтрашнего дня закусочная будет проветриваться. Закатал все пвх-пленки на оконных проемах, погасил свет, устроился на одном из диванчиков, а молодежь распустил. Они порадовались — не придется торчать там до двух ночи. Не то, что бы они были против — в закусочной прикольно делать уроки, болтать ни о чём, и иногда там же засыпать, всё лучше чем тухнуть в приютской комнате. Но и это надоедало порой. Бутылку забирает Юнги и хлещет коньяк, точно водичку, даже не морщась. Тэхен этой выдержке завидует. Может, в один день так же спокойно сможет пить, и бровью не ведя. Они втроём бредут вдоль железных путей в кромешной тьме, шутят и громко смеются. Алкоголь вдаряет в голову. Подошвами ботинок проминают прошлогоднюю сухую траву прямо меж шпал. Снег полностью растаял, оголив мерзлую землю. Вскоре она зацветет зеленым ковром. Может за Кан Хару бегать будет не так противно, пачкая всю одежду грязью. Если, конечно, Тэхён вообще доживет до весны, а не загнется от очередного астматического приступа. — Первая партия таблеток хорошо разошлась. Вы хорошо поработали. — Говорит Джин. Они только что ходили на окраину городка, за пустырь и яму, на встречу с Драконом, который привёз новый товар. Встреча эта прошла не сказать, что тепло. Намджун был не в восторге при виде воткнувшего в его спину нож Юнги. Юнги тоже от радости не светился. Ограничился презрительным взглядом, и к облегчению Джина, молчал. Благо с собой у них был коньяк, который так греет душу Юнги. — Ты хоть знаешь, откуда у Дракона эти таблетки? — Спрашивает Тэхён. Ему вся эта идея с каждым днём всё больше претит, вызывает всё больше и больше вопросов. Хоть мир сейчас и в разгаре войны, а местные власти не тревожатся о том, что происходит у них под носом, проблем с законом всё равно не хочется. Они и так каким-то чудом увиливали от ответственности за общественные драки, избиения, вандализм. Тэхен абсолютно точно знает: будущего у них нет, но оно все равно полудохлой бабочкой мельтешит где-то под носом. Уголовником, в любом случае, становиться ему не очень-то хотелось. — Зачем нам это знать? — Джин спокоен и непоколебим, будто точно знает, что делает. Он уже давно все рассчитал и теперь твёрдо следует своим схемам и планам. Только друзей в них посвящать не торопился, что напрягает равноценно и Тэхена, и Юнги, — Наше дело — продавать. Меньше знаешь, крепче спишь… Душа у Джина старая. И в дедовских поговорках он лучший. — Что ты вообще знаешь о Драконе? Кто он такой? Как он вышел на Химика? — Вопросы не заканчивались. И Тэхен позволяет им вырываться, ведь они слишком долго роем гудели в голове. Юнги же, наоборот, даже подозрительно тихий, только бульканье коньяка в стеклянном бутыле слышится. Тэхёна же волнуют сразу много лиц. И Дракон, и Химик… Дракон ему сразу не понравился. Что-то нехорошее у него было во взгляде на этой «деловой» встрече. Тэхён такое сразу чует, старушка-интуиция хоть и барахлит порой, но подводит редко. Да и таких, как Дракон, Тэхён как облупленных знает: такие, как Дракон, в сердцах таят обиды, в глаза улыбаются, а в спину потом втыкают ножи. Он ещё их удивит, Тэхён почему-то уверен. Химик и вовсе персонаж загадочный. Если Дракона они хотя бы видели в лицо, то личность первого покрыта завесой тайны. — Ты необычайно разговорчивый сегодня. — Джин косится на друга, на ходу пересчитывая заработанные за ту неделю деньги и оставшиеся после того, как они отдали процент с выручки Намджуну. Эти деньги ни в какое сравнение не идут с теми, что он сегодня выручил за смену в закусочной. — Тебя чего так прорвало? — Не знаю, хен… эта идея… — Тэхен мнёт аккуратно очерченные губы, опустив голову. Пшеничная челка падает на глаза из-под шапки. — Тебе не нравится. — Договаривает Джин, прекрасно зная настроение младшего и помня, как он скривился при виде наркоты тогда на подростковом междусобойчике. Помня, с какой неохотой он брал таблетки, чтобы толкнуть каким-нибудь лошкам, — Чего ты боишься, Тэ? Того, что это может стать очередным пятнышком в наших хрониках побоев, грабежей со взломом, незаконных проникновений? Ты, помнится мне, вообще не волновался о будущем ещё полчаса назад. — Все сразу. — Честно отвечает Тэхён. — Забей. На самом деле я знаю, что нам не светит ничего хорошего впереди. — Алкоголь развязывает языки даже недо-отцам. А души у него-отцов болят сильно, о чем в трезвом состоянии языки умалчивают. — Чего нам опасаться? Что нам терять? Будущее… я стараюсь что-то придумать, но боюсь, что ничего не выйдет. Надеюсь, но знаю, что шанс слишком мал. Нет у нас хорошего будущего, Тэ. Мы все… — Джин сует толстую пачку банкнот во внутренний карман пальто, а замёрзшими руками тянется к пачке сигарет. Закуривает. Выпускает горячий воздух изо рта вместе с едким дымом и с сигаретой в пухлых губах проговаривает, — …Сдохнем. Тэхён часто слышал это от многих людей: от взрослых, воспитателей, учителей, сверстников, одновоспитанников, от Юнги и даже кровного отца. И ни разу его это не задевало. Но когда это говорит Джин, по окаменевшему сердцу будто проводят ножом. Джин хорошо обращается с рыбой и ножами. А сердца и вовсе умеет разделывать без них. Джин задумчиво оглядывает серые ветви деревьев, бледнеющие на фоне черного неба. По такому взгляду Тэхён и Юнги всегда понимали, что сейчас их хён начнёт что-то затирать за жизнь. Что-то, отдающее стариковской мудростью. Но взгляда не видно в сумерках. Зато слышно молчание, отведенное на раздумья. Сейчас начнет толкать свою мудрость, — — Пойдём в армейку, а потом на войну. И там сдохнем. Хватит воображать, что что-то может быть по-другому. Только себе хуже делаешь. Избавься от иллюзий. — Непонятно, кому именно он это сказал. Младшим или самому себе. Тэхён больше склоняется ко второму. Джин всегда говорил правду. Жестокую, но прекрасную в своей жестокости правду. Чистую, как талая вода. — Тогда в чём толк всех этих бабок? — Невесело спрашивает Тэхён. Для чего-то же Джин всё это затеял. Должна же быть какая-то высшая цель. — Если всё равно сдохнем? Джин всегда жил одним днём. И лишь чуть-чуть думал о завтра. Он считал, что это их общая участь. Рожденный ползать, … — Сдохнем. — Подтверждает Джин. Потом он нежно, и даже не по-отцовски, а скорее по-матерински кладет холодную ладонь на тэхёнов затылок, треплет пшеничное поле его волос, соприкасается лбами и сквозь смех обещает, — Но сначала мы поживём. Ночь прорезает взрыв общего смеха. Юного, пьяного, свободного. Такой никогда не повторится. А когда он затихает, Юнги спрашивает, — — А это не Кан Хару там? Тэхён еще ничего не видит, а у него уже стынут жилы. Без преувеличений чувствует, как предвесеннее тепло превращается в февральский мороз, кровь леденеет, в кончиках пальцев скапливается лёд. Разве может одно только упоминание о человеке вызывать такую нездоровую реакцию в организме? Когда дело касается Кан Хару, то всё возможно. Нехотя он поворачивает голову вправо. Заставляет уставшие и плохо видящие в сумерках глаза сфокусироваться. Прямо навстречу, но по другой стороне железнодорожных путей действительно идёт маленькая фигурка. Она настолько далеко, что кажется белой снежинкой, парящей где-то вдалеке: поверх белого простенького платья накинуто пальто. Тэхён даже это пятно издалека узнать может. Он замирает, а потому и все трое стоят теперь на месте. Прислушивается к тишине внутри грудной клетке, к тому, как хрустит корка льда в венах, как в желудке трогаются ледники. Тэхён весь и сплошь из холода. Он давно ничего не боится, но соврет, если скажет, что ему нестрашно от того, что в ладонях часто не тает снег. Иний покрывает легкие, иначе почему дышать становится сложнее? Будто он оказался в реке под треснувшим льдом. Ещё немного, и его утянет окончательно. Захудалым лёгким отчаянно нужен спасительный кислород, а он вдоха сделать не может, пока белая точка становится всё ближе и ближе. Ноги у Хару сами собой замедляются при виде трёх силуэтов: высокий по центру, до боли знакомый слева, и другой пониже — справа. Шакалов Кан Хару где угодно узнает. Слишком хорошо их выучила. Даже во тьме. И снова они рыскают на путях. В голове всё мутнеет так же, как и на улице, мысли разжижаются, превращаясь в вату. Там лишь один вопрос постукивает молоточком точно в колокол — как быть? Идти, как ни в чём не бывало, надеясь, что сегодня им слишком некогда, чтобы гнать её, как маленького зверька? Или развернуться и бежать обратно в город? Кажется, сегодня она попала в те пятьдесят процентов, где встреча с Ним всё же случается. Краткое мгновение обе стороны замирают. Оба пытаются продумать дальнейший план действий. Да так усердно, что даже мысли скрепят. Хару опрометчиво решает довериться первому: сделать вид, что их даже не заметила, надеяться, что салки останутся в пределах урочного времени, и что сейчас действует комендантский час. Гордо вздернув подбородок, она продолжает шагать вдоль рельс, пока волосы и закрепленный на затылке белый бантик покачиваются в такт шагов. Хару помнила: шакалы чувствуют страх. И потому его старалась не показывать. Хотя во тьме они бы, вряд ли, что-то увидели. В душе уже тёплым огоньком замаячила надежда: сейчас всё обойдётся, троица никак не реагирует, так и останется позади. Хару продолжает шагать, всё ещё не избавляясь от ощущения, будто она открытая мишень, ведь по близости нет даже брошенных старых вагонов: эта часть путей рабочая, проездная. Охотник, кажется, не думает стрелять. По крайней мере, пока что. Дыхание возвращается в лёгкие Тэхёна: он всё же находит способ вынырнуть из воображаемой проруби, вдоволь наглотавшись ледяной воды и мелких рыб. Он следит за трепетанием белого пятнышка, точно пролетевшего мимо мотылька. Думает: позволить ли ему лететь дальше или рукой схватить, оторвать ненавистные крылья и раздавить. Он ведь так долго гнался за этим мотыльком. А теперь он совсем рядом, только руку протяни. — Побежишь? — Булькая жидкостью в бутылке говорит Юнги. Тэхён на него не смотрит, всё внимание на девушку в белом платье, полы которого выглядывают из-под пальто. Но в голосе слышит ухмылку — Юнги его как облупленного знает. Джин обреченно вздыхает. Они и так знают: Тэхён побежит. Ботинки шаркают по щебенке, насыпанной меж шпал. Позже она сыплет в разные стороны под быстрыми шагами Тэхёна. С шага он переходит на бег. Бежит под звонкий смех Юнги, которого эти их игры с Хару только забавляют. И поучения Джина. Спугнул. Хару, краем глаза видя резкое мельтешение, сама пускается наутек. Рядом ни холма, ни преграды, которая смогла бы защитить. Лишь прямые железнодорожные пути, ведущие домой, вдоль мёртвого ржаного поля. Самый дрянной исход: Тэхён выше, а потому один его шаг равняется её двум, быстрее, даже несмотря на болезнь, и сильнее, что чревато неприятными последствиями. Хару остаётся бежать на пределе, выжимая из себя всё. И плевать, что ноги уже отваливаются, а спину ломит от усталости. И плевать легкие у самой уже изнывают от сбитого дыхания. Сразу переходить на дикий бег, срывать дыхание, но не останавливаться. Бежать, подгоняя себя корпусом вперед, бежать со всех ног, бежать быстрее ветра. По щебенке бежать особенно трудно. Хару могла бы бежать по шпалам, но тогда риск того, что она запнётся и упадёт, слишком велик. И потому бежит по дорожке между двух путей. Да и бег к тому же замедляет пакет с немногочисленными продуктами в руке. Она корит себя за свою глупость. Как можно было полагать, что он позволит ей спокойно пройти? Закроет глаза и проигнорирует? Тэхён ни за что не откажется так легко от любимой игрушки. Будет играть, пока не надоест. А Хару не понаслышке знает: Тэхёну ничего быстро не надоедает, он увлеченно может возиться с каким-либо занятием, забывая про еду и сон, ныряя с головой в предмет интереса. Таким он был всегда — пытливым. Снова она — маленький зверек, а он — гончая, спущенная с поводка. Зверь покрупнее, с зубами, способными перегрызть шею. И сейчас он своим горячим дыханием почти в затылок дышит. Ритмичные шаги раздаются прямо за спиной. Внутри скребется тысяча кошек — от нехватки воздуха. От осознания неизбежного, первой проигранной гонки, в уголках глаз — слезинки. Или от встречного ветра? Но Хару упрямо кусает губы, сдерживая приступ плача. Кусает до крови. Бежать не перестаёт. До последнего не сдастся. Такой она всегда была — упертой. Тэхён это знает. Знает, что бывшая подружка слишком упрямая, чтобы признать поражение. Отчего один уголок его губ даже вверх приподнимается. Мир беспрестанно меняется, но Кан Хару остаётся прежней. До ушей доносится стук колес. Тихий, но стремительно становящийся громче шум: мимо промчит поезд. Идёт не на полном ходу, но всё равно гораздо быстрее бегущих. Отчаяние отступает на шаг назад, смекалка начинает работать. А Тэхена уже поглотил запах победы: он уже видит, как настигает ее, толкает в спину, заставляя падать плашмя. Видит, как нежные ладони вбиваются в жесткую щебенку, она непременно их оцарапает до кровавых отметин. Слышит ее крик от того, что воздух из лёгких вылетит вместе с ударом. Представляет как нависнет над ней прямо посреди путей, прижимая к впивающемуся в спину мелкому камню. На кончиках пальцев чувствует ее сопротивление, слабые конвульсии, в которых она непременно будет биться, не в силах вырвать тонкие запястья из его хватки. Он представляет, как пуговицы пальто одна за другой будут выныривать из прорезей ткани под его пальцами. Все это он очень живо воображает. Настолько, что даже не обращает внимания на мелькающий рядом поезд, не слышит его гудение, не слышит стук металла о металл. Уже протягивает руку, почти чувствует мягкий драп её пальто, но... Кан Хару ускользает, точно ветер. Оставляет ни с чем. В дураках. Хару цепляется за металлическую ручку последнего вагона, запрыгивает на подножку торцевой двери, позволяет железному дракону унести себя прочь от все ещё не осознавшего, что только что произошло, чудовища. Чудовище поглощает мрак. Тэхён всё ещё надеется схватит её за талию, стянут с поезда, но резкий зуд в носу говорит о том, что лимит своих возможностей на сегодня он исчерпал. Его косит очередной приступ. Заставляет упираться в колени ладонями, задыхаться и проклинать все на свете. Белая лента некогда бывшего банта, украшающего макушку Кан Хару, усмешкой выглядывает из сжатого кулака. Всё таки, остался он не ни с чем. Трофей, напоминающий о позорном проигрыше. Горло Хару ему хочется пережать так же сильно, как и эту ленту. Хару глотает слёзы, глядя, как Тэхен превращается в маленькое пятнышко. Она видела его отдышку, видела попытки сделать вдох, видела как его силуэт скрючился, рукой в кармане ища лекарство. Он остался там — жалкий и проигравший. И Хару бы рада была, если бы он на этих же путях и слёг, не успев вдохнуть снимающие спазм капли, и больше никогда бы не пошевелил и пальцем, но Хару радоваться не может. Ей страшно. До клокота во всём теле страшно, до дурацкого желания спрыгнуть с поезда и помчаться к нему. Чтобы убедиться, что лекарство попало в легкие. Что он дышит. Одно радует: железный дракон вернёт ее в ее же владения, домой, на отшиб у ржаного поля, в ее тихое королевство, где в соседнем доме спит верный воин, под потолками летают бумажные журавли, пахнет бергамотом, выпечкой и корицей. Тэхён всё же вдыхает свободно, как только лекарство снимает спазм. Тянет носом сладкий запах теплеющей земли и влажного камня, машинного масла и железа. Глядит на ленту в руках, что с издевкой на него смотрит в ответ. Усмехается, глядя вслед убегающего поезду. И в пустоту ядовито проговаривает, точно самую святую клятву — — Куда бы ты ни пошла, куда бы ни бежала, за тобой побегу, любовь моя.

***