последняя весна нашей юности

В доме напротив исправно тикали настенные часы, на гарнитуре ютились не распакованные коробки с комбайнами, рисоваркой, тостером, блендером и прочим добром (госпоже Чон, наверное, не до того). Холодильник не был усеян дурацкими магнитами и не заляпан бумажными кошачьими мордочками, которые обожает делать Саюри. Хотя она рвалась всучить Хару одну в качестве подарка («для мальчика из окошка на втором этаже»). Хару уронила бумажную кошку в карман пальто, взяла мамин персиковый пирог и направилась прямиком в дом напротив. На кухне семейства Чон совсем не так, как у Хару. Тут нет тысячи разношерстных кружек с рисунками диснеевских принцесс, треснутых горшков с комнатными растениями, запахов корицы и бергамота. Тут немножко пусто и голо: шкафы заполнены на половину, подоконники не укутывают вязанные разноцветные салфетки, да и в целом не обжито. Кажется, будто у дома и вовсе нет хозяев. Или они собрались уезжать. Госпожа Чон быстро утыкала стол тысячей тарелок с разными закусками, в центр уместила чан с рисом в лучших корейских традициях, взяла из ладошек Хару пирог. А потом на кухню выплыл Чонгук. Немного поплывший, заспанный, болезненный. Домашний. В пижамных штанах и огромной футболке. В ссадинах и синяках. Но, главное — совершенно живой. — Привет. — Тёплый. И улыбается тепло. Хару хочется подскочить и крепко обнять, да так, чтоб ребра прохрустели. Но ребра-то сломаны. Чонгук пыхтит и ойкает, садясь за стол. Хару удивляется, отчего это он не соблюдает постельный режим. — Привет. — Улыбается она. Вот и обнялись. Приветами. Последним за стол садится капитан Чон. В форме. О звании говорят четыре звёзды на синих погонах. Видимо, только с работы. Уставший и полусонный мужчина, но не в расцвете, а увядающий. Чем-то Хару напомнил собственного отца. Его призрака, точнее. — Мы уже о тебе та-а-а-к наслышаны, Хару. — Капитан прогоняет сон никотином, курит прямо за столом, отчего делается похожим на отцовский призрак ещё больше. Под глазами залегли синь и мешки. Голос добрый, мягкий. — Правда? — Хару нервничает даже больше перепуганного Гука. Чуть палочки не роняет. — Всю дорогу до госпиталя при базе и обратно про тебя болтал в полу сознании. — Вид у него становится заговорщицким, будто знает какую-то страшную тайну. — Ну хватит. — Жалобно обрывает его Чонгук. Наклоняет голову так низко, что из-за смоляной челки лица не видно. На щеках наверняка цветёт малина. — Будет тебе, я шучу… — Капитан Чон лениво ковыряется в пельменях, от которых пахнет вкусно, что голова идет кругом, и Хару только гадает, откуда у них столько еды. — Или нет… эх, юность! Капитан Чон затем сереет, вид у него становится горький, как табак. — Раз уж вы двое здесь, расскажите-ка, ребятки, что произошло? А то в твоём бреду, сын, я мало что понял. Вот и момент Х. Хару и Чонгук переглядываются, взгляды вступают в реакцию, творят алхимию, или, точнее, не заготовленную, но поделенную на двоих ложь. — Мы гуляли… и возвращались домой через пустырь. — Начинает Чонгук. — Там, где ржаное поле… — А Хару дополняет деталями. Так рождаются басни. — … Ну да. А там как раз свет не горит, помнишь, пап? Ты ещё сам говорил, что по ходу линии оборвало… А линии и правда, возможно оборвало, ещё зимой. В страшную метель, которую Чхондон пережил. Капитан Чон хмыкает. — И на нас напали. — Подытоживает Чонгук. Как-то слишком неумело. — Кто напал? Сколько их было? Лица рассмотрели? Все это надо было продумать заранее! Капитан так просто это дело не оставит. — Они… цеплялись ко мне. — Хару всё берет в свои руки. Знает, куда давить, чтобы не вызывать лишних вопросов. — И Чонгук… заступился. Вот так просто. Хару манипулирует боязнью показаться нетактичным. Особенно по отношению к девочке. Но капитан Чон всё-таки Капитан, поэтому мягко спрашивает ещё раз, — — Уверены, что лиц не запомнили? Может, это кто-то из местных? Мы могли бы составить фоторобот… по всей округе наводку разошлю… У Хару еда в горло не лезет, встряла поперёк, а дальше не проходит. Она почти в панике глядит на Чонгука, у которого глаза так же округляются. Он без слов знает, что сдавать Тэхёна и его шайку она по каким-то причинам не хочет. По каким, для Чонгука не имеет значения. На себя ему по большей части плевать: жив, и ладно. Но он опасается, что Тэхён в своей игре однажды зайдёт слишком далеко, и ей самой это добро ещё аукнется. Но поступает так, как Хару бы хотела: щадит. — Темно было… — Чонгук звучит убедительно. Пожимает плечами и увлекается едой. — Не думаю, что местные. На выходных много кого из соседних провинций приезжало… — На что-то типа вечеринки… — Завершает Хару. Команда из них вышла неплохая. — Темнее всего под фонарём… — Капитан ударяется в философию, выкуривая ещё одну сигарету. Сейчас он похож на синюю гусеницу из Алисы в стране чудес. Синяки под глазами и мундир делают свое дело. Госпожа Чон, кажется, не сильно одобряет выходку мужа и морщится от дыма. — Надо будет подрядить ребяток из части уже наконец починить эти проклятые провода… — Чего ты к ним пристал! Они и так натерпелись страха! — На выручку ещё и приходит мама Чонгука. У неё на плечах сейчас шаль, тонкой красивой вязки. Мама Хару бы оценила. Женщина торопливо убирает опустевшие тарелки, как и подобает хранительнице очага. Тонкой полупрозрачной рукой режет персиковый пирог. Нож идёт мягко. — Ну, Хару, решила уже, чем будешь заниматься после школы? Повседневный вопрос. Но в Чхондоне даже в школе таких не задают. Не в это время. Сейчас мало кто думает о будущем. В настоящем бы не подохнуть. Будущее чхондонской молодежи и вовсе предрешено: мальчики — в армию, девочки — на швейную фабрику (ту, на которой работает мама Хару) или в медучилище в городе покрупнее. Сейчас немногие вузы открывают двери, функционируют лишь основные направления: врачи, учителя, специалисты технических направленностей. Сейчас мало кто учит языки или создаст дизайн интерьера… сейчас мальчики и девочки должны уметь разбирать и собирать автомат вслепую, а потом уже всё остальное. — Не знаю… пока ещё не задумывалась. — Врёт Хару, ковыряясь в пироге вилкой. — Хорошо, что нам голову ломать не приходится. Верно, сын? С мальчиками всё куда проще. И Хару вдруг становится совсем нехорошо. Гадко как-то. Она прекрасно понимает, куда после школы пойдёт Чонгук. Туда же, куда и все ещё вчерашние мальчишки — в армию. На верную смерть, если точнее. Чонгук, наверное, видит плесневелый цвет лица своей гостьи, считывает дурные мысли, хватает тарелки с пирогом и руку Хару, роняет что-то типа «мы наверху доедим, лан, ма?», и направляется прочь из кухни. А она удивляется — как это он так всё угадал… Комната Чонгука, в отличие от всего дома, успела обрести «душу»: вещи выползают из картонных коробок, цветастые свитера полувисят на вешалках в открытом шкафу, всюду пустые стаканчики из-под йогуртов, кисти, карандаши и тюбики с масляными красками. Стена над кроватью наспех уляпана постерами к хоррор-аниме, а в воздух пахнет воском, будто совсем недавно Чонгук в этой комнате делал свечи. Про себя Хару делает заметки. Первая — Чонгук рисует. Вторая: он бы мог посоревноваться с ней в бардаке, хотя мама Хару не позволяет ей сильно расслабляться, заставляя держать комнату в плюс-минус видимом порядке. Под потолком гирлянды, свет которых Хару подмечала из своего окна, у кровати стопка комиксов, в углу старенькая акустическая гитара, а на полках фотографии. На них мелькают детские лица, молодые капитан и госпожа Чон в свадебных нарядах, друзья и городские пейзажи Пусана. Заметка №3: Чонгук играет на гитаре и обожает копаться в прошлом. Иначе зачем все эти снимки? — У нас окна прямо напротив друг друга. — Вслух говорит Хару. Об этом она с первого дня догадывалась. Только ему вздумалось бы повесить рождественскую гирлянду под конец зимы. — Думаешь, не подглядываю ли я за тобой? — Предвосхищая вопрос спрашивает Чонгук. Он осторожно опускается на плед в мексиканском стиле, которым застелена кровать, попутно скорчившись от боли. На тихое и угрюмое «угу» он продолжает, — Честно? Подглядываю… За что получает прилетевшим тюбиком краски в голову. Ойкает и ворчит, — — Эй, я и так побитый! Я не специально, ты не подумай! Сегодня вот увидел, как ты делаешь уроки, и глаз оторвать не смог… — Я тебе их вырву, если продолжишь так делать. — Выпаливает она в приступе гнева. Только через секунду осознает, какую жестокую фразу сказала. Кажется, слишком долго она пыталась вглядеться в своих врагов. Вгляделась в бездну, и забыла, что бездна тоже смотрит в неё. — Хотя бы один тогда оставь… чтобы я хоть одним глазком тобой любоваться мог… Заметка №4: Чонгук вовсе неплох в флирте. — Кто это? — Спрашивает Хару, беря одну из фоторамок в руки. На фото Чонгук и рыжий паренёк. Оба обнимают друг друга за плечи, смеются, улыбаются. Волосы как одуванчики — их треплет ветер, а на заднем фоне море. Оба такие до невозможности счастливые, что аж больно. Могут ли в столь мрачном холодном мире существовать столько яркие и тёплые улыбки? — Мой друг. Пак Чимин. Пак Чимин присутствует на многих фотографиях. На одной он есть рамён, на другой корчит рожицы, на третьей гоняет чаек по причалу. — Где он? — Хару страшно задавать этот вопрос, ведь живут они в такое время, что ответ на него может быть весьма и весьма печальным. — Под завалами и слоем пыли и грязи, наверное. Так и получилось. Печально. Значит, умер. Рыжий переньс фотографий в глазах Хару обращается в ангела и улетает на небеса. — Чонгук… мне жаль… Что ещё говорят в такое время? Эту фразу сейчас можно услышать чаще чем «добрый день». Теперь Хару понимает, Почему Чонгук так отчаянно цеплялся за него. И как, наверняка, одиноко ему было тут, в Чхондоне. Чувствует себя последней дурой и вспоминает как дурно она себя вела, как паршиво отвечала. А потом плохие мысли цепляются одна за другую. — А ты… ты бы не пошёл в армию, будь у тебя выбор? — Спрашивает она. Мрачнеет. — Пошёл бы. — Отрезает Чонгук. Вроде как слова, а чувство такое, будто её руку или кусок сердца. — Тоже считаешь, что умереть там… на войне… — это благородно? — Я просто думаю, что так будет правильно. — Чонгук боится сделать хуже, видя покрасневшие белки девочки. — Если есть за кого умирать. — Зачем вообще умирать? — Вопрос риторический. — Родным не важно будет знать, что ты умер за них. И радоваться твоим медалям тоже не будут. Лучше проживи с ними как можно дольше. Хару чувствует, как со словами выходит многолетняя накопленная боль. И она ведь вовсе не про Чонгука говорит. — По-моему это эгоистично. Хару злится. Ставит рамку на полку со звонким стуком. Хотя, конечно, непреднамеренно. Преднамеренно ставит её не ровно, так чтобы выбилась из ряда других. Фото, в отличие от всего другого в комнате, были расставлены идеально ровно. Заметка №5: к воспоминаниям Чонгук относится бережно. — Когда любишь кого-то, то хочешь для этого человека лучшей жизни. Разве жизнь сейчас хороша? Хорошо, когда север пылает, и огонь вот-вот перебросит на юг? Хорошо, когда вся страна рискует стать колонией более сильных захватчиков? Это будет не жизнь, Хару. А рабство. Я бы не хотел, чтобы мои родные жили такой жизнью. И чтобы ты жила так, я бы тоже не хотел. Но я мог бы на это повлиять. Хочу чтобы небо над нашими головами было чистым и мирным. А какой ценой — не важно, пусть даже собственной жизни. Хару нечего ответить. Наверное, её папа думал так же. Она глотает навернувшиеся слезы и переводит взгляд в угол комнаты, на старенькую гитару. — Играешь? — Играю. — Ну так и сыграй что-нибудь. — Просит она, иначе точно расплачется. Девочка вручает ему гитару, чтобы сам не вставал. Длинными пальцами Чонгук проводит по струнам: гитара ему чертовски идет. И незамысловатая мелодия тотчас прогоняет тревоги. А потом, когда музыка прекращается, Хару просит, устроившись на его кровати поудобнее, под светом гирлянд, — — Расскажи о нем. О Чимине. Каким он был? Чонгук опускается на кровать так, что макушка утыкается в её плечо. Закрывает веки, а под ними загорается калейдоскоп ярких воспоминаний.

***

Восьмилетний мальчик с трудом пересекает порог класса. Ноги налились свинцом, подошвы ботинок липнут к полу, руки норовят вцепиться в дверные косяки, да так, чтоб аж ногти вонзились в дерево, но Чонгук их контролирует. «Будь мужчиной, в конце концов!» — сказал отец, а значит, мужчиной быть придётся. И не цепляться за дверные косяки, даже когда очень хочется. И если тело контролю поддаётся, то мысли — нет. Новая школа и новый класс нагоняют ледяной ужас. Факт того, что ему придётся сменить школу, не очень-то его обрадовал, да и родители не спрашивали, как и их не спрашивало начальство, когда переводило в штаб на другом конце города. Чонгук не видел проблем в том, чтобы ездить на работу пусть даже далеко. Но родители, видимо, видели. Поэтому и решили сменить район. Новый район Чонгуку тоже не понравился. Тут дома старые, детские площадки убогие, много бездомных и пьяниц. И бездомных пьяниц тоже. Да только дела до его капризов никому не было. Сменить район — означало сменить весь свой мир, школу, друзей. Всё. Вообще всё! Папа говорил быть мужчиной, мама — если не можешь поменять ситуацию, изменить своё отношение к ней. У восьмилетки, правда, такое в мозгах плохо укладывалось. Но Чонгук старался. Так он и поступает. Сжимает лямки рюкзака своими ручками и шагает в класс. В конце концов сын он капитана Чона или нет? Отец им должен гордиться. Глаза мельком фиксируют пресные детские лица, клочки цветной бумаги на партах, учительские каракули на доске, клетку в конце класса с маленьким белым кроликом в ней. Хоть что-то интересное! Ещё один смелый шаг. Стандартные реплики учителя. — Проходи. Пожалуйста, представься. — Меня зовут Чон Чонгук. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. — Смоляная макушка наклоняется ниже. Всё плывёт перед глазами, и Чонгук отчаянно цепляется мыслями за белого кролика, которого обязательно потом рассмотрит. Хоть какая-то радость.

***

Худшие опасения оправдываются: друзей по новой заводить не так-то просто. В классе ему никто так и не приглянулся. Все какие-то грустные и злые. Ещё и девчонки почему-то хихикают. Школа в целом тоже такая: грустная и злая. Старые обшарпанные стены покрыты ярко-желтой краской, но веселее от этого не становятся. На полу не линолеум, а старые половицы, и они мяукают при каждом шаге. К кролику на перемене не подойти — клетку облепила толпа детей. Всё становится только хуже к обеду. На первой же большой, обеденной перемене поднос Чонгука с едой оказывается перевёрнут, а всё его содержимое — на кафельном полу столовой. Кафель тоже разбит. Виной тому увесистые толстые ладони мальчишки — (по ощущениям Чонгука) второгодника, который выше его на целую голову и шире раза в два. В его штанах бы точно уместилось два Чонгука. — И откуда ты такой приперся? — Надменно проговаривает обидчик. Глазки у него сильно раскосые, маленькие и мерзкие. Чонгук никогда не считал себя трусом, конфликты привык решать мирным путём, а если переговоры не помогали — честным поединком. Но сейчас всем своим существом чувствует бесполезность своих суждений и принципов: крупный мальчишка напротив не того же поля ягода. Он на переговоры не пойдет. — Из Гванггали. — Честно отвечает Чонгук, хотя затылком чувствует, что это плохая идея — открывать правду. Недоброжелатель и его дружки улюлюкают, становятся ещё более мерзкими. — Всё с тобой понятно. — Отрезает крупный. — Припёрся весь такой расфуфыренный, в туфлях своих дурацких лакированных! Небось ещё и приставка есть. А теперь объедаешь нас тут! И чего тебе в твоём Гванггали не сиделось? — Толстый палец, больше похожий на сардельку, неприятно тыкается к тощую грудь. За мальчишку говорит зависть — война крепко ударила по экономике и зарплатам. Даже маленький Чонгук это почувствовал, когда каждый день на завтрак, обед и ужин они дома ели только рис с кимчи. Но тут это чувствуется ещё острее: мальчишки напротив, как и все в этой школе, носят второгоднюю форму, залатанную и не такую яркую, как у него. Даже у девчонок гольфы не белоснежно-белые, а серые… Учебники у всех потрепанные, библиотечные. Мало у кого есть прикольные раскраски и ручки с блестящими чернилами. На переменах тут не играют в игрушки, а разбиваются на группки и что-то тихо шепчут или играют в свои странные словесные игры. Чонгук не из пугливых, но ребра позорно затряслись от страха. Он страх ощущал костями. Но страх показывать нельзя. Так отец учил. — А в вашем районе еды настолько не хватает, что ты её на пол выбрасываешь? Большие глаза открываются и закрываются в недоумении, пока маленькие и жабьи делают то же самое. Правда, недоумение, блещущее в них, быстро сменяется неким озарением: спустя секунды до мальчишки доходит сказанная Чонгуком дерзость, щеки его и лоб от злости наливаются краской, глазки быстро начинают бегать по заметно побледневшему лицу тощего мальчишки напротив. Чонгук инстинктивно делает шаг назад, но мясистая рука хватает его за новую рубашку, не давая отстранится, пока пунцовое от злости лицо оказывается совсем рядом. Чонгук даже чувствует его дыхание с резким запахом кимчи. — Не будешь ты тут жрать. — Выплевывает толстый прямо Чонгуку в лицо. Он заносит свободную руку для удара, пока Чонгук готовиться к вспышке боли. И пусть он посетил только пару занятий по тхэквондо, и знает как перехватить удар, только понимает, что сил не хватит. А увильнуть, уйти не сможет: другая тяжелая рука крепко сминает хлопок. Мама, кстати, будет ругаться: очень уж долго ей пришлось гладить эту проклятую рубашку. Она даже опоздала сегодня на работу из-за неё. — Воспользуйся собственным советом, Намджури. Тебе не помешает. Пару килограммов, может, скинешь. Голос, изначально принятый за девчачий, звучит откуда-то из-за широкой спины противника. Но там абсолютно точно мелькает мальчишка. Такой же щуплый, как и он сам, но с большими щеками и чуть пониже. После Намджури вскрикивает, отводя глаза-пуговки прочь. Пальцы-сардельки выпускают ворот рубашки. Чонгук затем слышит звон металла о кафель: на пол падает вилка, которой его спаситель ткнул Намджури в в пятую точку. Вся столовая замолкает. Затем, пока никто не успевает понять, что именно произошло, Чонгука хватает маленькая влажная ладошка и тащит прочь из столовой. Чонгуку приходится бежать за мелькающей перед глазами рыжей макушкой. Несутся по коридорам, пока в легких не начинает колоть. — Куда это мы бежим?! Намджури быстро сориентировался и теперь вместе со своими товарищами несмотря на явно избыточный вес дышит им с неизвестным мальчиком в затылки. Впрочем, факт того, что мальчик так и не представился, Чонгука не очень-то волнует. Все мысли судорожно вращаются вокруг маршрута, которым его этот самый спаситель ведёт. У рыжего что-то звенит в карманах пиджака, стукает, кажется, даже по полу рассыпаются монетки, вылетают фантики от конфет. — На крышу. — Тихо бросает рыжий, так и не разжимая потной ладони. Он открывает дверь к пожарным лестницам и они, преодолевая сразу несколько ступенек за раз, сломя голову бегут вверх. Дыхание сбивается, а ноги начинают болеть. Чонгук отсчитывает пять этажей перед тем, как спаситель толкает дверь выхода на крышу, и в них двоих ударяет солнце, весенний ветер, мартовская прохлада. Рыжий захлопывает дверь, прислонившись к ней спиной и тяжело дыша. Грудь его быстро вздымается под рубашкой, точно так же, как и у Чонгука. Только дышит часто Чонгук не сколько от бега, сколько от волнения: дверь на крышу можно открыть только с другой стороны, и они теперь хоть и оказались отрезанными от Намджури, но так и от всей школы, в ловушке. — Ты что наделал?! — Вопит Чонгук, даёт, наконец, волю эмоциям, которые усердно сдерживал внутри всё это время, — Мы же не сможем вернуться! У Чонгука глаза больше, чем у пятиставонной монеты, над чем тощий мальчишка сквозь одышку смеётся. Заливисто, звонко. Когда он смеётся, глаза превращаются в щелочки, будто жмурится. Хотя, он, может, и правда жмурится на солнце. — Ты чего ржёшь?! Нас отсюда никогда не вытащат! — А у Чонгука от этого смеха лишь терпение лопается. Он испуганно озаряется вокруг: на разбросанные под ногами провода антенн и на крыши ближних зданий. — А ты чего орёшь? На вот, конфету съешь. — Мальчик достаёт из карманов брюк мятный леденец с мягкой постилкой под ним. Протягивает новому знакомому. Но Чонгуку не до леденцов. У него голова кругом. И перед глазами то и дело антенны, здания, Намджури, белый кролик… страшно. Очень страшно. — Да держи ты. — Мальчишка тогда сам влажной ладонью кладет леденец в его ладонь. Такую же конфету отправляет себе в рот, и разламывая чуть-чуть кривоватыми зубами, говорит, — Зато этот придурок нас здесь не достанет. Я Чимин, кстати. А это — моя обитель. — Твоя что? — Не понимает Чонгук. Дышать тяжело. — Обитель. Моё место то есть. Моё и больше ничье. Но если хочешь, будет ещё и твоим. Он тянет маленькую ладошку, и Чонгук в неком ступоре пару секунд на неё глядит, не решаясь пожимать. От переживаний его толкнуть хочется, а не руки жать. Но он, тем не менее, это рукопожатие принимает. Жмёт уверенно. При виде лукавых искорок в лисьих глазах весь его враждебный настрой иссякает. Мальчишка чуть ли не светится, и злиться на него всерьез у Чонгука не получается. — Чонгук. — Угрюмо выдает он, — Чон Чонгук. — Приятно познакомиться, Чон Чонгук. — Лучезарно улыбается Чимин, и лисьи глаза его ещё хитрее делаются, — Нравится тебе у нас, Чон Чонгук? — Да я восторге! — Ещё более угрюмо хмыкает мальчик. Его хмурый взгляд против светящейся улыбки проигрывает. — Намджури от тебя тоже, Чон Чонгук! Чимина забавляет повторять полное имя нового знакомого, делает это будто нарочно, передразнивая, но Чонгук не особо обращает на это внимание. — Что не так с этим Намджури? — Не раз ему приходилось иметь дело с дрянными мальчишками, да и в каждом дворе и каждой школе такие были, но Намджури — несомненно самый мерзкий из них. И вовсе не потому что полный или потому что глазки у него маленькие. Тут всё работало вкупе: не отстирывающиеся пятна от кимчи на рубашке, сальные брюки, обгрызенные ногти на пальцах-сардельках, дурацкая стрижка под горшок. Чимин складывает руки в карманы брюк и вальяжно проходит к краю крыши, будто прогуливаясь по своим владениям. Будто король. — Да чёрт его знает. Он просто тупой. — Пожимает плечами мальчик. Облокачивается на бордюр, позволяя ветру ещё пуще трепать пожённые краской волосы. Чонгук ещё никогда не видел ровесников с крашенными волосами, потому они и привлекают всё его внимание, — Намджури-хён у нас второгодник. Если не третьегодник… Но от того, что старше, он вовсе не умнее. Тупой, как пробка… Чимин хмурится, активно жестикулирует, а голос его звучит так живо, что Чонгуку сразу западает в сердце. Он уже сейчас знает, что, кажется, всё-таки нашёл себе друга. — Больше всего он любит гонять тех, кто поменьше и послабее. Тех, кто ему не нравится. Наверное, силой компенсирует нехватку мозгов… — Чимин для своих восьми-девяти лет звучит как-то слишком заумно, почти как взрослый. Он садится на бордюр, отчего у Чонгука сердце замирает, и как ни в чем не бывало лепит себе на руку переводную татуировку от жвачки, при этом используя слюну вместо воды. На запястье мелькает жёлтый Пикачу. — И тебя он тоже гоняет? — Спрашивает Чонгук, стараясь не смотреть за чиминово худенькое плечо: высоту Чонгук тоже не очень-то любит, как и темноту. — О, ему я больше всех не нравлюсь! — Потому что меньше всех? — В первый раз Чонгук улыбается. И Чимин, кажется, на шутку даже не обижается. Смеётся в ответ. — Что есть, то есть. — Честно отвечает он, разводя руками. Сидит на краю, и будто парит. Как птица. Раскидывает руки-крылья, еще чуть-чуть и улетит. Сквозь него проходит весенний ветер. — У нас тут действует лишь одно правило: бей или беги. Как ты можешь понять, судя по комплекции нашего милого Намджури и количеству шавок, которых он держит у ноги, мало кто осмелится бить. Все предпочитают принцип «беги». Предлагаю тебе выбрать ту же стратегию. — А если я не хочу? — Щурится Чонгук. Пытается дышать размеренно, не думая о том, что они находятся на открытом пространстве на высоте пяти этажей, — Не хочу бежать? — А силёнок-то хватит, чтобы бить? — В ответ прищуривается Чимин. Он, наконец, прыгает с бардюра обратно на твердую поверхность, и Чонгук расслабляется. Чимин в ожидании ответа пинает мелкие камешки, которые черт знает как оказались на крыше. Один такой отпинывает в целую кучу камней у двери. — А сам-то ударил. — Замечает Чонгук, засовывая руки в карманы пиджака. разглядывает камни, которые Чимин осторожно ковыряет палкой, вероятно, им же припасенной. — Нравится? Это моя скромная коллекция. — Камней? — Ну да. Они все разные. — Камешки и правду разнились, одни были мелкие о округлые, серо-зеленые, оранжевые, будто сточенные водой. Другие походили на пожелтевшее стекло. — Еще я собираю кораллы, наклейки из жевачек, птичьи кости… ну или там кошачьи, если найду… Чимин казался все чуднее и чуднее. Но отчего-то к этому мальчику все больше притягивать, как магнитом. — Я понял, что только бегают или только бьют только лохи. Когда только бежишь, всё равно рискуешь быть пойманным. Когда бьёшь — избитым в ответ. А умные… ну как я… успевают делать и то, и то. Бей. А потом беги. Вот как. — Чимин действительно горд собой, вздёргивает подбородок, складывает руки на груди, — Знай, я обычно, кстати, не вмешиваюсь. Тут каждый сам спасает свою шкуру… — Тогда почему мою спас? — Чонгук щурится, окончательно запутавшись. — Вдвоем огребать лучше, чем в одиночку. — Чимин подимает плечами. А в непроницаемом взгляде, Чонгук все же видит, что Чимину здесь одиноко. И в Чонгуке он смог что-то разглядеть. Что-то такое, что заставило его отказаться от принципа невмешательства. Внутри у мальчика впервые за день теплеет. Может, все-таки зря он так, про друзей? Глаза Чимина заинтересованно бегают по чонгукову лицу, которое расслабленней не стало. Чонгук вообще выглядит старше и серьёзнее, чем есть на самом деле. — Ты чего?.. Высоты боишься? — Вкрадчиво спрашивает он, попадая в самую суть. Сама проницательность. — Да… — Не в силах больше оглядывать окрестности крыши Чонгук прикрывает глаза. Лучше вообще ничего не видеть. Из двух зол он выбирает меньшее — темноту. — Тогда у меня для тебя две новости. Одна хорошая, другая плохая. Хорошая: я знаю, как отсюда выбраться, Чон Чонгук. Плохая: путь обратно тебе не понравится. Рыжеволосый ангел улыбается самой дьявольской улыбкой на свете. Путь назад Чонгуку и правда не нравится. Этим путем оказывается старая и проржавевшая, местами сломанная пожарная лестница. Чонгук мог бы, конечно, остаться там, на крыше, сесть, обхватив колени руками, и ждать помощи. Может, даже пореветь. Ждать, пока Чимин бы снова поднялся на пятый этаж и открыл бы дверь с другой стороны. Но Чимин категорически от этой идеи отказался, сказав: «Без обид, но с тряпками я не дружу. Ты или полезешь по лестнице со мной и преодолеешь этот страх раз и навсегда, или кукуй тут сутками… я не вернусь». Делать нечего. Пришлось преодолевать. Лестница страшно скрипит, царапает ладони своей ржавчиной, проминается перекладинами пол подошвами туфель, шатается и трясется. Чонгук жмурится, вцепившись в перила потными ладонями, не желая и на миллиметр дальше сдвинуться. Так бы и остался здесь. И плевать на всё. — Да не дрейфь! Не упадёшь ты. Я уже тыщу раз по этой лестнице лазал! — Чимин хлопает Чонгука по лодыжке. — Я тебя страхую. Да он бы сам себя удержал: на вид весь такой хлипееький, что даже школьный пиджак кажется огромным в плечах. Из чиминовых карманов вверх летят фантики и записки, из горла вылетает смех. Чонгук все же медленно переставляет ноги по перекладинам, спускаясь вниз. А потом, когда они оказываются в паре метров от земли, случается страшное: перекладина вылетает из балки, и одна ладошка Чонгука соскальзывает с нее. Меньше, чем за секунду, у Чонгука обрывается сердце. Летит вниз, в пятки, пока его тело кренится назад в свободном падении. Но Чимин успевает вернуть мальчика в вертикальное положение, уперевшись одной рукой в спину. Чонгук с пущей силой хватается за нижнюю, целую перекладину. Не кричит. Лишь часто-часто дышит, пытаясь вернуть сердце назад, в область грудной клетки. — Чего ссышь так? Мы уже почти на земле. Прыгай. — Будто из-под толщи воды он слышит голос Чимина, всё же больше похожий на девчачий. Чимин смеётся, шлепая напуганного до смерти по заднице. Потом прыгает с глухим звуком, игнорируя последние перекладины: ноги врезаются в талую землю. Окаменевший от страха Чонгук спускается до самой последней, с облегчением ощущая ногой твёрдую поверхность. — Ну вот, глядишь, и страх победил. Лучше, да? — Довольный собой, будто совершил какой-то подвиг, говорит Чимин. Улыбается во все зубы, хоть медаль вручай. Чонгук бы лучше парочку выбил. — А ты знаешь что? Приходи ко мне ка-нибудь в гости. Покажу тебе свою коллекцию кораллов и костей!

***

Именно так тот ужасный день в обветшалой и неприветливой школе, стычка с главными задирами класса и преодоление пожарной лестницы положили начало дружбы. Прекрасной и порой ужасающей. Прекрасной — потому что с Чимином и правда было прикольно! С ним можно было гулять дотемна, даже когда они расходились по домам, сразу бежали к телефону и болтали ни о чём часами. После школы мчались на пирс гонять чаек и кричать громче их, перед этим избавившись от всей наличности, обменяв её на конфеты, корн-доги и жвачки с переводными тату. Порой Чимин был весь исклеен ими. Чонгук даже оставался у него на ночёвку, и тогда они строили крутецкие шалаши из стульев, подушек и старых одеял, а там, в невозможной духоте рассказывали жуткие истории. Ужасающей — потому что Чимин вечно придумывал всякие авантюры, которые Чонгука приводили в тихий ужас. Например, сбежать посреди ночи из дома, чтобы пару часов провести в игровом клубе. На замечание Чонгука о том, что в комп можно порубиться и после школы, Чимин по-лисьи фыркал и говорил, что Гук ни черта не сечет. Или порой ему приходило в голову порыться на свалке в поисках всяких разных штук. Или свистнуть хот-дог, не заплатив, даже если деньги есть. Некоторые чиминовы идеи были для Чонгука дикой жутью. А ещё он правда собирал кости. Приклеивал их к картонкам, покрывал лаком, и сами картонки подписывал латинскими названиями из медицинского справочника. Ещё у него в комнате был самый настоящий макет человеческого скелета даже с некоторыми внутренними органами (конечно, пластиковыми), прямо такой как в кабинете биологии. Жутко, конечно. Но от этого, Чимин казался не менее потрясающим. С такими друзьями обычно и в огонь, и в воду, и медные трубы пройти можно. И Чонгук знал, как ему повезло. Впервые за восемь лет так крупно. Но что из действительно объединяло, так это Намджури. Тот самый верзила с поросячьими глазками. Он задался целью новенькому и старенькому житья не давать. Видимо вилка, воткнутая в зад, послужила тому рычагом. Его все бесило. Бесила их закадычная дружба. Бесило то, что они теперь всегда таскались вместе. Бесило и то, что все девчонки в классе теперь засматриваются на этого самого новенького. Бесило, что у Чонгука всё было лучше, чем у него самого: и куртка брендированная, и школьная форма новая, как с иголочки, и кроссовки крутые. И так началась великая война. Пока в мире гремела самая настоящая, в начальной школе окраины Пусана назревала не менее масштабная. Намджури не упускал шанса поставить подножку, толкнуть в школьном коридоре в стену или впечатать в шкафчик, швырнуть в одного из них мусорку, перевернуть на перемене их парту, порвать тетради и учебники, изрисовать маркерами сумки, плюнуть в спину или порой даже в лицо. Друзья стойко переносили все тяготы, которыми заваливал их обидчик. Ведь вместе огребать лучше, чем в одиночку — как однажды сказал Чимин. Чонгук скрепел зубами и сдерживался, чтобы один раз хорошенько не въехать Намджури по причинному месту. Чимин же всё время друга отдергивал, смеялся и всё воспринимал как очередную игру. Но игра набирала обороты, нагнивала, делалась хуже. Школьная травля в преследование, выходящее за пределы школы. Так и повелось: звенит звонок, Чимин и Чонгук хватают уже собранные рюкзаки и несутся прочь из класса. Под дикое улюлюканье стаи. А стая не отстаёт и гонит свою добычу по всем коридорам, а потом и дальше — по школьному двору, а потом и по узким улочкам и переулкам. Чимин всегда был умнее стаи и выбирал очень хитрые маршруты, где часто приходилось переворачивать мусорные баки, бежать сквозь закусочные, огибать свалки или теряться среди грузовых контейнеров морского порта, или прыгать с крыши на крыши низкорослых домишек. Последнее Чонгуку давалось, конечно, труднее всего. И если для Чимина всё это было забавой, то Чонгук медленно, но верно закипал. Исправно посещал занятия тхэквондо, куда отдали его родители, с каждым разом выкладываясь на все сто, отдавая этому занятию всего себя, не жалея, без остатка. Часто делал больше, чем нужно, и опережал других ребят. Тренировался с особым рвением. И всё это чтобы однажды дать отпор гнусному Намджури. Ведь он не понимал, почему вообще должен терпеть. Кроме того, Чонгук очень сильно опасался того, что в один день удача, так любящая Чимина, от него него отвернется, и друг попадет в беду. Ещё больше Чонгук боялся, что в этот момент его рядом может не оказаться. Так и случилось. Опасения вообще имеют свойство сбываться. Это маленький Чонгук крепко усвоил.

***

Последний урок только-только закончился, и Чонгук торопится вернуться в класс: его как назло отправили в библиотеку отнести учебники, которые в конце учебного года больше не нужны. И вроде с одной стороны хорошо — от урока освободили, а с другой — задание поручили только ему, и без Чимина, а это означало, что особой радости занятие и не принесет, рискуя стать абсолютно скучным. Без Чимина вообще всё скучно. Кроме того, Чонгуку сегодня особенно тревожно: Намджури в последнее время подозрительно тихий, что означало лишь одно — гад что-то замышляет. Пытается усыпить их с Чимином бдительность, сделав вид, что с ними он уже вдоволь наигрался, и теперь они его мало интересуют. И если Чимин был слишком беззаботным и легко поддался этой уловке, то Чонгука так просто не провести. Он не верил, что такие гнусные и злопамятные создания, как Намджури, так легко бросают свои любимые игрушки. По возвращению в классе не оказывается никого. Лишь солнце, заглядывающее в настежь открытые окна. Оно, впрочем, быстро прячется за дождевыми облаками. Скоро ливанет. Да и в воздухе пахнет скорым дождём. Чувствуется. Большинство уже ушло домой, но вещи Чимина на месте. Странно. А ещё в классе слишком тихо. Это тоже странно. Чонгук потом понимает, что именно не так: не слышно копошения маленьких лапок в сене. Кролик — любимчик класса, обитающий в клетке и у дальней стены, не скребет прутья, не фыркает. Он, конечно, может и спит, но Чонгук решает проверить. Медленно шагает вглубь кабинета, к клетке, где свернулся серый комок. Комок даже не дышит, а с каждым шагом к клетке у Чонгука начинает кружиться голова. Кролик мертв. За спиной раздается мерзкий смешок — одна из шавок Намджури. Щуплый конопатый мальчишка с растопыренными ноздрями, куда он часто лез пальцем. — Всё, сдохла зверушка. — Пускает редкий комментарий он. Его это ничуть не огорчает. — Намджури достало, что вы вечно с рыжим возитесь с этим зверьем. И он сломал ему хребтину. Чонгука начинает подташнивать. В ушах звенит. — Где Чимин? — А, рыжий? — Переспрашивает мальчишка. — Да, рыжий. — Чонгуку страшно представить, как на смерть кролика мог отреагировать вечно беззаботный, но гневливый Чимин. Мог сам полезть на рожон. Но конопатый лишь смеётся, да так, что ноздри раздуваются пуще прежнего. — Где он? — Чонгук молниеносно хватает мальчонка за ворот рубашки, как когда-то его схватил Намджури. Никогда ещё Чонгук не чувствовал такого гнева. Почти неконтролируемого, — Где Чимин? — Вне себя трясущимся от злости голосом кричит он. И с каждым звуком, вылетающим из искривившихся от страха губ, земля под ногами Чонгука проваливается всё глубже и глубже, — — К…кр…крышш…крыша. Чонгук отталкивает мальчишку и идёт в сторону лестницы. Твердым, как никогда, шагом. Всё будет хорошо — говорит сам себе мальчик, как мантру. И эти теплые надежды граничат с неконтролируемым страхом. Но в этот раз не высоты, на которую Чонгук собирается подняться. А страхом за лучшего друга.

***

Все эти тёплые надежды скоропостижно тают, крошатся о реальность, как только взгляд врезается в открытую дверь, предусмотрительно подпертую красным кирпичом, что говорит о том, что некто явно пробрался на крышу и собирается вернуться тем же путем. Чимин никогда так не делал. Всегда возвращался по пожарке. Остаётся сделать вывод, что такой догадливостью отличился Намджури. Чонгук даже слышит его голос. Мерзкий басистый голос, иногда переходящий на поросячий визг. И отдаленно голос Чимина, тонущий во множестве других — мальчишеских, недовольных дерзкими высказываниями. Чимин ругается, чертыхается, кроет обидчиков трехэтажным матов, какого Чонгук прежде не слышал. — Сукин сын! Чтоб ты сдох так же, как бездомная псина, в канаве! Как и мать твоя… — Чимина затыкает хлесткий удар в челюсть. Чонгук вынырнул на крышу, в майский ветер, сулящий дождь. Он тут же путается в его волосах. Глазами судорожно пытается отыскать друга. И, кажется, что он бы рухнул прямо сквозь крышу, с высоты пяти этажей, если бы не пол: Намджури схватил Чимина за полы куртки и опрокинул его спиной назад на ограждение, угрожая сбросить. Толпа вокруг радостно вопит, будто только этого и ждёт. — И что, убьешь меня? Вот твои приемыши-родители порадуются, когда их сынишку обвинят в убийстве! — Выкрикивает Чимин, запрокинув подбородок к небу, ведь сильные руки крепко припечатывают его к ограде, не позволяя выпрямиться, — Ах да, у тебя же их нет! Чонгук неодобрительно мотает головой: друг как всегда не осторожничает, провоцирует, дразнит и сам себе хуже делает. Раньше рядом всегда был он, и потому Чимин чувствовал себя даже более уверенно в колких высказываниях, но и сейчас, без Чонгука рядом, он не мелочился. «Дурак…» — проносится в голове у мальчика. — Эй, Намджури! — Окликает Чонгук. Идёт торопливо к толпе, пока на кроссовки одна за другой начинают падать капельки дождя. Тёплый весенний дождь решил пойти снова. Пятый раз за день. Крыша мокрая, покрытая лужами, и Чонгук переживает, как бы Чимин не соскользнул со своей курточкой с мокрых перил под натиском великана-Намджури, — Что тебе от него нужно?! Мальчишки затихают. Намджури оборачивается на звук, хватки не ослабляя. Мерзкими глазками зыркает по незваному гостю. А затем улыбается так… почти со счастливым злорадством, коварно, отчего Чонгуку становится настолько не по себе, что он чуть ли не оседает к земле. — Нужно, чтоб он сдох. — Выплёвывает Намджури, накреняя хрупкого и маленького Чимина ещё больше за ограждение. Настолько, что у того даже ноги отрываются от шершавого покрытия крыши. Капли усиливающегося дождя путаются в его волосах, падая на лоб и глаза, отчего Чимин вынужден их прикрыть. — Зачем? Для чего тебе всё это, Намджури? Зачем ты это делаешь? Вопросы потоком не переставали литься из Чонгука. Однажды Чимин сказал, что гаду не нужны причины или цели, чтобы поступать как гад. Чонгук запомнил. Сейчас же надеялся его отвлечь болтовней. Чёрные глазки в недоумении бегают туда-сюда, будто Намджури и правда пытается найти ответ. Не находит. Злится ещё больше. Хватает Чимина точно тряпичную куклу, и сейчас он болтается лишь на пухлых руках противника, лишённый какой-либо опоры под ногами. — Отпусти его! — Вскрикивает Чонгук, боясь, что фактически ничего не весящий Чимин вот-вот перевалится через перила. — Отпустить? Ты правда этого хочешь?! — Намджури лишь смеётся, показывая крупные зубы. Опасно подталкивает Чимина ещё дальше, позволяя Чонгуку понять, какую глупость он сморозил. Чонгук больше не медлит, в один шаг преодолевает расстояние между ними, отпихивая локтями пытающихся задержать его мальчишек. Хватает Чимина за руку, за его маленькую ладошку, а другой рукой перехватывает предплечье Намджури, чтобы тот не мог ещё больше оттолкнуть Чимина за ограду. Рывком затаскивает Чимина обратно, и его ноги всё же касаются земли. Чонгук мельком осматривает лицо друга, пытаясь убедиться, что всё нормально. Но времени на это у него нет: в голове взрывается фейерверк. Намджури огрел его по башке кулаком. А превосходство в росте лишь было обидчику на руку. В глазах искры, в ушах шум. Руки Чимина возвращают ему равновесие, пока сам Чонгук всеми силами пытается вернуть себе привычное зрение, прогоняя тёмные пятна перед глазами. Холодный дождь тут же приятно остужает место удара. — Вместо него сдохнуть хочешь? Ну так устроим. Намджури хватает теперь уже Чонгука. Хватает грубо одной рукой за ворот рубашки, но в этом же и его ошибка: надо было использовать обе руки, взяв Чонгука за грудки. Так бы он не вырвался. Не ударил бы по сгибу локтя противника со всей силы, что поднакопилась в его мышцах за месяцы тренировок по тхэквандо. Ударом ноги он бьёт противника в пухлый живот — грязный прием, но по-другому никак. Перекидывать Чимина за ограждение крыши ни чуточку не чище. Намджури вскрикивает, хватаясь за живот, опускается на колени, бросает что-то своим дружкам о том, чтобы они «схватили мелкого ублюдка», но Чонгук с усилием поднимает Намджури за одежду и делает то же самое, что делал он с Чимином: спиной толкает на железные брусья ограждения. Для этого приходится приложить немало усилий: восьмилетка против здорового кабана. Дождь крупными каплями разбивается о пухлое лицо Намджури, он удивленно хлопает округлившимися от страха глазками, раздувает ноздри, не в силах пошевелиться. Теперь это он наполовину болтается на высоте пяти этажей. Вопит и кричит, но до Чонгука этот крик будто не долетает, звучит так же глухо, как звучал бы из-под воды. Со спины подступают мальчишки, но Чимин машет руками, крича, чтобы не подходили, и те послушно замирают. — Ну и кто теперь из нас двоих сдохнет? — Рычит Чонгук, глядя прямо в чёрные глаза-пуговки. Губы мальчишки, больше похожие на пельмени, обычно кривящиеся в мерзкой ухмылке, теперь дрожат от страха. Намджури сейчас не более чем рослый, но беспомощный и напуганный пупс. Чонгуку даже смешно становится, — Теперь тебе не так весело, как обычно?! — Что ты хочешь? Я всё сделаю, только отпусти! Отпусти! Как быстро пал Намджури. Стоило всего-то перекинуть его на прогиб через бордюр крышки, и вот главный забияка уже готов на всё. И не зря: сейчас его жизнь находится в мокрых от дождя руках Чонгука, одно неверное движение, и жизнь эта оборвется. Оба это хорошо понимают. — Вот как ты теперь запел? — Шипит Чонгук, стискивая мокрую ткань школьного пиджака сильнее, не без наслаждения передразнивает Намджури. — Ты хочешь, чтобы я отпустил? Ты действительно этого хочешь?! Впервые восьмилетний Чонгук познает это ядовито-приятное чувство собственного превосходства, когда в глазах врага трепыхается страх. Это тёмное чувство будоражит. Даже страх высоты и головная боль отступают куда-то. С каплями дождя смешиваются слезы Намджури. Он хнычет. Хнычет и плачет как последний трус. Позорно и жалко. — Чонгук, заканчивай… — Тихо и… как-то волнительно шепчет Чимин. Кажется, он и сам не на шутку перепугался. Друг осторожно кладёт маленькую ладошку на плечо. Сжимает более требовательно. И Чонгук слушается. Он делает последний рывок — на себя, тем самым стаскивая Намджури с перил. Ноги его подкашиваются, стоит им коснуться мокрой обшивки крыши. Мальчика трясёт, он громко всхлипывает и припадает к земле, будто боится от неё оторваться. — Только посмей хоть даже на два метра приблизиться к нему, — Чонгук грозно глядит на противника, впервые возвышаясь над ним. Он кивает в сторону Чимина, который всё это время стоит рядом, по левую руку от него, — …Или ко мне, и мы на эту крышу ещё вернёмся. Понял? Только в следующий раз я не остановлюсь. Мальчишка послушно трясёт мокрой макушкой, и крупные капли срываются с его чёрных волос, подстриженных под горшок, точно с пса, который отряхивается. — А теперь пшёл отсюда. И дружков своих прихвати. — Чонгук сейчас похож на отца, так же жестко отдаёт приказы. Намджури с трудом отдирает себя от покрытия крыши, поднимается на трясущихся коленях, торопливо бежит к подзывающе-открытой двери. Как самый послушный мальчик на свете. И друзья его, шокированные таким малодушием лидера, с шоком и непониманием в глазах оглядывают двоих, что стоят напротив. Особенно на Чонгука глядят странно так: и со страхом, и с восхищением одновременно. Но видя его перекошенное от праведного гнева лицо убираются вслед за Намджури, восвояси. — Ну ты даёшь, дружище! — Чимин в шоке хлопает всё ещё нахмуренного друга по плечу. В голосе сквозит восторг и удивление одновременно. — Классно ты его… уделал. — Чимин… — А видел, как у него поджилки тряслись? — Чимин… — И как он вопил… как резанная свинья, ей богу! — Чимин… — Да что?! — У меня по-ходу сотряс. Щас сблюю. — Говорит позеленевший Чонгук. Затем опустошает желудок, свесившись через перила лестницы. В тот день они с Чимином впервые спускаются с крыши не по пожарной лестнице.

***

Призраки прошлого оживают и витают по комнате, заполняя собой каждый уголок комнаты. И Чонгуку впервые не грустно в их компании, не больно, не печально до слезинок в глазах. И комка в горле больше нет. Как обычно бывает, когда он вспоминает лучшего друга. Чонгук много рассказывает Хару о Чимине: как они познакомились, как строили шалаши во дворах, за что их потом ругали строгие бабульки, как сооружали целые государства из подушек, читали вместе комиксы и играли в приставку, которая у Чонгука была в Пусане, и как Чимин часто проигрывал специально, зная, как Чонгуку важна победа. Про его феноменальную коллекцию костей и переводных татуировок. Рассказывает Чонгук и о том, что Чимин всегда отдавал последнюю конфету из пачки, съедал все ненавистные Чонгуку оливки в пицце и делился своим рамёном, потому что Чонгуку одного всегда было мало. Таким он был, Пак Чимин. Неунывающим, честным и бескорыстным. Отдавал последнее, лишь бы увидеть улыбку друга. Всегда говорил правду, даже если она была обидной, но этого не стыдился. И никогда не врал. Для Чонгука Чимин стал ангелом, спасшим его не только в тот день в столовой. Он разгонял тоску и мрак. Чонгук и по сей день чувствует, будто весь свет, которым лучился Чимин, до сих пор пребывает с ним, хранится глубоко внутри. Никуда не делся. Некоторые люди могут тронуть нас настолько глубоко, что отпечаток от их прикосновений остаётся на душе навсегда. К концу рассказа Чонгук вновь берётся за гитару, и призраки прошлого тонут в переливах струн. К концу рассказа он улыбается с невероятным чувством легкости, будто только что сходил на исповедь. Будто, наконец, сказал прощальное слово на могиле лучшего друга, возможности чего у него не было. К концу рассказа янтарь в глазах Хару покрыт влажной поволокой. Невольно она сравнивает и проводит параллели, невольно в голове мелькает мальчик из детства. Да, он был немного другим. Своеобразным, иногда замкнутым и неразговорчивым, часто в своих собственных мыслях, до которых Хару, как до луны, никак не могла дотянутся, часто угрюм и чем-то расстроен, но он так же, как и Чимин, был готов пойти на всё ради друга. Ради неё. И от этих мыслей из уголков глаз начинают стекать мелкие хрусталики слез, которые Хару умело прячет, стряхивает рукой. Оба, она и Чонгук, скорбят по прошлому. И в этой скорби больше не одиноки. — Расскажи про Тэхёна. — Вдруг говорит Чонгук, будто читает мысли. — Почему ты его покрываешь? Вы дружили раньше? Чонгук прозорлив. И очень догадлив. Хотя… и догадаться было несложно. Глаза Хару выдают её с потрохами. — Дружили. — Подтверждает она. — Что потом случилось? Действительно, что случилось, что дружба эта, рухнула как карточный домик? Разбилась на тысячу осколков, а улыбка друга навсегда превратилась в звериный оскал? Что случилось такого, что дружба эта превратилась в самую настоящую ненависть? — Может, как-нибудь расскажу. — Обещает Хару, хотя знает, что обещание навряд ли сдержит. Такие истории не рассказывают вслух. Таким не делятся. По такому скорбят молча и в одиночестве.