прелюдия
13 февраля 2023 г., 23:58
Примечания:
с праздником, родные
любимая, у меня есть раны,которые только ты в силах исцелить
Tom Odell — Can't Pretend
Приятный запах свежей выпечки дразнит ноздри, активизирует слюноотделение и заставляет живот заурчать. Мама вновь старается на кухне: делает имбирное печенье. С беззаботной улыбкой на губах, которую Хару по ощущениям уже тысячу лет не видела. Есть ли для печенья повод? Есть. Четырнадцатое февраля. Так исторически сложилось, что в Корее в этот день девушки дарят парнем сладкое. Чаще всего печенье. Вот и мама Хару сейчас счастливая, словно влюблённая школьница, стоит у плиты и делает вторую порцию сладкого теста, пока первая, разлитая по формочкам, румянится в духовке. — Тебе не кажется странным то, что печенье для Чонгука печешь ты? — Хару это все кажется такой ерундой… кому нужны эти праздники, когда за оком война? Мама вытаскивает печенье из духовой печи, даёт остыть, а затем аккуратно складывает в картонную коробку пастельного голубого оттенка. Хару хочет стащить одно из них, но обжигает пальцы: ещё горячее. — Так тебе и надо, не для тебя же пеку… И нет. Не кажется. Ты ведь сама не сподобишься. — Шутливо ворчит мама, накрывая коробочку крышкой. — Я бы даже не стала. — Подтверждает Хару. — И зря. Мальчика отблагодарить нужно. Он ведь месяц в постели провалялся со сломанными рёбрами… только потому что тебя защищал. С Саюри возится, когда я на работе, а ты в школе. Вон, даже площадку игровую делать помогал во дворе. Но Хару не провести: она прекрасно знает, что под благодарностью мать маскирует истинное желание свести свою дочь с сыном порядочных, честных людей. Чонгук — идеальный кандидат в женихи для дочери. И симпатию эту мама скрывала плохо. — Тем более, смотри как удачно совпало. Это его первый день после длительного перерыва в школе, плюс праздник. И повод будет. И правда, Чонгук сегодня будет в школе. Наконец-то. Может, сегодня всё изменится? — Разве то, что он меня спас, не повод? — Слово «спас» Хару мысленно берет в кавычки. Все-таки, Чонгук ее не спасал, а грубо говоря, пытался вырвать из лап чудовища. — Дуреха ты. — Беззлобно повторяет мама, разливая тесто по формочкам на второй противень, — В голове у тебя ветер. А Гук парень неплохой. Присмотрись. У Хару сердце щемит, потому что она почти слышит, как мать язык прикусывает. Прикусывает, чтобы чего лишнего не взболтнуть. Не ляпнуть про «того беспризорного мальчишку из Тэгу», о дружбе с которым знала, и которую, конечно, не одобряла. И про которую Хару строго-настрого запретила говорить. Хотя, она тогда и не догадывалась, что мать хоть чем-то интересуется в тот жуткий период кроме собственного горя. Казалось, что ей вовсе не до друзей дочери. — В школу вместе пойдёте? — Отвлекает от размышлений мама, поглядывая на настенные кухонные часы. Они привычно тикают, почти убаюкивают. — Нет. Он приедет к последним урокам. Родители забрали его в госпиталь, на осмотр к доктору, чтобы убедиться, что всё в порядке. — Хару ёжится. Конечно, ей бы хотелось пойти в школу с ним. В сопровождении своего стража. Дышалось бы спокойно. И даже бы бегать от шакалов бы не пришлось, наверное. Но, увы, придётся потерпеть ещё немного. — Тогда чего сидишь? Опоздаешь. — Время и правда поджимает, но Хару будто приклеивает к стулу. Идти туда, где Он, одной совсем не хочется. Ноги не идут. Сегодня в школе все будут носиться как сумасшедшие с этими дурацкими валентинками. Каждый год этот день творит что-то необъяснимое с учениками средней Чхондонской школы. Каждый год это было отменным поводом для Тэхена и его свиты как-нибудь поизмываться над Кан Хару. В том году они засунули дохлую крысу в ее шкафчик, а на шею зверька прицепили бумажную валентинку с надписью «подружка для тебя, чтобы было не так одиноко». Крыса была далеко не первой свежести, воняла, и доставать ее из шкафчика было настоящим мучением. А слез было… Внутри нехорошее предчувствие. Что от него ожидать в этом году? — А, может, я сегодня не пойду? — Скулит Хару, — Притворюсь, что у меня живот болит, а ты позвонишь в школу и подтвердишь…? — Она полными надежды глазами смотрит на мать. Туловище начало врастать в табуретку, запахи корицы, имбиря и бисквита обволакивали, тиканье настенных часов усыпляло. Хару бы вечность проторчала в своей кухне. Особенно сегодня. Мама бы согласилась, Хару знает наверняка. Но печенье уже готово и ждёт того, чтобы его вручили. И потому только смеётся и качает головой. — Коробку не забудь. — Говорит вслед она, пока Хару спрыгивает со стула и нехотя натягивает на плечи пальто. А потом бежит обратно из коридора на кухню, хватает коробку с печеньем для Чонгука и хлопает дверью… случайно… и вовсе не для того, чтобы позлить маму.***
возьми мое сердце и мою руку,
как океан принимает в себя грязные пески,
и исцели.
Tom Odell — Heal
Наконец воздух заметно потеплел. Зима окончательно расслабила свои ледяные тиски, уступив место весне. Почти полностью ушла из Чхондона прочь. Теперь осталось дождаться, пока каждый уголок городка не зашелестит зеленым ковром. Весну Юнги не любит: серо, промозгло, слякотно, а потом резко солнечно, тепло, зелено, аж глаз режет. Все с ума сходят. Вместе с листьями внутри какие-то чувства оживают, которые он никак не может понять. А людям вообще свойственно не любить то, что понять они не могут. Юнги так же ненавидит и зиму. И осень. И лето. В Чхондоне ему не нравится абсолютно ничего, ведь эту дыру не может преобразить ни один сезон. Он считает, что помойная яма останется помойной ямой, как её не украшай. И потому каждую улочку и закоулок Чхондона он тоже ненавидит. Этот городок с всего парой административных строений типа школы, больницы, мэрии, да кварталом домишек чуть ли не эпохи Чосона, ему так и не стал родным. Всё ему тут приелось настолько, что стало тошно. Чхондон для Юнги всё равно что клетка. Именно поэтому и в школу он частенько ходит окольными путями. Выскальзывает из приюта и направляется в сторону леса, огибает жилой квартал, а потом направляется в сторону железнодорожного вокзала и мимо него — в школу. Да и в одиночестве он гулять любит. Не то, чтобы он не любил с ними болтаться, но были дни, когда одиночество это ему позарез нужно было. Как воздух нужно было. Друзья уже к его интровертским закидонам привыкли. Сегодня именно такой день. День, когда шумящих мыслей так много, что она, несчастная, идет кругом. И если он ещё чей-либо голос услышит помимо тех, что у него в голове, точно кого-нибудь прибьет. Ещё и это четырнадцатое февраля. Кто вообще придумал этот глупый праздник? Почему о любви все начинают говорить только в определенный день? Девчонки что в школе, что в приюте на каждом углу об этом уже с неделю трещат. Парни тоже шушукаются, собираясь кому-то признаться. Будто все остальные дни в календаре вычеркнули. А Юнги это уже ушами льётся. Он выходит к рельсам, сунув руки в карманы джинс, угрюмый в своих размышлениях, чертыхается. На горизонте маячит побеленное когда-то давно здание вокзала. С осыпающимися известкой боками. Под подошвами ботинок шуршит щебень, ноги то и дело запинаются о старые, кое-где прогнившие деревянные шпалы. Пустые глаза гуляют по унылым голым деревьям, по пробивающимся сквозь камень свежим пучкам травы, пока не цепляются за что-то ярко выбивающееся из общей картины, за что-то, чего здесь быть не должно. Маленькая человеческая фигурка лежит поперек рельс. Голова покоится как раз на одной из них, пока ветер треплет каштановые волосы. Холодные и жгучие глаза Юнги с пугающей болью распознают знакомый профиль, скользят по линии лба, идеального носа, губ и подбородка. Юнги тут же пригвождает к земле. Глаза вновь и вновь непонимающе бегают по такому знакомому силуэту, мозг совершенно не понимает, что самый радостный и светлый человек на свете забыл поперек железнодорожных путей, подставляя свою голую шею железным колесам весом в тонну. Поезда в Чхондоне ходили не так уж часто, но, тем не менее, этот город — переправный путь между некогда бывшей южной столицей — Пусаном и остальной страной, и потому поезда ходили примерно каждые минут двадцать. Ноги сами хотят сорваться, побежать. Но тело будто немеет. Идти сложно, будто его прижало давлением, будто он оказался на дне океана. Ещё немного и расплющит. Рядом с Хосоком школьный рюкзак. Значит, тоже шёл в школу, но что-то в его планах пошло не так. По обычно счастливому лицу стекают слезы, катятся по вискам и затем путаются в мягких волосах. На губах потухла ярчайшая в мире улыбка. Хосок даже не реагирует на шорох медленных шагов. Юнги приседает на корточки рядом с ним, загораживая серое февральское небо. — Ты чё делаешь? — Медовый хрипловатый голос разрушает тишину. Хоть и кажется безразличным по первости, но звучит с претензией, непониманием и осуждением. Вкрадывается так же, как и сам Юнги вкрался в его душу. — А разве не видно? — Улыбается Хосок. Как-то безмятежно и тускло. Вытирает горячие слёзы холодными ладонями. Плакать при Юнги ему не хочется. В конце концов, он не настолько слабак. — Ну мало ли, захотел прилечь, отдохнуть? — Без тени шутки говорит Юнги. Он лезет в карман куртки за сигаретами, прикуривает, пока Хосок подле него неподвижно лежит на холодной земле. В глазах его отражается небо и безграничная грусть. Такая же безграничная, как и привычное веселье. — Иди, куда шёл. — Хосок прикрывает глаза, лишь бы не видеть его. Причину грусти и страданий. Причину счастья и равносильной боли. Да и смотреть на лицо это он больше не в силах. Столько раз оно мелькало перед глазами, столько внутренний споров и тяжб вызывало. С самим собой. — А если не уйду? — В хриплом голосе сквозит вызов, усмешка. Юнги выдыхает дым, и воздух вокруг становится табачным, прожженным. Теперь не только лицо его перед глазами, но ещё и запах. — Прилягу рядом. Юнги без колебаний ложится меж рельс, устраивает тёплую шею на холодном железе, которое приносит дикий дискомфорт. Хосок же, такое чувство, что на железной балке, как на подушке, лежит. Юнги медленно выдыхает дым вверх, глядя в небо, пока Хосок бесконечно грустными и удивленными глазами на него глядит. — С ума сошёл?! — Тут же подрывается, поднимает корпус, руками облокачивается о рельсу. Кричит в возмущении, — А-ну уйди! Встань немедленно! Чокнутый! Забавно. Свою жизнь не жалеет, а за другую цепляется: один утопающий хочет вытащить из воды другого утопающего. Даже смешно. Пухлые губы, зажимающие сигарету, тянутся в улыбке. Глаза хитрыми становятся, — — Такой же, как и ты, выходит. — Тоже приподнимается. Лежать на рельсах неудобно, и потому Юнги выбирает просто посидеть на холодном щебне. Да и глаза с хосоковыми на одном уровне тогда будут. А затем он резко мрачнеет. Серьезным становится, — Ты зачем на пути полез? Так сильно жизнь заколебала? Хосок поджимает дрожащие губы. В глазах плещется море. Юнги незапно обнаруживает расстёгнутый рюкзак и разбросанные повсюду клочки бумаги. Бумаги нежно-розового цвета, вырезанной в форме сердечка. Бесчисленное множество валентинок. И пока Хосок молчит, Юнги замёрзшими пальцами начинает собирать их, про себя читая многочисленные имена одноклассников. Хосок заготовил открытку для каждого на параллели… да и имена ребят из других классов он тоже видит. Пальцы усердно выковыривают бумажные сердечки из шпал, щебня, собирают их в аккуратную стопку. — Всю школу поздравить собрался с праздничком? — Саркастично спрашивает Юнги. Он отбрасывает сигарету, закончив своё занятие. Складывает валентинки в хосоков рюкзак к другим и застегивает молнию. — Угу. — Хлюпает носом владелец рюкзака. Человек, который хотел подарить любовь всем и каждому, и который сейчас выглядит несчастней всех на свете. — А мне сделал? — Юнги ухмыляется. Пятая точка начинает подмерзать, и ему нестерпимо хочется подняться с влажного щебня. Но Хосок не торопится. Кажется, покидать своё место он не думает. Тянется к рюкзаку и начинает перебирать бумагу. А затем в костлявыми пальцами протягивает открытку. Отличную от остальных: эта красная. Юнги даже сначала не понимает, что это ему. Глядит молча на алеющий плотный картон ничего не выражающими глазами. А затем в них медленно загорается кофейный огонёк. Он забирает подарок, и кажется, что бумага такая тёплая, что даже греет озябшие руки. — Так и в чем дело? — Спрашивает Юнги, всё ещё глядя на валентинку. Шутки кончились. Пришло время поговорить серьезно. И плевать он хотел, что на первый урок они уже опаздывают. Учитель Ли всё равно будет слишком занята, снова отчитывая Кан Хару за какую-нибудь хуйню. — Ты мне нравишься. — Чуть не навзрыд вдруг говорит Хосок, чем приводит Юнги в ещё большее замешательство. Но он, не раздумывая, отвечает, — — Ты мне тоже. Будто это не очевидно. После пары десятков поцелуев и даже большего. Юнги и без слов успел это донести. Глядит прямо в заплаканные глаза. Без страха и смущения. Юнги эту симпатию давным-давно принял. И давным-давно с ней живет. Ничего с собой поделать не может. Конечно, долгое время сначала в себе копался, пытался понять, что это, и почему так вышло. Но чем больше копался, тем больше «болячку ковырял». А потом это занятие бросил и просто решил жить с тем, что есть. Даже если ему нравится парень. А вот Хосок, кажется, через это проходит сейчас. Слезы в его глазах стынут. В них то радость вспыхивает, от облегчение, то грусть, то страх. То боль. — Это… это неправильно. Так ведь? Неправильно любить тебя. Смотрит наивно так, словно ребёнок, который у взрослого спрашивает, что «хорошо», а что «плохо». А слова эти Юнги бьют. Бьют под самый дых. Понять можно, но всё равно обидно. Хочет сказать, что всё это гребанный бред. Что сердцу не прикажешь. Но он лишь задает один вопрос, — — Кто сказал? Хосок с по-настоящему горькой усмешкой отворачивает лицо от собеседника, и Юнги лишь наблюдает, как на подбородке скапливаются слезинки, превращаясь в одну большую каплю, которая вот-вот сорвётся и мокрым пятном разобьётся о щебень. — Мой отец — священник. Как думаешь, как он отреагирует, если узнает, что его сыну нравится другой парень? — Плечи Хосока всё ещё подрагивают, хоть рыдания и прекращаются. Внезапно разбитый пазл аккуратно складывается в целую картинку: все эти робкие подкаты, огромные глаза, полные страха, попытки избегать и делать вид, что ничего не было — всё это диктовалось сугубо личными причинами Хосока, а вовсе не недостатками Юнги, которые он в самом себе пытался отыскать. Он много думал. Думал, что хреновый. Непутевый. Раздолбай. Без будущего. Без морали. Без чести. Без чего-либо за душой. Даже дома нет. Всё, что ему мог предложить, это — разорванное в клочья сердце, которое уже порядком прогнило, кое-где надкололось или разложилось. Но Хосоку, оказывается, до этого не было никакого дела. Он сражался с собственными предрассудками и давлением семьи. А в следствии, и общества, ведь отец Хосока — не последний в городе человек. А Юнги про это совсем забыл. Юнги тянется за новой сигаретой. Снова закуривает. Считая мгновения, чтобы уже подняться с сырой земли. — Вот ли твоему старику не похер, что у твоей половинки в штанах… — Выдыхает дым Юнги, чувствуя горечь на губах, — Разве позволить своему спиногрызу просто быть счастливым — не основная задача всех родаков? Хотя почем мне знать… — Мой отец… — Всхлипывает Хосок, — Человек жестких взглядов… Ему проще будет… — Ещё один всхлип, — От такого сына, как я, отказаться… — Откуда ты знаешь? Ты хоть с ним говорил? — Юнги на удивление спокойный. Хладнокровный. Его спокойствие ничто не может поколебать. Даже осознание того, что поезд, наверняка, очень скоро появится на путях. Про себя прикидывает примерное время и заученное расписание поездов. Хосок резко поворачивается к Юнги, смотрит вдруг твердо, удивительно ясно, сквозь пелену слез. Брови к переносице сдвигаются, — — Говорил. — В голосе сквозит обида. Хосок будто вспыхивает. Боль сменяется внезапным гневом, — Стал бы я иначе под поезд ложиться?! — Что, настолько неудачно поговорил? — Спрашивает Юнги. Парень даже не замечает, как скарастничает. Колкость срывается с губ так легко и естественно, словно выдох. А Хосок не может сдержать улыбку. Сквозь слезы он улыбается красиво. — Он ясно дал понять: если его сын даже посмотрит косо в сторону парней, то к чёрту ему такой сын не нужен. Вот я и… — Дурак. — Мин хмыкает без тени жалости. — Это ещё почему?! — Один человек тебе чушь сказал, а ты под поезд? — Юнги до фильтра докуривает сигарету. Во рту горько. И от слез хосоковых горько. И от всего этого дерьма горько. — Он меня таким никогда не примет. — Заключает Хосок. — Ну так плюнь. — Для Юнги же все просто. Куда проще, чем Хосоку кажется: нет предков, нет проблем. Юнги поднимается с влажных древесных шпал, отряхивает штаны от мелкого сора и грязи. Топчет бычок сигареты подошвой кроссовка. По привычке. Валентинку складывает во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Убирает из хосоковых мягких волос жухлые травинки и мелкие камушки, а затем тянет ему холодную руку, — — Вставай давай. Всю задницу отморозишь. Хосок поднимается. Утирается рукавом куртки. И позволяет увести себя в школу. В гробовой тишине. Про себя Юнги ненавидит этот город ещё больше: со всеми его жителями, общественным мнением, отцом Хосока — священником и в тайне мечтает о том, что однажды они отсюда убегут. И будут свободны.***
Matti Bye — Sun After Rain
Небольшое окошко в двери школьного класса мелькает зазывающим отблеском. Стоит Хару в него заглянуть… сбоку, на подходе к двери, как она сможет увидеть всех присутствующих в классе. Сможет увидеть, на месте ли он. Выходные пролетели слишком быстро, утекли, как песок сквозь пальцы. Хару кажется, будто она всё ещё где-то там — на тёплой подушке в спальне Гука. Прошлой ночью ей снился кошмар: она бежала вверх по зеленому холму, но при этом её уносило вниз, как на эскалаторе в Тэгу, прямиком в лапы страшного зверя — огромного волка с человеческими глазами. Он дышал ей в спину горячим дыханием, отчего она даже во сне почувствовала, как вспотела, и был готов вонзить острые зубы в её плоть. Проснувшись в поту, Хару не раздумывая спустилась вниз, надела пальто и пересекла дорожку между её и соседним домом. Гук был один: родители в «командировке» на базе, поэтому Хару без стеснений открыла дверь, что никогда не была заперта. Она прокралась в его спальню и тихонько разбудила, прямо как Саюри, когда ей снятся кошмары. Гук спросонья ничего толком не понял, молча увлек её под одеяло, обвил теплыми руками и уткнулся в плечо. Сердце бешено стучало пару минут, но как-то по-хорошему. Совсем не так, как обычно — от страха. А потом и вовсе успокоилось. И Хару уснула в этом обволакивающем тепле. Ей бы очень хотелось остаться там навсегда. Но, увы… Тело сейчас безжизненной марионеткой пришло к дверям злосчастного класса. Пришло прямиком к волку из кошмара. Одно радует — это последний день её мучений. Скитаний. Пряток и салок. Надо только чуть-чуть потерпеть. Дождаться Гука. Он должен приехать к уроку… пятому. Если повезёт, к четвёртому. Она тянет дверь на себя, перешагивает через порог. Упрямо смотрит перед собой, туннельно, не видя никого больше. И если глаза ещё могут каким-то образом игнорировать буйство розового и красного — расплывчатое море валентинок, волнами гуляющее в руках, то уши — разговоры о признаниях и любви — игнорировать уже не могут. И правое и левое улавливают сплошное «я ему признаюсь!», «он мне признался!», «у меня сегодня уже пять!», «а у тебя только одна?!». Разговоры о валентинках злят. Хару никогда не понимала, как кусок бумаги может иметь такое большое значение. Хотя самой себе ни за что бы не призналась, что злится на то, что за все годы в Чхондоне толком-то их и не получала. А вообще-то, хотелось бы. Была жалкая парочка по первости. От мальчишек из параллельного класса. Когда она только сюда переехала и пошла в новую школу. За спиной даже часто шептали, что она «красавица», так сильно отличающаяся от местных девчонок. Но на следующий год она уже не получила ни одной. Только дохлую крысу в шкафчике. Хотя, если подумать, одну валентинку Хару все же стабильно получала. От Чон Хосока. Он раздаривал их всем, чтобы никто, не дай бог, не остался без этого святого праздничного атрибута. Но Хару догадывалась, что все это он придумал из-за неё, когда увидел ее бесконечно грустное лицо в седьмом классе на первом уроке, во время которого по кабинетам «купидон» разносил валентинки. Все присутствующие тогда получили хотя бы по одной, а она — ноль. После последнего урока, пока никто не видит, Хосок подошёл к ней и вручил наспех вырезанный кусочек розовой бумаги с забавной надписью «дружеская валентинка». Хару знала: никакого любовного подтекста в ней нет, и что Хосок это делает только ради того, чтобы ее подбодрить. Он тогда заговорщицки подмигнул, сказав, что: «Никто не должен чувствовать себя одиноко в День Святого Валентина. Но даже дружба способна прогнать одиночество». Со следующего года Хосок начал заготавливать открытки для всех. Так или иначе, этот день у нее ничего кроме трепещущего ужаса не вызывал. Ужаса… и досады. Про себя Хару молит, чтобы он поскорее закончился. А затем она переводит взгляд на свою парту. И замирает. Внезапно все разговоры, смех мальчишек и девичье щебетание отходят на второй план. На её парте, тронутой солнечным светом, мирно покоится цветок — пышная белая роза. Белая, как первый снег. Сочные зеленые листья расстилаются поодаль от распустившегося бутона. Хару даже и представить не может, где такую в Чхондоне можно было сыскать. Ведь цветочных магазинов здесь нет. К тому же, сейчас февраль. Не время цветам расти. На ватных ногах она подходит к парте, неотрывно глядит на цветок. К ней тут же подлетают девчонки, которые явно дожидались её прихода, обваливают на девушку целый шквал вопросов — — Ну и кто он? — Кто мог подарить такой цветок? — Кто твой ухажёр, Хару? — Это новенький, да? — Какой романтичный! — Дай понюхать? Я слышала, цветы выращенные зимой не пахнут! У Хару голова кругом идёт. От девчонок и флера их дешевых духов хочется отмахнуться, разогнать их, как птичек, по жердочкам. Чтобы упорхнули. Оставили её одну. Наедине с цветком. Роза прекрасна. Прекрасен каждый её нежный лепесток. Прекрасен запах, который она источает. Прекрасен крепкий зелёный стебель. Осталось понять, от кого. Первые мысли в голове — отвратительная, подлая шутка. В душе Хару будто даже безошибочно знает, кто на такое способен. И тогда этот прекрасный цветок вмиг может стать самым отвратительным подарком на свете. Потому что от него. Белая насмешка. Взамен той, что отдала ему Хару — белой ленты из её волос. Око за око. Очередной способ поиздеваться. «Такую убогую, как ты, никто никогда любить не будет». Тэхён мог бы возложить этот цветок на могилу их не успевшей зародиться детской любви. И будь это год назад, Хару бы в это поверила. Поверила в то, что Тэхён ей пытается навязать. Но сейчас всё по-другому. Сейчас у неё есть Гук. А что, если подарок всё же от Чонгука? Вчера он был таким печальным из-за того, что они не смогут пойти вместе в школу. Не хотел оставлять её одну ни на минуту. Может, он успел заехать в школу и оставить эту розу для неё в знак поддержки? Хотел таким образом подбодрить и сказать, что надолго не задержится. Эти мысли слабой надеждой клубятся внутри, пока Хару отодвигает цветок и начинает раскладывать на парте учебники и тетради. А на языке — горечь. Ведь знает же, что такие слабые надежды никогда не оправдываются.***
Чонгук объявляется после четвёртого урока. Запыхавшийся, раскрасневшийся, с как всегда растрепанными волосами. Врывается на школьный двор с рюкзаком за плечом, хоть врачи и не советуют нагружать плечевые мышцы, чтобы не мешать костям срастаться правильно. Врачи вообще много-чего ему сегодня наговорили. Но какая разница, если он сегодня наконец идёт в школу? Если весь день теперь будет с ней? Сидеть за партой рядом с ней. Смотреть на неё, пока она сосредотачивается на уроках. Вдыхать запах ее волос украдкой. Обедать вместе с ней. Приглядывать и оберегать? Да и к тому же, какое ему есть дело до ноющих рёбер, когда есть викодин, вмиг снимающий боль? И потому, пока что все просто прекрасно. Ещё одна таблеточка за сегодня отправляется прямиком в рот. Организм уже приучился, и потому обманывает сам себя: боль стихает ещё до того, как лекарство действует. Бодрым шагом Чонгук пересекает оттаявший от снега школьный двор. Направляется к скамейке под раскидистым дубом, который ещё не успел обрасти зелёными листочками. Издали видит знакомый силуэт. Коричневое пальто и каштановые локоны, каскадом стекающие по спине. Она сидит почти неподвижно, будто застыла. И как только не озябла? Воздух влажный и оттого вдвойне холодный. Чонгук подкрадывается совсем тихо, со спины. Тёплые ладони закрывают глаза, и она дёргается всем телом, будто готова бежать в ту же секунду. Он тут же жалеет о своем поступке, забыв о том, что могло твориться здесь в его отсутствие. От попытки бежать её останавливает знакомый мягкий голос, — — Соскучилась? — Тело тут же обмякает на скамейке. Так обычно случается после резкого всплеска адреналина. Чонгук откашливается, присаживается рядом, добавляет — Я очень. В его памяти всё ещё теплится минувшая ночь, их объятия и сладкий запах её волос на его подушке. Эта ночь, проведенная в её объятиях, обладала волшебным целительным свойствам: сломанные кости даже, кажется, срастались гораздо быстрее, боль ушла без обезболивающих, тревожные сны затихли и притаились где-то далеко. Хару забывает про страх, про секундную злость, про вспыхнувшую обиду, когда видит его улыбку. Непоколебимую, робкую и родную. Смотрит в тёмные смородиновые глаза и понимает, что злиться на этого человека она не может. Даже капельку. Даже самую малую малость. От того, что она дернулась, палец вонзился в толстый шип розы, что все это время была в руках. На коже проступает алая капелька крови, которую она тут же подносит к губам, пачкая их рубиновым. Чонгук при виде цветка хмурится. — Что сказали в больнице? — Спрашивает она. — Доктор сказал, что я на девяносто пять процентов здоров. — Гук как всегда храбрится. Хоть и прячет на деле всю боль за маленькой белой таблеткой. — А остальные пять? — Хару ему не верит, щурится. — А остальные пять — это ребра, которые почти срослись, но должны окрепнуть. Не беспокойся об этом. Разговор сходит на нет. Оба глядят на белую розу, что так и напрашивается стать предметом этого разговора. Хару мнётся, кусает губы, и только-только собирается спросить: «Это твоих рук дело?», как Чонгук её опережает, — От кого подарок? — Осторожно спрашивает он, хоть в сердцах и знает. Знает и опасается, что догадка эта — правдива. А у Хару все её хлипкие и тёплые надежды тают. Как островки грязного снега, тут и там разбросанные по двору, тают. Остаётся лишь одна мерзкая слякоть. Значит, всё-таки от чудовища. Цветок на редкость красив. Это не просто захудалая розочка из какого-нибудь жалкого цветочного ларька или автомата какого-нибудь мотеля, коими раньше кишил Пусан. Чонгук сомневается, что смог бы достать такую даже через родителей и… чувствует себя опустошенным. Чувствует свой провал. У него для неё ничего нет. А ведь сегодня четырнадцатое февраля. День всех влюблённых. Влюблён зато Чонгук по уши. И без подарка, который мог бы эту любовь подтвердить. — А… это… — Вздыхает Хару. Она вращает стебель в пальцах. Ощущает шероховатость шрама от ожога, что оставил Тэхен. Удивительным образом, два этих подарка так резко контрастируют между собой. Вновь заставляют в ней, точно в одном котле, кипеть ненависть и тёплую тоску. Ненависти все же больше, — Ни от кого. Ответа лучше и подобрать не может. Он был ее другом. Был ее опорой и отдушиной. Ее миром. Ее всем. Когда-то. Не просто беспризорным мальчишкой в рваных кроссовках и с перепуганным лицом. Долгое время этот образ жил в ее душе, пока мальчик с тем же лицом ее терзал снова и снова. Пока лицо это не запачкалось грязью настолько, что разглядеть за ней ничего нельзя было. Пока не покрылось шерстью, и пока вместо зубов не выросли длинные клыки. И только глаза остались прежними — человеческими. Теперь это и вправду никто. Цветок летит в урну, стоящую у скамейки. — Проголодался? Больница тебя, наверное, утомила? — Лицо Хару теплеет. Бледные щёки трогает румянец, губы — улыбка. Она приглашает Чонгука пообедать. Впервые за этот долгий и мрачный месяц они вновь будут обедать в столовой вместе.***
— Смотри-ка, кто приперся. — Мин тянет губы в улыбке. Между ними, привычно, сигарета. Тэхён даже старшему завидует: тот может выкуривать чуть ли не по две пачки в день, а если Тэхен попробует сделать так же, то вероятно, окажется в шаге от могилы. Ну или на больничной койке. И, хотя, курить прямо за углом школы, под окнами директора, весьма рискованно, эта троица делает это вновь и вновь без всякого страха. Тэхён переводит молчаливый взгляд с фигурки в пальто туда, куда направлены хитрые глаза Юнги. Челюсти сами сжимаются, в легких вспыхивает небольшой подступающий спазм, который Тэхён упрямо игнорирует. При виде этой заячьей счастливой улыбки её хочется тут же стереть с лица, при виде маленьких колечек в ушах — их вновь выдрать, исколотить его вновь, только уже каждую косточку в теле переломать, не ограничиться только рёбрами. — Старая партия ещё не распродана, и это не так хорошо, как хотелось бы. Дракон может подумать, что продажи в Чхондоне нерентабельны, и прикрыть нашу лавочку. — Джин нервничает. Курит быстрее обычного, плечами дергает. Этими разговорами про таблетки он скоро с ума всех сведёт. Тэхён не вслушивается, глаза въедаются в то, как руки паренька касаются фигурки в пальто. Как этот паренёк оббегает скамейку, садится рядом с ней. Как по-дурацки кивает, отчего рассыпаются его длинные волосы. А она — застывшая, словно льдинка, даже не шевелится. Словно на пронизывающем ветру превратилась в лёд, который только молоточком сбивать. — Да где вы оба сегодня, черт возьми, витаете? — Джин злится. Тэхёну больше нравятся его дебильные шуточки, нежели чем гнев, — Только не говорите, что и вам вся эту хуйня с Валентиновым днем мозги разжижает? — Ах, если бы твоё сердце, хён, не было забито только деньгами, ты бы поня-я-я-я-я-я-л. — Нараспев произносит Юнги, бросая бычок под ноги. Он удивительно веселый, хоть Тэхён и чувствует, что что-то с ним явно не так. Юнги в последнее время особенно интровертен и печален. Пишет днями напролет в своем карманном блокнотике что-то и курит больше, чем обычно. Сегодня даже пошёл в школу отдельно от них с Джином, да ещё и прошатался черт знает где весь первый урок, — Чтобы покорить твоё сердце, девчонки должны были складывать валентинки из купюр. — Тогда от них был бы хоть какой-то толк. Люди слишком пекутся из-за кусков бумаги. — Джин сует руки в карманы, а затем вытаскивает обратно, вместе с кучей розово-алых сердечек, что сыплются под ноги, на мёрзлую землю. — Да ты сорвал куш. — Присвистывает Юнги. Джин — красавчик. Неудивительно, что он пользуется популярностью среди девчонок. Но Юнги как всегда прав: единственная любовь, которую Джин испытывает, это любовь к деньгам. Ну и к младшим, разумеется. Недо-отцовскую. На улице серо, холодно и грустно. Вдали каркают вороны. — Эта херня всех с ума сводит. Вы бы лучше двое о нашем деле думали. — Он отчитывает младших, точно детей. — Мне сегодня разбили сердце, хён. Отвали. — Юнги опирается о белую стену школы, запрокидывает голову к серому небу. Блеклые облака застилают его густой пеленой, предвещая почти весенний дождь. Оба глядят на Мина. Тэхён даже на секунду отрывает взгляд от Кан Хару и зайца, что вьётся вокруг её ног. Ещё немного и тряпочкой на коленях у неё расстелется. — Меня Хосок отшил. — Юнги шмыгает носом. В голосе непривычная разбитость, хоть на губах и улыбка. Мину вообще свойственно улыбаться, когда всё паршиво. Делиться личным — не свойственно. — Ты для него слишком стрёмный. Я не удивлён. — Джин как всегда отшучивается, а сам тянется за второй сигаретой. Меланхолия Юнги его не на шутку беспокоит, ведь Джин прекрасно знает, как долго Юнги по Хосоку сохнет. А сердце у него хрупкое. — Иди на хуй. — Друга эти слова ничуть не задевают, и он как ни в чем ни бывало продолжает рассказ, — Сказал, что папаша-священник будет не шибко-то рад, когда в дом он приведёт не невестку, а другого парня. Сказал, что все это неправильно. — Правильно-неправильно. Пополоскали бы тебе мозги, как и ему… на протяжении семнадцати лет. В жопу религию. — Чертыхается Джин. Вызывает ещё одну грустную улыбку на губах Юнги. Хен знает, как поддержать. Всегда нужные слова найдёт. — В жопу религию. — Вторит Юнги, точно мантру. — И ты туда же? По Хару своей вздыхаешь? — Джин вновь серьёзен, глядит на Тэхена, пока тот его упрямо игнорирует: слишком занят рассматриванием тошнотворной картины, которую смело бы мог назвать «влюблённые», — Откуда розу стырил? — С чего ты взял, что это я? — Не отрываясь от двух силуэтов спрашивает Тэ, — Она была там до того, как мы пришли. К тому же, в школу мы с тобой, хён, шли вместе. Так? — Так. — Подтверждает Джин. Пытается сложить два плюс два. Тэхен может и не знает того, что Джин знает. А Джин внимательный, он всё подмечает. И то, что младший в последнее время страдает бессонницей и часто выскальзывает из комнаты до будильника, часов в четыре-пять утра, а потом возвращается и урывает остатки сна, он тоже знает. А ещё Джин знает, что учитель Ли частенько забывает закрыть окна в классе. И как удобно, класс ведь на первом этаже. Раздобыть розу и правда было сложно: такие Тэхен увидел у одной из местных бабулек за окном ее домика, чисто случайно, пока слонялся по округе. На редкость красивые цветы, за которыми бережно и кропотливо ухаживают. Тэхен даже заглядывал к этой бабушке, предлагал любую помощь. Он выполнял любые ее поручения: начиная от покупки продуктов и заканчивая починкой каких-то мелких бытовых приборов. Тэхен показался госпоже Ку приличным молодым человеком и даже оказался интересным, начитанным собеседником, скрашивающим ее одиночество. И потому просьбу срезать для него одну из тех роз, что она растит, пожилая госпожа охотно исполнила. Правда, хитро улыбалась, срезая цветок. Наверняка ностальгировала по своей юности и временам, когда сама была влюблена. Сам кривится на слове «влюблена». Он и не влюблен вовсе. Тэхен знает, какие чувства вызовет у Кан Хару этот подарок. Знает, что только при одной мысли о нем, ее тошнит. Знает, что цветок будет такой же злой шуткой, как и крыса, подкинутая в шкафчик год назад. У этого только оболочка покрасивее. Но даже прекрасный бутон не скроет отвратительного страха и насмешки, которыми Тэхён хочет её одарить. А затем прекрасный цветок летит в мусорный бак. Тонет в чёрном полиэтиленовом пакете. Вместе с ним туда летит и то, что осталось от жалкого, порядком прогнившего сердца. — Юнги-хён… а не одолжишь ли ты мне свой ножичек?***
Страдай
Moisés Nieto — Arrietty's Song
День протекает на удивление плавно. На удивление гладко. Чонгук весь день рядом, весь день Хару видит его улыбку и смеётся над шутками. По коридорам больше не безликой тенью скользит, каждого шороха пугаясь, а идёт твёрдым шагом. На холодные и пронзительные взгляды не обращает внимания. И всё бы ничего, если бы не эта роза, которая всё никак не идёт из головы. Мыслями Хару уносится к другому подарку, что весь день пролежал в рюкзаке и так и не был вручён адресату. Девушка почему-то мнётся, оттягивает до последнего урока, а после и вовсе решает отдать коробку печенья по пути домой, вдали от любопытных глаз, а ещё лучше совсем рядом с домом. Ведь Хару не знает, как будет добираться домой сегодня: спокойно, как раньше, или бегом, как обычно. Салки Хару порядком поднадоели. Странный день, наконец, подходит к концу. Последний звонок отзвенел, и Хару счастливая идет по коридору, направляясь к лестнице, на первый этаж, где её уже ждет Чонгук. Ей пришлось немного задержаться, дописывая тест по биологии. Вся радость и облегчение куда-то улетучиваются, когда в неосвещенном коридоре Хару видит расплывчатый, но знакомый силуэт. Силуэт женский, высокий, худой — учитель Ли. «Хоть бы просто прошла мимо…» — думает Хару, но судя по тому, что женщина глазами въелась в нее, а в руках у нее стопка листов, то мысль эта стремительно тает. Удивительным образом эта женщина рождает всепоглощающее чувство тревоги одним своим видом. — Ученица Кан, не спешите уходить. — Голос как всегда ледяной, не терпящий возражений, — У меня для вас поручение. — Какое? — Во рту пересохло, от чего голос становится тонким писком. Больше похожий на мышиный. Про себя же Хару желает ей засунуть свои поручения куда поглубже. — Это проверенные работы по дополнительным занятиям Ким Тэхёна. Не могли бы вы передать их ему? Передайте, что ему необходимо доработать это до завтра. — «Не могли бы» — чистая формальность. Хару знает, что возможности отказать у неё нет. Хотя ей хочется ответить много чего. Например, «почему именно я должна передавать ему работы?», «почему меня должно это волновать?», «а я при чем?», «а не пойти ли бы тебе куда подальше…». — Долго ещё будете стоять? — Учитель смеряет её взглядом сверху-внизу. — Но… уроки уже закончились… он, наверно, уже ушёл… — Хару решает до последнего откручиваться, — Где мне его искать? — Пройдитесь по школе. Звонок только прозвенел. Школа, к тому же, не такая большая, особого труда вам это не составит. Спасибо. — Бесцеремонно учитель Ли вручает Хару стопку бумаги разворачивается на каблуках и уходит. Так Хару и остаётся стоять в полной растерянности, с кучей исписанных кривым почерком листков, держа их холодными руками, в пустом коридоре. А где-то на первом этаже её дожидается Чонгук. Её и своего печенья. Но делать нечего. Хару, правда, не знает что хуже: не доставить эти листочки Тэхёну и пополнить список причин ненависти учителя Ли ещё одним пунктом своей безответсвенности, или добровольно пойти к Тэхёну. К зверю в лапы. Безумие в чистом виде. На которое она всё же идет. Учитель Ли ей почему-то кажется все же страшнее. Мозг не думает, а ноги неторопливо шагают вглубь коридора. Она, точно кукла, без чувств скользит мимо блеклых стен, пустыми глазами заглядывая в каждый кабинет. Вдруг, зверь прячется именно там, дожидаясь своей добычи. Но один за другим, каждый кабинет оказывается пустым. Весь второй этаж она почти обошла. Осталось крыло с подсобками и запертым классом ни то хореографии, ни то музыки. За ненадобностью помещение закрыто, и потому Хару проходит мимо, направляясь к лестнице на первый этаж, уже сдавшись. Хочется всё это поскорее выкинуть из головы, убраться домой и забыть. Тормозят её звуки, доносящиеся до слуха. Звуки, которые Хару раньше только что по радио слышала. И сначала ей даже кажется, что кто-то его и включил. Боковым зрением косится на запертую в коридорном пролете дверь. Далекую. Из-за которой и доносятся звуки игры пианино. Хару как под гипнозом медленно шагает к двери, ведомая музыкой, словно крыса бегущая на звуки флейты крысолова из детской сказки. В голове пустота. В сердце любопытство. Она толкает дверь и даже жалеет, что сделала это. Оконный серый свет обрамляет знакомый профиль, подсвечивает пшеничную копну непослушных волос. Он сегодня в школьном форменном костюме, что заставляет забыть образ беспризорного мальчишки в рваных кроссовках. В таком виде застать Тэхёна — редкость. Но больше всего обескураживает Хару не их случайная встреча, не его внешний вид, а то, что длинные, чуть кривоватые пальцы ловко скользят по клавишам, извлекают из них хрустальные ноты, те переплетаются с более низкими, насыщенными. Мелодия из сказки, и Хару поверить ни своим ушам, ни глазам не может, что её играет Тэхён. Он боковым зрением на секунду глядит на непрошеную гостью, а затем взгляд переводит вновь на пианино. Он продолжает играть, будто её тут и нет. А она с места сдвинуться не может. Не может развернуться, закрыть поскорей за собой дверь и бежать от него так далеко, как только может. Точно не пока играет эта мелодия. Его кисти парят над инструментом, словно птички, а затем пальцы воспроизводят последнюю партию звуков, что капелью ещё какое-то время звенит в пустом классе, эхом режет тишину. Тэхён поворачивается к Хару лицом, скрещивает руки на груди, смотрит прямо в глаза. Тяжелый вздох. Хару делается неловко. Страшно. И тревожно. В родных глазах ей всё ещё больно видеть чудовище. Так и не привыкла. Вот они и остались один на один. В голове все мысли меркнут. Хару уже и забыла, что Чонгук, наверное, начинает беспокоиться из-за её долгого отсутствия. С трудом она вспоминает, собственно, зачем его искала — бумаги по-прежнему сжаты в руках. — «Но опять начинала петь дудка. И снова крысы покорно устремлялись вслед за крысоловом». — Тэхён цитирует детскую книжку, про которую ранее вспоминала Хару. Она бы даже удивилась, если бы он этого не сделал. Думают они порой одинаково. А затем юноша наклоняет голову набок и улыбается, прямо как раньше. Будто не является для Хару злейшим врагом. Будто забыл про салки. Будто они все ещё друзья. Спрашивает как бы невзначай, — — Понравилось? Хару заставляет себя эту иллюзию развеять. Напоминает себе, кто на самом деле стоит перед ней. Кто спрятался за маской с лицом её лучшего друга. Напоминает, что за ней никто иначе, как бесчувственный и жестокий отморозок. Гордо выпрямив спину она шагает к инструменту и возлагает на верхнюю крышку листы. Свою задачу она выполнила. Можно идти. Разворачивается и думает, что сейчас же покинет пустующий кабинет. Думает, что нападать открыто Тэхён не станет, учитывая, что Чонгук в школе. Думает, что на сегодня он про свои игры забудет. Но снова совершает ту же ошибку как тогда, на путях, когда решила пройти мимо как ни в чем не бывало. Хару снова танцует на излюбленных граблях. — Не так быстро. — Тэхён хватает её тонкие предплечья, тянет обратно, зажимая её между собой и пианино. Его руки ложатся поодаль её на верхнюю крышку, охватывая в кольцо без возможности вырваться. Её руки от неожиданности касаются клавиш. Пианино от такого неосторожного движения вскрикивает несвязанным набором нот. Лицо напротив так чертовски близко, черты ожесточаются, взгляд холодеет. Зверь приспускает маску, показывая своё истинное обличие. — Не понравилось? И мой подарок, стало быть, тебе тоже не понравился? — С иронией спрашивает он. Нотки напускной грусти сквозят в голосе, — Настолько уродливый цветок, что ты его выбросила? Хару молчит. Проглатывает обиду. — Мне кажется, у тебя тоже кое-какой подарок припрятан. — Тэхён опускает взгляд на её плечо, прямо на лямку рюкзака. А затем рывком его стягивает, делая шаг назад. На всякий случай. Не знает, попытается ли Хару его отнять. Но Хару по-прежнему стоит на месте, как вкопанная. Лишь безвольно наблюдает за тем, как расстегивается молния, как длинные пальцы ныряют вглубь её рюкзака и, конечно, вытягивают голубую картонную коробку. — Сижу, я значит, на литературе, и знаешь, меня вдруг прошибает. Такое сильно чувство дежавю. И всё потому что чувствую невероятно знакомый запах. Имбирное печенье твоей мамы, представляешь? Сначала думал, что свихнулся, но нет. Тэхён победоносно трясет коробкой, и печенье в ней издают звук маракасов. Он бросает рюкзак под ноги. Затем он поднимает крышку коробки и почти нежно улыбается, — — Имбирное печенье. — Это печенье Тэхён очень любил. Хару часто таскала его из дома, отдавая большую часть Тэхёну. Такие дни он считал хорошими. — Забавная у нас традиция, да? Печь мальчикам печенье на день всех влюблённых. И что я здесь вижу? Мое любимое. Для меня? Он поднимает холодный взгляд на девушку, пока тёплая улыбка моментально сползает с лица. Коробка с печеньями летит вниз, ему под ноги. Содержимое рассыпается, разлетаясь по полу. Бесцветным голосом он отвечает на свой же вопрос, — — Как жаль, что не для меня. Тэхён делает шаг вперед, обратно к Кан Хару. Под подошвой его обуви хрустит печенье, рассыпается в крошку. Забавно, что Хару кажется, будто хрустит вовсе не печенье, а её бедное сердце. Тэхён именно его бездумно топчет. Он снова заключает её в плен своих рук, нависает сверху. Кажется, будто он так сильно вырос, а она с тех пор, как они в последний раз стояли плечом к плечу, в росте не изменилась ни на сантиметр. Дышит так же, как огромный волк из кошмара, горячо и близко. — Сказать по правде, я тебя ждал. — Голос его становится ниже, тише. Почти шепчет на ухо, шелестит травой. — Знал, что задержишься на биологии. С ней у тебя всегда были проблемы. Не знал только, будет ли твой заяц тебя дожидаться. Но ты у нас очень учтивая, отправила его вниз, чем только сделала мне одолжение. Вынудить учителя Ли заставить именно тебя передать мне работы тоже было не так уж сложно. Их я нарочно оставил в её кабинете, хотя мог забрать с утра. Мне кажется, она вообще в таком восторге, что её литературу хоть кто-то сдаёт, что все, о чем я её попрошу, она выполнит. И даже просьбу все задания передавать через тебя, если я вдруг заболею или что-то забуду. Ведь мы живем совсем рядом. Но о том, что это неправда, ей знать необязательно. У Хару на затылке волосы шевелятся. С каждым новым словом она всё более отчетливо ощущает себя полной идиоткой. Идиоткой, которую обвели вокруг пальца и заманили в ловушку. Хару немало удивлена и тому, что Тэхён посвящает её в детали своего коварного плана, раскрывает все карты. Только одного понять не может, — — Ну и зачем тебе всё это? — Спрашивает она напрямую. Вопросы, мучавшие её годами, наконец прорываются наружу. Все эти кошки-мышки поперек горла уже стоят, — Чего ты добиваешься? Что тебе от меня нужно? Тэхён вздыхает, глубоко, втягивая запах её локонов. Прикрывает глаза и улыбается, почти беззаботно, будто думает о чем-то приятном. Слова с этой улыбкой, правда, резко контрастируют, — — Хочу, чтобы ты страдала. — Выдыхает он, — Как страдал я, когда ты бросила меня подыхать. Воспоминания ведром ледяной воды обрушиваются на Кан Хару. Воспоминания, которые она усердно***
League of Legends, Foreign Air feat. Kenny Mason — Starts Right Here
Вне себя от шока Хару спешит в женский туалет, слезы в глазах мешают разглядеть всё вокруг, и потому бежит она просто на автопилоте. Хорошо, что в школе почти никого не осталось. Иначе было бы очень странно, увидь её кто плачущей, в крови, да ещё и с оторванными пуговицами на платье. От обиды сердце сжимается. От обиды дышать нечем. От обиды Хару губы кусает. Умывается холодной водой, пытается успокоиться. Руки всё ещё трясутся. В собственных глазах в отражении зеркала неверие. Неверие в то, что Тэхён зашёл так далеко. Прикасался к ней. Дышал на её кожу. Оставил уродливый след. Был так близко. В ушах всё ещё звучит его предупреждение — «Это была только прелюдия». Хару знает, что в следующий раз простой угрозой всё не закончится. Знает, что он не шутит. Ведь он уже так много раз её предупреждал. А терпение у него не безграничное. Хару как можно быстрее старается выровнять дыхание, прийти в нормальное состояние, ведь появиться в таком виде перед заждавшимся Гуком она не может. Не может его так обескуражить и… спровоцировать очередную стычку с Тэхёном. А Чонгук так просто это не оставит, если узнает, что происходило за дверьми музыкального класса. Хару же хочется, чтобы его едва зажившие ребра как можно дольше оставались целыми. И потому она проскальзывает в гардероб, где старательно заматывает шею шарфом, плотно застегивает пальто, которые скрывает не только оторванные пуговицы, но и испачканный кровью рукав. А потом спешит к фигурке, что кругами ходит у главных дверей. Лица его касается облегчение, но взгляд по-прежнему тревожный. Если пальто и может скрыть порванное, испачканное платье, то бледность и заплаканные глаза — нет. — Что случилось? Я по всей школе тебя искал… а тебя всё не было и не было… — Хмурится он. Уже одетый в свою куртку, с рюкзаком на плече. — Ничего. Просто учитель Ли задержала. — Отмахивается Хару, — Пойдем домой. — Ты поэтому плакала? Она снова тебя довела? — Чонгук не унимается, видит её розовые глаза и теперь любыми способами докопается до правды, — Это точно не он? Хару прекрасно понимает, кого имеет в виду Чонгук под словом «он». Её передергивает, и она быстро мотает головой. — Просто пойдём домой скорее. Я устала. — Хару спешит уйти, будто опасается, что что-то ещё за сегодня может произойти. Будто сюрпризы на этом не закончились. Предчувствие не подводит: у входа из ниоткуда появляются двое — Ким старший и Мин. Исходя из того, что они просто выжидающе поглядывают на Хару и Гука, а кроме них в холле больше никого нет, можно сделать вывод, что явились шакалы по их души. С лестницы, ведущей на второй этаж, в своей привычной манере вальяжно и неторопливо спускается Тэхён. Руки по-прежнему в карманах, на губах довольная улыбка, точно он только что лотерею выиграл. — Готовы к забегу, зверятки? — Нараспев спрашивает он, так, что издали слышно. — Ты же… что не станешь? Сказал, что не побежишь? — Хару вновь пытается воззвать к обещаниям, к словам, которые Тэхён раньше так отлично умел держать. Только она забывает, что обещаний Тэхён уже очень давно не держит. — Я? Не стану. — В подтверждение говорит Тэхён. Сегодня он дает себе поблажку. Поблажку измученным частым бегом и куревом легким, — Но я и слова не сказал о них, — Тэхён кивает на двоих друзей, что преградой стоят у входной двери. Юнги склоняет голову на бок, хитро улыбается, облизывает губы. Ему только волю дай кого поколотить… от жутких воспоминаний того, что он сделал с парнем из Квачхона, Хару начинает мелко трясти. Джин, хоть и не любитель прилагать особые усилия к подобным занятиям и марать руки, но всё же наготове снимает с широких плеч шерстяное пальто, а значит — жди беды. — Помнится мне, я сказал быть начеку. — Задумчиво улыбается Тэхён, предвкушая очередное шоу с участие Кан Хару в главной роли. — Должен будешь. — Кидает Мин. Он сегодня и не собирался ввязываться в очередную заварушку, но настроение было хуже некуда, да и злость выпустить всё же хотелось. А потому предложение Тэхёна было никак нельзя кстати. Джин же в таком восторге не был, но Тэхён пообещал самостоятельно толкнуть всё то, что осталось от нераспроданной партии таблеток, и старший, конечно же, пошёл на уступки. — Ты… — Хару подобрать не может нового слова. Так много хочет сказать холодным глазам, что смотрят на неё с издевательским интересом, — Ты просто… — Что происходит, Хару? — Чонгук пытается оценить ситуацию. Понимает, что ситуация какая-то совсем дерьмовая: они зажаты тремя отморозками, его ребра едва-едва срослись, да и один против троих не выстоит. — Бежим, Чонгук. — Только и бросает Хару, утягивая друга за рукав куртки прочь из холла под бархатистый смех. Тащит его в сторону запасного выхода, пока двое ручных псов Тэхёна идут по их следу. Преследуют чуть ли не до самого дома. Это первый день, когда домой Хару бежит не одна.наверное, это любовь,
я не могу притворяться,
потрогай, моя кожа загрубела,
но её можно очистить,
её можно очистить
