последняя весна нашей юности

TENDER feat. Fwar — Fear of Falling Asleep Fwar Remix

почувствуй солнечный свет на своем лице

потому что это закончится

***

Чирк зажигалкой, и маленькая звездочка разжигает тьму — вспышка, которая тут же гаснет, оставляя всё неизменным и недвижимым. Горький дым заполняет легкие почти до головокружения, и даже бледные (настоящие) звезды над головой идут кругом. Тэхён старается вверх не смотреть: есть риск среди них потеряться. Предчувствует приступ, тут же прогоняя дым из легких. Выдыхает, будто открывает форточку, прямо как в приютской комнате, когда она особенно задымлена. Он медленно выходит из скудного пролеска, в густеющей прохладе и беспроглядной синеве. Вдалеке зияет белый штакетник — ориентир, крепость, ограда. И чудовище подобралось к ней слишком близко. Путь к дому на окраине он знает наизусть. Начинается этот путь в затхлом помещении, где каждая стена пропитана сиротской тоской и, кажется, даже пропитанная чьими-то слезами. Там Тэхён шныряет по узким коридорам с облезлыми обоями, пересекает столовую, мышкой минует кухню и исчезает в кротовой норе — черный ход, через который поварихи принимают продукты и ходят на перекур. Ход довольно рискованный, но не когда дело происходит ночью. Затем, пройдя сквозь жилой квартал мимо покосившихся домишек, он ныряет в лес — плывет через можжевеловое море и седой туман. К лесу он приноровился, к темноте тоже. И двигался теперь будто слепой, не видя звезд — на ощупь — проминая кедами мерзлый мох, иногда попадая в болотные лужицы, аккуратно обходя выпрыгивающие из-под земли корни деревьев. Он проложил свою тропу и выучил её. Отчего казалось, будто теперь Тэхён — сам часть леса. Иногда ему чудилось, будто пройдя через него, он настолько сливался с чернотой ночи и запахом можжевельника, что из леса выходил уже не Тэхёном, а некто несуществующим — обретал прозрачность — способность исчезать и растворяться. Проще говоря, становился невидимкой. Потом выныривает на железные пути, шуршит щебнем, оставляя на нём болотные следы. Плетется вдоль блескучих во мраке рельс, точно по указательным стрелочкам — они так и стелются, играют звездными бликами, серебрятся в ночи «тебе туда, следуй по серым полоскам!». И Тэхён следует. А потом выходит на широкую тропу, лишенную и капли света, ведь провода, вероятно оборваны — тут они не гудят. А по всему Чхондону, опутанному ими, только и слышен этот характерный стрекот. Тут тихо. Тут совсем по-другому. И чувствуется так, будто Тэхён ступает в совершенно другой мир. Где всегда тихо. Дойдя до белого заборчика, он держит дистанцию, идёт в обход. Прямиком к заднему двору. Проходя первый, тихо здоровается с псом — огромным и породистым. Они, кажется, уже притерлись друг к другу. И Тэхёну уже кажется, что животина его каждую ночь ждет: ведь пес приветственно скулит, и иногда мчится лизать ладони ночного гостя. Иногда Тэхён ему это позволяет. Хотя изначально они не очень-то были друг другу рады. Тэхён бы даже сказал, что друг друга они невзлюбили. Так и выглядит его маршрут: комната уныния — столовая — кротова нора — жилой квартал — лес — пути — дорога — дома на отшибе — задний двор. Чёрт знает только, зачем он приходит. И что хочет увидеть? Порой приходит сюда около полуночи, просто стоит у границы с лесом, почти сливаясь с его мраком и елейным запахом, и глядит в окно второго этажа покосившегося домишки. Фиксирует, как в нём гаснет свет, докуривает сигарету, а потом уходит. Иногда он появляется здесь перед рассветом, около четырех-пяти утра, когда спать не дают кошмары. Тогда он пахнет можжевельником и сигаретами ещё сильнее. Такими ночами он подолгу стоит под окном, каждый раз надеясь увидеть хоть капельку больше того, что видел до. Что-то новое, что-то, что было раньше скрыто от глаз: мелькнувшее бледное лицо за тюлевой занавеской, свитер, соскальзывающий с плечей, прислонённый к прохладному стеклу лоб… но ничего. Каждую ночь Тэхён видит лишь цветное покачивающееся море под побеленным потолком — бумага разных форм, прикрепленная на нитках. А потом цветное море поглощает тьма — она гасит свет. И тогда Тэхён идёт говорить по душам с соседской псиной. Она уже привыкла к гостю: по первости пыталась лаять, прыгала на задних лапах на отгораживающий их забор, гремела цепью… но потом привыкла. К запаху сигарет, болота и лимонной жвачки. А ещё к тихому низкому голосу. Почему-то с псом говорить гораздо проще, чем с людьми. Ему Тэхён изливает душу: глаза у пса такие добрые и понимающие, что кажется, ни один человек так не посмотрит. И взгляд этот развязывает язык. Окаменевшие казалось бы губы начинают отпускать слова. Всё это, наверное, потому что в отличие от людей, пёс не полезет с дурацкими расспросами, ненужными советами, а порой даже с раздражающим осуждением. Во всём свете его могут понять всего два человека: Юнги и Джин. И то, с переменным успехом и далеко не всегда. А вот пёс… дело совсем другое. Идеальный собеседник. Но сегодня до откровенных бесед ещё не дошло. Тэхён скользит мимо пса, оставляя шлейф привычного ему запаха, и вновь пытается уместиться в границу чернеющего леса и белого штакетника. Снова вглядывается в теплый свет до боли в глазных яблоках. Ловит каждое колебание цветных бумажек под потолком. Снова свет гаснет. Кан Хару легла спать. Тэхён переминается с ноги на ногу. Он всё думает, как она спит? Какие сны видит? Хорошие? В её снах нет войны? И мальчика, которого она встретила больше трех лет назад в закоулках Тэгу, там тоже нет? Нет его глаз, имбирного печенья и их дружбы? Цветных стёклышек, которые они собирали и потрепанных книжек? Или всё же кошмары её мучают? Хорошо бы, если так. Кан Хару их заслуживает. Это, вообще, меньшее из всего, что она заслуживает. Тэхён усмехается своим мыслями пересохшими губами. Проходят минуты, может, даже часы, и ухмылка, вызванная собственными мыслями, быстро сползает с лица. Тает, как и всё его тело во мраке. Глаза медленно следят за тем, как тихонько открывается входная дверь дома Кан. Почти беззвучно. Из-за неё выскальзывает маленькая фигурка в пальто. В свете уличного фонаря, и единственного, что горит на всю улицу, Тэхён прекрасно может разглядеть, кто это. Без всяких сомнений Хару: кутается в пальто, из-под полов которого торчат дурацкие пижамные штаны и тапочки. Она опасливо оглядывается по сторонам, будто знает, что за ней следят. Или даже то, что это делает Тэхён. Он же опасливо делает шаг назад — во тьму, надеясь, что суперсила, данная ему лесом, всё ещё не рассеялась, и что он, всё ещё остаётся невидимым. Хару так и не смотрит на задний двор. Слишком глупа и не осмотрительна. Затем она точно мышка быстро семенит через дорожку, прямиком к соседскому дому. Дверь открывается без стука, и её засасывает задверная темнота. Будто уже ждали. Тэхён земли под ногами не чувствует: та тает и превращается в болото, проваливается и засасывает. Это что-то новенькое. Этого новенького так много, что смаковать на год вперед хватит. Своего рода сенсация. Первое: он увидел её пижамные штаны. Второе: он увидел её ночью, почти тронутую сном, растрепанную, уязвимую. Тэхён твердо верил, что ночью люди становятся уязвимыми, чистыми, другими. Третье: она пошла ночью к соседу. К нему. К этому тошнотворному зайцу с ехидной крупнозубой улыбочкой. К нему к нему к нему к нему. Тэхён за клокотом собственных мыслей (а кричат они как стая ворон, взлетевшая с дерева) не слышит биения собственного сердца. Сигарета дотлевает в пальцах сама собой, а затем летит на холодную землю, ещё нетронутую зеленью. Зубы сжимаются так сильно, что, кажется, сотрутся в порошок. В глазах темнеет, и только звезды плывут. Во рту горечь. Но не от сигареты, а от истины. Такой абсурдной, что аж смешно: никакие кошмары Кан Хару не мучают. А если и мучают, она спасается от них в кровати ненавистного ублюдка с кроличьей улыбкой. Тэхён уверен: каждую ночь маленькая дрянь с ним спит. Трахается.

***

мне пришлось простить себя за то, что влюбился

пришлось простить тебя за то, что ты подвела «нас»

Matt Gresham — When We Were Kids

Юнги не спит, хотя сперва может показаться, что так оно и есть: парень не шевелится, глаза закрыты. Темнота должна бы уволочь с собой в мир сновидений. Взять за мятные волосы и утащить. Ну, в небытие точно. Мину вот уже много лет ничего не снится. Мешает капель за окном. Тают гребанные сосульки. Да так громко, что хрустальный стук лупит по оконной раме молотком. Мешает еще и размеренное дыхание-полухрап Джина. Оно раздражает. Мин слышал, как в полночь уходил Тэхен. Спустя два часа после отбоя. Теперь же он слышит, как дверь вновь скрипит. Вернулся. На электронных часах на прикроватной тумбочке 4:15. Скоро рассвет. Злость закипает под кожей уродливыми волдырями на самого себя. Снова не выспится. Он забыл про главное правило: никогда не смотри на часы в ночи, когда не можешь уснуть. Лишь рассердишься и расстроишься. И еще больше не будешь хотеть спать. Вместе с Тэхеном в комнату врывается куча запахов. В темноте их почему-то чувствуешь острее. Да и слух обостряется. Забавный феномен: когда организм лишается какой-то возможности, как например, видеть (предположим, ночью), то пытается гиперкомпенсировать другие свои функции. Благодаря таким метаморфозам Мин чувствует эссенцию из: хвои, мерзлой коры и земли, сигарет… а еще того, от чего под ложечкой начинает сосать — виски. Его виски. Стоит упомянуть и жалкую попытку все это дело замаскировать — лимонная жвачка, только раскушенная подушечка. Да и движения дебошира слишком неуклюжие и нескоординированные — Это легко можно услышать, ведь Тэхен то и дело оступается, шарит по дверной ручке, чтобы запереть дверь, цепляется за кровать. Мин складывает два плюс два и делает твёрдый вывод: младшенький вдрызг. В стельку. В зюзю. — Ну и где ты шлялся, скотина? — Слащаво и вполголоса спрашивает Мин. Так, чтобы и Тэхен услышал, и Джина не разбудить. Он резко присаживается на кровати, похожий на марионеточную куклу, свешивает босые ступни на холодный пол. Не отрывает их от пола: ступни уже ледяные. Тэхен от такого резкого движения даже не дёргается. Стаскивает куртку и роняет ее на пол. Тело его покачивается, и покачивания эти сопровождаются бульканьем жидкости в бутылке, зажатой в руке. Юнги на слух пытается прикинуть, сколько примерно осталось от его виски. Хоть бы больше половины… В полумраке редких засветов в прохудившихся и поеденных солью шторах, он может разглядеть бутылку Джека Дэниелса. Его Джека Дэниелса. Того самого, что Юнги усердно прятал в своём тайнике: в приюте такое хрен где запрячешь, да так чтобы не нашли. Алкоголь свой Юнги бережно хранил в норе. Прямо в смотровой яме под брезентом, надеясь, что эти раздолбаи туда не полезут. Думал, что никто об этом тайнике и не знает. Однако, ошибался. Завтра же перепрячет остатки. Если остатки, конечно, остались. — Бессонница? — Спрашивает Тэхен. Голос ровный. Даже и не скажешь, что бухал. Он тяжело опускается на свою койку, и старый матрас ее ответно скрипит. — И у тебя, я смотрю, — Глаза у Юнги сужаются в темноте совсем по-кошачьи, но Тэхен этого, конечно, не видит, — … Тоже? Старший нечасто видит его таким: напившимся и, судя по молчанию, разбитым. Мин чувствует: что-то стряслось. Чувствует это в расколотом ночной прохладой воздухе, чувствует в ровной интонации, чувствует волосками на руках и тем, что изредка щекочет в области затылка. Интересно, что? — Щас заварю чаек. Называется «крепкий сон». Джин в аптеке спер. — Смешно, но у Джина действительно есть какие-то дедовски замашки. Простуду он лечит имбирем, в обострение гриппа ест чеснок, температуру снимает малиновым вареньем, а бессонницу — всякой сушенной травой в аптечных коробках. — А потом пойдём покурим. Про курение Юнги добавляет, чтобы совсем уныло не было. Он шуршит пакетиком, косясь на темный силуэт, устроившийся на другой кровати: боится разбудить Джина и быть пойманным на расхищении его же запасов. Тут у каждого были свои запасы и тайники: у Юнги — алкоголь и ножи, у Джина — средства народной медицины на любой случай и деньги (честное слово, деньги в их комнате можно было найти в каждом кармане каждой куртки и каждых брюк! Но к сожалению, не большим номиналом), у Тэхена… черт знает, какие припасы были у него. Тэхен бы сказал, что это кости. Их у него целый шкаф: костей и скелетов. Но в каждой комнате и у каждого в этом муравейнике были свои тайники и припасы, мальчишки и девчонки прятали тут разное: спекулянтскую косметику, старые эротические журналы, зарядные устройства, еду… Юнги порой любил прогуливать школу, и пока никого нет, отправляться на поиски сокровищ. Некоторые тайники были ну совсем бесхитростными, как например, ящики с бельем, бочонок унитаза, вырезанные углубления в книгах… а некоторые обнаружить было проблематично. Чхондонские сиротки могли применять и особую смекалку. Больше всего Юнги запомнились полые подошвы чьих-то ботинок, в которых он нашёл браслет из серебряной цепочки. Носит его как трофей по всей день, не снимая. Он неспешно поднимается с кровати, натягивает штаны, шелестит ступнями по линолеуму, тихо брякает кружками, которые они хранят в старой тумбе, и походный заварник (шарик на цепочке, напоминающий сито). Из джинова термоса журчит кипяток (Джин пьет его по утрам, хрен знает для чего). Насыпает травянистую заварку в тот самый заварник, цепляет к сколотой кружке крючок, прикрепленный к цепочке. Благодаря ему шарик можно легко достать из кружки без дополнительной помощи. Чай, кажется, был сносным, хотя Мин не особо верил в его целительные способности. Но спал Джин как убитый. Как раз после чашечки этого самого чая. Парадокс, но минувшим вечером Юнги рассмеялся при виде хёна, пьющего чай, и посоветовал старшему «засунуть свои травки в одно место». А теперь вот сидит и сам эти травки заваривает. Наверное, зря он так огрызнулся. Затем Юнги натягивает пижамные штаны и прыгает в резиновые тапочки, берет две чашки в руки, заранее заготовив сигарету меж губ (осталось только поджечь), проходит мимо развалившегося на кровати Тэхена. На секунду ему кажется, что тот уснул, но парень поднимается и благодарно принимает чашку из рук соседа. Сам Юнги устраивается на подоконнике, отворяя форточку. Курить начинает прежде, чем притрагивается к чашке. Лицо обдувает колючий ветер, скользит по костлявым плечам и разбрасывает мурашки. Юнги ёжится, но даже не думает что-нибудь накинуть. — В честь чего пьём? — Наконец спрашивает он, даже не глядя на Тэхёна. Глазами цепляет далекие звездочки в небе. — Из-за чего не спим? — Парирует Тэхён. Он бесшумно сидит на своей кровати, как на троне. Источает запахи леса и перегара. — Вечно ты так. Баш на баш. Тэхён не считает нужным комментировать, отпивает чай и морщится. Травы ему приходятся не по вкусу. Хотя это даже забавно: теперь лес не только на его одежде и в волосах, но и внутри. Теперь Тэхён — действительно его часть. — Хотя, мог бы не спрашивать. — Юнги косится во мраке на собеседника. Непонятно только, про кого говорит: про себя или Тэхёна. Оба прекрасно осведомлены о слабостях друг друга. — Опять твой клоун что-то исполняет? — Хмыкает Тэхён. — Почему сразу клоун?! — Юнги вспыхивает, и кажется, что даже мятные волосы начинают гореть зеленым пламенем. — Значит, всё-таки что-то исполняет? — В Валентинов день нашёл его на путях. — Юнги не хочет раскрывать свою скорлупку, но с Тэхёном же никак иначе. Он как скупой купец: ничего не даст, пока сперва что-то не получит взамен. — И? — С головой поперек рельс. Это, конечно, меняет суть дела в тэхёновой картине, хотя сначала подвоха не учуял. Юнги так умеет: огорошить, казалось бы, обычными вещами. — А клоун-то у нас с суицидальными наклонностями. — Тэхён вдрызг, а потому сложные слова чуть заплетаются, кривятся. — В чём причина? — Во мне, стало быть. — Юнги докуривает сигарету, выбрасывая окурок в форточку. Обхватывает колени руками, чтобы хоть немного согреться, а форточки не закрывает. — У него папаша священник, и надо же, такая незначительная деталь совсем вылетела из моей дырявой головенки. Ясен пень он не одобрит выбор сынишки. — Как пить дать. — А Тэхён умеет погасить последнюю надежду. Это потому что он реалист до мозга костей. — Поэтому ничего у нас не получится. — А что бы у вас могло получится? Думал, после школы сможете жить в какой-нибудь лачуге в квартале под боком у всего Чхондона припеваючи и печь блинчики по утрам? Какая сладкая идиллия. Тэхён умеет разбивать и без того хрупкие надежды в мелкую крошку. Юнги конечно и мечтать бы не посмел о блинчиках на завтрак, но на какое-то постоянство в чужом присутствии рассчитывал. — Тут без шансов, брат. У нас у всех нет шансов. Тэхён прав. И потому оба погружаются в раздумья. У Тэхёна они пьяные и блуждающие, у Юнги — горькие. Такие же, каким со временем стал травяной чай. Заварник Юнги из своей кружки так и не убрал. Потом младший и вовсе выдает, — — Тебе просто надо трахнуть Ынрён. Помогает очистить голову. — Тебе, я смотрю, не очень-то и помогает. — Юнги колет в ответ. Остро, как и его ножи. Наносит ещё одно ножевое. Неосознанно, но с желанием отпарировать за разбитые хлипкие надежды. — Как там у Хару дела? — Должно быть, отлично. Сегодня видел, как она сбегает из дома в соседский. К нему. И кончает, наверное, уже не первый раз за ночь. С ним. Откровенно. Так откровенно, что Юнги совершенно не был к такому готов. Если его слова имели свойство вонзаться в сознание ножами, то тэхёновы — били наотмашь. Он быстро переваривает сказанное, наточив очередную реплику до безупречной остроты, — — А могла бы с тобой. Если бы ты не был таким отморозком. Тэхён — хоть и тип скрытный, но за годы, что они провели бок о бок, успели этими бокам и срастись и уже слишком хорошо друг друга знали. Почти больной интерес младшего к Кан Хару перерастал в одержимость, которая диктовалась исключительно, как думал Юнги, нежными чувствами. Только вот сиротские сердца по-другому любить не умели: только жестоко, болезненно и злобно. — За что ты так с ней? Почти больной интерес трактовался не только нежными чувствами, но и чем-то, что зловонным следом тянется из самого Тэгу. Юнги всё ещё помнит первое появление Кан Хару у окон приюта. Они с Джином тогда удивились, что домашняя тут делает. Домашними они называли других детей, у которых был и дом, и семья. Девочка была опрятной… и даже на расстоянии метров десяти от нее несло печеньем и материнскими объятиями. Сиротские такое за версту чуют. Холодный приём Тэхёна Юнги тоже помнит. Он тогда чуть не снес гостье голову лампой с прикроватной тумбочки, вышвырнутой в открытое окно. Но с того дня Тэхён ни разу не заикался о ней. Ни о том, каким образом они знакомы. Ни о лампе. Вообще ни о чём. Просто ненавидел её. И всё. А Юнги всё отчаянно хотелось раскопать правду: ткнуть металлическим черенком и уткнуться в железобетонные причины. Они должны, ну просто обязаны оказаться страшными. Иначе его точно постигнет вселенское разочарование. Сегодняшней ночью Юнги и не надеется узнать правды, но может, пока алкоголь развязывает младшему язык, и почва будет помягче? — Она мою собачку не сберегла. Ничего больше Тэхён не говорит. Лишь вздыхает. Вопрос принес, как сказал бы Джин, не большой улов. Но это было хоть чем-то. — Ты спать хочешь? — Спрашивает Юнги, крутя в ледяных пальцах пустую чашку. — Ни в одном глазу. — Дерьмовый какой-то чай. Пойдем выйдем. Покурим, что ли.

***

Потом Юнги всё же накидывает кожанку на голое тело, помогает порядком пьяному соседу по комнате подняться. Тэхён под алкоголем тяжелее раза в два. Он успевает прихватить недопитого «джека». Юнги со скрежетом сердца закрывает глаза. Они выскальзывают из комнаты в коридор. К счастью, свет не горит. И Тэхён не видит уродливых настенных рисунков разных животных, рек и леса. Они были созданы для того, чтобы вселять в младших детишек хоть какую-то радость, но со временем потухли, обколупались вместе с настенной штукатуркой, осыпались и выглядели сейчас почти саркастично. От этих рисунков, скорее хотелось пустить пулю в висок, нежели чем радоваться жизни. То ли дело надписи старших… стены испещрены мелкими подписями (из-за больших воспитатели ругаются, а вот на маленькие не обращают внимания). Многие из них довольно интересного содержания… многие, Тэхён был уверен, оставлял по ночам Юнги. Уж очень некоторые строчки были похожи на его стихи, которые он никому не показывал. Тэхён читал втихаря, пока старший был в душе… единственный случай, когда он расставался со своим карманным блокнотом. Он почему-то особенно ярко запомнил две строчки: «мы погребены под обломками наших надежд, и неважно сколько будет побед». Пожалуй, ими можно было бы описать всю тэхёнову жизнь. Сегодняшней ночью он себя так и почувствовал: под завалом собственных дурацких иллюзий и призрачных надежд. Все порушились тяжелыми стенами и повалились на него. Их тяжесть Тэхён чувствовал ещё на железных путях, куда пошёл сразу после сегодняшнего зрелища. Он лежал так же, как Юнги рассказывал про Хосока, головой поперек рельс. Считал мерцающие звезды и чувствовал тяжесть. Даже вдохнуть не мог. Правда, совсем забыл, что поезда тут редко ходят ночью. Так и не дождался. Пришлось убраться в нору. Тошнотворный коридор быстро заканчивается, и они выходят на терраску заднего двора их жалкого приюта. Надзиратели (вообще-то воспитатели, но первое им подходит больше, не хватает только полицейской формы и дубинок… ну или электрошокеров, как у тех, что работаю в тюрьмах) в этом время тут не сидят, спят по своим комнатам. Поэтому препятствий не возникает. Задний двор выходит к городскому парку. Сквозь невысокие деревья прорезается пруд, над гладью которого стелется лиловая дымка. Воздух свежий: Тэхена отрезвляет, а Юнги бодрит, хоть сна ни в одном глазу. Обоих застает врасплох тишина. Тишина, какой днём с огнём не сыщешь. — Ты бы лучше присел. — Юнги кивает на плетённое кресло, которое сюда вытащил ночной сторож. Сейчас он, вероятно, дремлет в будке у главного входа. Тэхен послушно опускается в кресло, а затем Юнги подносит к его губам сигарету, чиркает зажигалкой. Надо же, каким заботливым может быть. Проделывает то же самое для себя. Курево обоим пойдёт на пользу. Младшего отрезвит, старшего успокоит. — Дай сюда. — Юнги чувствует, что не уснёт, если не выпьет. Забирает бутылку из рук младшего, и пускает огненную жидкость по пищеводу. С грустью вздыхает: придётся вновь пополнять запасы. Юнги не торопится лезть в чужую душу с лопатой, не рвется на раскопки тайн и заржавевших причин тех или иных поступков. Он для этого слишком уставший и измотанный бессонницей. Но делать этого не приходится. — Хочешь расскажу тебе одну ма-а-а-а-а-ленькую исторьицу? — Тянет Тэхен, театрально улыбаясь. Взгляд его затуманивается ни то от алкоголя, ни то от воспоминаний. — Была у меня в детстве подружка… и вот однажды…

***

Солнце заливает каждую улочку Тэгу. На закате и вовсе превращается в дольку апельсина, которая растекается всюду апельсиновым сиропом. Полевая трава весело шуршит под палкой, что зажата в тэхеновой ладошке. Ей он лупит кусты. Головки репейника взлетают в плавящийся воздух. Под ногами хрустит щебень. От бодро идущей рядышком Хару щебень хрустит вдвойне громче, еще и разлетается в разные стороны. Некоторые липучки попадают ей на одежду, отчего Тэхен хихикает и втихую снимает их с ее спины. Они бредут вдоль дороги на окраине района, черт знает куда, без всякой цели. Просто шатаются по округе, наслаждаясь первыми летними деньками. На душе легко: школа только что закончилась, и их отпустили на каникулы. Впереди целое лето. Три месяца, которого обещают стать лучшими за всю пусть и непродолжительную жизнь Тэхена. А все потому что это лето он проведёт не один, ведь рядом будет Хару. Они уже напридумывали себе кучу занятий: построить их крепость на облюбованном этаже заброшки, наведываться в закрытую библиотеку чаще… у Тэхена в списке целая куча книг, которые надо прочесть. И даже те, у которых только обложка понравилась, без прочтения аннотаций, и даже те, что выберет ему Хару. Рвать жимолость и горстями есть. Бегать от полицейских в комендантский час, скрываясь в подворотнях. Спроектировать самолёт из плотного картона, а затем запустить его с последнего этажа той самой заброшки и посмотреть, подхватят ли воздушные потоки его крылья, или все же он пойдёт носом вниз. И все эти планы играют новыми яркими красками только благодаря Хару. Без неё все это было бы не так интересно. Да и к тому же, кому бы Тэхен тогда читал свои любимые книжки, в конце концов, если бы не Хару? Планы приятно сахарятся в мыслях, отчего и на душе сладко. Они оба идут вдоль высокого кустарника, в котором запрятались солнечные лучи, и без умолку обсуждают все, чем непременно займутся. В разговорах они забывают обо всем на свете: о войне, о девчонках-забияках из школы, о родителях, о боли, что так рано пришлось пережить, о смерти. Удивительным образом они обрели друг в друге целый мир, в который сбегали от всех проблем. Девчонка, которая поначалу казалась куклой из коробки, встреченная совершенно случайно а в убогом переулке, оказалась «своим парнем», таким же сорванцом, как и он сам, не боялась замараться, придумывала кучу всяких занятий, и ей было не страшно даже сунуться в какое-нибудь закрытое здание. Даже наоборот: на многие авантюры она подначивала его сама. С Хару никогда не скучно. И всегда есть о чем поговорить. С ней совсем не как с остальными пустоголовыми девчонками. С ней весело. Безумно. Тэхен раньше не думал, что с девчонками тоже может быть интересно, и о таком друге, как Хару, он даже и мечтать не смел. Он в принципе не мечтал о друзьях. — Как думаешь, сколько бы пришлось по времени ехать на луну? — Внезапно спрашивает она, шаркая чёрным сланцем по сухой земле. — На неё не едут. На Луну летят. — Поправляет Тэхен. Он не хочет показаться заносчивым всезнайкой перед Хару, чтобы не обидеть, но знает, что Хару никогда на такое не обижается. — Улететь мы не сможем. Это дорого, наверное. А вот уехать вполне. Соберём вещи, сядем в машину… и покатим… далеко отсюда… — Вздыхает Хару. Реальность нашла и незаметно пробилась сквозь трещинку их цветного беззаботного мира. Едкой дымкой тревоги проникла внутрь. — В таком случае, ехать надо не на Луну. Там воздух разряжен, дышать не сможешь. Придётся всю жизнь жить на лунной базе, и никаких тебе развлечений. — Тэхен подыгрывает Хару, развивает ее теорию, хоть и считает ее крайне ненаучной, да и вообще абсурдной. — А куда? На Марс? — Хару вскидывает голову к лиловому небу, которое уже омывает закат. — На марсе тоже жить не сможешь. Девяносто шесть процентов воздуха там — это углекислый газ. Плюс резкие перепады температур. Днём плюс сто, ночью минус сто пятьдесят. — Констатирует Тэхен. — Но ведь можно носить скафандр. — Хару всегда такая: всегда найдёт выход из любой ситуации, у неё всегда есть заготовленное решение. Этим она его и зацепила. Чуть что обычная девчонка сразу в слёзы, в то время, как Хару соберётся, отряхнется и пойдёт дальше, — И жить в герметичных домах, а по марсу перемещаться на каких-нибудь марсоходах, куда этот твой углекислый газ не попадёт. — Слишком накладно по деньгам. Жизнь на Марсе ни тебе, ни мне не по карману. — Тогда Венера? — Хару начинает входить во вкус размышлений на тему космоса и жизни там. Особенно интересно ей слушать умные комментарии Тэхена. А он и рад давать эти комментарии: книжка про космос подвернулась пару дней назад как нельзя кстати. — Поджаришься. Она слишком близко солнцу. К тому же, атмосфера Венеры состоит из серной кислоты. — От мыслей, что может произойти с симпатичным личиком подруги, окажись она на Венере, Тэхена передёргивает. — Тогда Юпитер? Он большой и красивый! — Это газовый гигант. Он не имеет твёрдой поверхности. — Тэхен продолжает увлечённо лупить палкой по кустам, пока маленькие листочки и веточки разлетаются в разные стороны, вспыхивают в закатном свете. Занятие это ничуть не отвлекает от темы разговора. — То есть… — Хару задумывается, — Если я, скажем, приземлюсь на верхней его части, то не найдя поверхности, пролечу весь Юпитер насквозь и вылечу обратно в космос но уже с другой стороны? Теория кажется Тэхену забавной. Но, опять же, ненаучной. Он даже может живо вообразить, как Хару на машине, нагружённой пожитками, пролетает сквозь гигантский сгусток газового облака и громко визжит. А он сидит рядом, за рулём, и сохраняет полное спокойствие, как это и полагается настоящим мужчинам. — Почти. Ты скорее застрянешь ближе к центру в густом газе, как в болоте. — Подробности о том, что застревают они там вместе, он оставляет при себе. Ни к чему ей об этом знать. Разважничается ещё. — Ну так махнём на Сатурн. — Хару все никак не сдаётся. Вновь и вновь находит варианты. — Та же фигня, что с Юпитером. Плюс облака аммиака, ураганы и грозы, там не выжить. Почвы тоже нет. — А мы зависнем на его кольцах! — Восторженно кричит Хару. — Это скопления астероидов. Как ты там зависнешь? — Тэхен жестко отметает все идеи и предложения подруги. Он до чертиков реалист. И хоть и читает кучу упоительных историй о фантазийных мирах, воображение у него не так живо и бойко работает, как у Хару. В этом плане он ей завидует. По-доброму, конечно, но завидует. — Тогда вообще лучше уехать на Плутон. — Хару, кажется, злится. Ни одна из предложенных ею планет не оказалась пригодной для жизни, — Он хотя бы далеко. И чем дальше, тем лучше. Тэхен знает истинную причину стремлений Хару отправиться в космическое путешествие. И знает почему «чем дальше, тем лучше». Хару хочет подальше от войны. О том, что Хару, с вероятностью сто процентов, превратится там в ледышку, ведь температура на Плутоне уходит далеко за минус двести, Тэхен молчит. Да и о том, что ее, вероятно, тут же подхватит ветер, который на Плутоне разгоняется до трехсот километров в час, тоже молчит. Хару тогда бы облетела планету, как Элли из «Волшебника Изумрудного Города», которая некогда улетела на урагане из Канзаса. Разговоры и накатившую тоску прерывает внезапный жалобный скулёж. Доносится он прямо из-под ног Тэхена. Дети направляют округлившиеся глаза вниз и глядят на канализационный люк прямо под рваными и грязными кроссовками Тэхена и новенькими красными кедами Хару. Оба думают об одном и том же: там под землей щенок. Тэхен молча поднимает крышку люка, не без усилий: она оказывается действительно тяжёлой. Хару рвётся помочь, но Тэхен справится и сам. Думает, что не женское это дело — железо тягать. Да и не дохляк он, чтобы девчонки помогали. Солнечный свет лучом падает в канализационную яму, и из залитого этим светом пространства на них таращатся жалобные щенячьи глаза. Глаза — это единственное, что в принципе можно разглядеть — щенок настолько испачкан, что сливается с коричневом массой, в которой по лапки стоит. — Что делать будем? — Тэхен не уверен. Мешкает. Он вообще часто ищет подтверждения своих решений, и часто ждёт одобрения Хару. Она его твёрдо даёт — — Доставать, конечно! — Сама было опускается к Люку, но Тэхен ее мягко оттягивает за руку. Мараться он тоже ей не позволит. Пусть лучше сам. Его одежду, в отличие от той, что на Хару, не жалко. Мальчик припадает к земле и опускает руку в люк. Расстояние там небольшое, в принципе можно и дотянуться. Щенок радостно начинает лаять, подпрыгивает на задних лапах, стараясь дотянуться до руки. Влажный язык облизывает ладонь. Но, к сожалению, на этом все. Пальцы не дотягиваются до загривка, чтобы можно было за него схватить и вытащить пса на поверхность. — Никак. — Кряхтит Тэхен, грудью опускаясь ниже. Он даже наклоняет корпус, просовываясь в люк, но безуспешно. В нос только бьет нестерпимая вонь. — Что, вообще никак? — Жалобно спрашивает Хару. Смотрит так, что аж сердце хрустит. Может же она так глядеть: янтарные глаза огромные, подрагивают, а в них звёздочки-отблески света плавают, словно блёстки в тягучей прозрачной жидкости в пластиковых игрушках, где нужно более крупный объект, чаще всего шарик, направлять по бороздам или препятствиям в лунку. Как-то Тэхен такую спер из супермаркета для Хару. До сих пор помнит ее восторг. — Вообще, никак. — Подтверждает Тэхен. И даже щенок будто понимает их речь, расстроенно пищит. «Меня оставят здесь». — Может, я буду держать тебя за ноги, и тогда ты дотянешься? — Хару начинает ходить туда-сюда, становится серьёзной, отчаянно ищет решение, — Или можно поискать веревку, сделать подъёмник? — Во-первых, ты меня не удержишь. — Тэхен бросил своё занятие и уселся рядом с люком. Скулёж щенка он усердно игнорирует, — Во-вторых, мы на пустыре, где ты тут найдёшь верёвку и из чего сделаешь остальную часть подъемника? Да и к тому же, вряд ли собака сама в него залезет. Такое только в мультиках бывает. — И как же быть? — Нечасто такое можно услышать от Хару. Она всегда знает, как быть. Тэхен в душе чувствует упоительное превосходство: вот оно, он сейчас сам найдёт решение, и сделает все тоже сам. И тогда в глазах Хару точно будет героем. — А вот так. — Бросает он, перед тем как прыгает в люк. Хару взвизгивает, когда его макушка исчезает под землей. Слышится характерный шлёпок и всплеск. Ноги тут же по щиколотку пачкаются в дерь… канализационных отходах. Долго тут быть Тэхен не намерен, с трудом сдерживает рвотные позывы. Хоть запах потихоньку и слабеет, нос привыкает. Он хватает щенка, пачкая ещё и ладони. Пес дрожит всем своим телом, тут же радуется человеческому теплу. Кто знает, сколько он тут просидел? Сутки? Может несколько? Наверняка, замёрз, хочет есть и пить. В яме чертовски холодно. Мальчик вытаскивает щенка наружу, не успевает сказать: «Не трогай», как его тут же забирает Хару. Пачкает свои белые ладошки. Эх, все насмарку. Тэхен ведь не просто так сам туда полез. Не хотел, чтобы она запачкалась. Но Хару разве станет стоять в стороне? Затем он хватается за края люка и легко взбирается наверх — навстречу тёплому летнему солнцу. За те несколько секунд, что он был в канализации, кажется, что он продрог насквозь. Ужасная вонь впиталась в одежду, и теперь ее полностью придётся замачивать и стирать. Самому. Тэхен вытирает ладони о штанины брюк (все равно они отправятся в стирку) и разглядывает щенка, что теперь держит в руках Хару. Он своим тельцем пачкает ее белую футболку с Наруто (она Тэхену особенно нравилась) и оголенные предплечья. Но грязь Хару ничуть не пугает. Гораздо важнее, что щенок в безопасности. Он оказывается маленькой дворняжкой, правда непонятно какого цвета, но с голубыми-голубыми глазами. Розовый язык свисает из пасти: точно хочет пить. — Что теперь с ним делать будем? — Спрашивает Хару. Хару всегда так: что-нибудь придумает, решит, ринется в бой, а о последствиях думает только после. Тэхен же такого подхода не понимает, он почти всегда все продумывает заранее и ненавидит, когда что-то идёт не по плану. — Отмывать. И отмываться самим. — Хмуро говорит он. Недовольство его напускное. И Хару даже знает, почему друг недоволен: терпеть не может грязь. Несмотря на то, что Тэхен частенько ходил в дырявой одежде, и она часто пачкалась, он ее исправно стирал и латал, как мог. В сердцах же Тэхен находке рад. Он всегда хотел собаку.

***

— Сиди тихо. И ни писка. — Говорит Тэхен куда то в ворот своей кофты на замке. Глядит в голубые глаза уже отмытого от грязи щенка. Он, кстати, оказался белоснежно-белым. Они с Хару на славу постарались. Отмываться пришлось в реке Кымхоган, что как раз пролегает в восточной и северной частях города. Дети плескались у берега каменистой набережной, отмывая отходы человеческого производства с собаки, рук и одежды. Мыло сперли в первом же попавшемся общественном туалете. Редкие прохожие, что прогуливались спокойным вечером вдоль реки, лишь неодобрительно косились и цокали языками. Но Тэхену с Хару было плевать. Они весело обливали друг друга водой и визжали. Но потом грязь смылась, веселье кончилось. Оставалось решить, что делать дальше. Хару сказала, что мама собаку в доме ни за что не потерпит. Вновь янтарные глаза смотрели так жалобно, в них так же плавали и подрагивали блики солнца. Этим глазам Тэхен никогда не мог отказать. И тогда заботу о псе пришлось взять на себя. Как всегда: Хару кашу заварит, а Тэхен расхлебывает. Он в сумерках проводил Хару домой, помахал лапкой щенка на прощание и направился в свой район, который больше напоминал трущобы: ряды гипсокартонных коробок, прогнивающих от старости. Эту часть дня Тэхен любил меньше всего — ту, в которой приходилось возвращаться домой. Ненавидел. Он стоит напротив тёмной входной двери, переминаясь с ноги на ногу. Держит дергающегося щенка под кофтой и молится всем богам, чтобы пьяный в стельку отец не заметил нового домочадца, читай «паразита». Хотя, он в пьяном угаре вообще мало что замечает. Может, все будет хорошо. Может, все будет хотя бы нормально. Но Тэхен знает, что все это просто жалкие утешения. У него дома никогда ничего не бывает нормально. Шумно втягивает воздух, будто собирается нырнуть под воду. А затем дергает дверную ручку и делает шаг. Ныряет. Дома тихо. Только лишь вонь перегара выдаёт, что отец никуда не ушёл. Хорошо бы, если он уже нажрался настолько, что отрубился где-нибудь, как всегда, не добравшись до кровати. Тэхен, как мышка, на цыпочках хочет прокрасться в комнату, что считается его. Хотя, в этом доме он вообще ничего «своим» считать не может. Тут он просто выродок и спиногрыз, что сидит на шее у отца. Щенок брыкается и как назло издаёт тихий писк. Тэхен шикает, внутри закипает. Вся его задумка и без того кажется паршивой: Тэхен собирался держать пса в своей комнате, хоть и знал, что папаша его рано или поздно найдёт. Найдёт и вышвырнет. И хорошо бы, если только вышвырнет. Тогда Тэхен уйдёт тоже. Так он решил. Но щенка хочет подержать тут хотя бы пока что-нибудь не придумает. Про себя Тэхен считает шаги от входной двери до двери своей захудалой комнаты. Считает быстро, и шагает тоже быстро. Раз-два-три-четыре — выдох, тишина. Пять-шесть — заворачивает в коридор, и пёс начинает поскуливать под кофтой. Семь-восемь — слышит стук бутылок, которые тут же катятся по полу. — Явился… — Слышит протяжный скрипучий голос, что заставляет замереть на месте, спиной к проходу в зал, откуда голос и доносится. Отец еле лыком вяжет. И хотя Тэхен уже научился передвигаться полностью бесшумно, и даже двери закрывать так, чтобы без хлопка и даже скрипа, отец каким-то чудесным образом все равно его слышал. В игре в «тишину» он еще не выиграл. «Только молчи, пожалуйста, молчи!» — про себя Тэхен пытается телепатически достучаться до щенка, ведь он особенно активно начинает дёргаться, так и норовя выпрыгнуть из кофты. — Опять шатался, черт знает где?! — Отец переходит на крик, слова его хоть и звучат громко, всё равно путаются, тянутся как резина, — Опять побираешься по помойкам?! Ублюдок! Тэхен знает, что на самом деле отец бы и рад целыми днями не видеть «выродка», а сейчас лишь ищет пустой повод прикопаться. Вылить всю злобу, что скопилась внутри, и что не смог выжечь спирт. Мальчик закипает. Но знает, что лучше молчать. Лучше не провоцировать. Тем более, когда у груди копошится маленький пес, чья жизнь в ту же секунду может оказаться под угрозой. Но как же жжётся язык, так и хочется сказать что-нибудь колкое, едкое в ответ. Например: «Что же мне ещё остаётся делать, папа, если все государственные деньги ты пропиваешь?» или «ты ведь говорил, что там мне самое место». Но Тэхён просто молча глотает очередные оскорбления. А потом случается то, от чего сердце уходит в пятки: пёс всё-таки вырывается из-под кофты, будто чувствуя тревогу новоиспеченного хозяина. Дом тут же взрывается отцовскими нечленораздельными криками и визгом щенка. Зря Тэхён рассчитывал на везение. Оно от него по жизни отворачивается. — Ты зачем это дерьмо в дом притащил?! Ещё одну пасть кормить?! — Отец любезно забывает, что сын его раньше искал еду по мусоркам, и ещё столько бы ее искал, если бы не Хару, что делила деньги со школьных обедов и вместо того, чтобы есть в столовой со всеми, покупала им что-нибудь на двоих после уроков. И если бы не таскала из дома полюбившееся ему имбирное печенье. да и вообще всё, что могла приготовить. Выходило у неё это плохенько, но мама, как говорила сама Хару, в том состоянии, что она была, готовила ещё хуже. Печенье — редкие проблески в её беспросветной депрессии. Тэхён был счастлив и тому, что своими руками старалась состряпать подруга. — Я нашёл его… Он ничейный и голодный… — Тихо оправдывается Тэхён. Пытается воззвать хоть к какой-то морали и совести, которых у отца давным-давно след простыл. Руки потихоньку сжимаются в кулаки: Тэхён намерен стоять на своём. Отец этот невольный жест замечает. Замечает даже пьяным взглядом. И вспыхивает. — Такой же вшивый и блохастый, как ты сам! Выблюдок, который не должен был рождаться. И если бы не твоя мамаша… — Не смей! — Тэхён кричит. Долго закипал и долго сдерживался. Но больше не в силах выносить ту грязь, которой это существо поливает мать. Мать, которую Тэхёну так не удалось узнать. Ту, что добрыми глазами смотрит на него с одной-единственной фотографии, когда особенно тяжело. Единственный лучик добра в этом непроглядном мраке с запахом спирта. — Родила и бросила, как ненужного щенка. — Но отец не останавливается. Слово «умерла» он всегда заменяет на «бросила». Смерть матери и её выбор «рожать», несмотря на риски, предсказанные врачами, он считает за предательство, которое так и не смог простить. В этом предательстве он винит всех вокруг: её, врачей, что-то плетущих про ценность младенческой жизни и их мнимые гарантии, Тэхёна. Только вот он как раз никого не просил его рожать. Поэтому никогда не понимал, в чём его вина. — Псину эту нужно было оставить подыхать на улице! И ты лучше бы тогда тоже подох! Убирайся со своей шавкой… — Отец приподнимаясь с пола, нащупывает рукой пустую бутылку и запускает прямо в щенка. Тэхён тут же бросается к полу, пытаясь или оттолкнуть, или закрыть собой, и голова взрывается от боли. Бутылка определенной траекторией и с удивительной силой летит прямо в мальчика. Она отскакивает на пол и осыпается осколками вокруг него и щенка. Тэхён падает вперед, вбирая ладонями осколки. В глазах всё плывёт: и пол, и бутылка из-под дешевого коньяка, и белое пятнышко, мельтешащее рядом, и красные пятна собственной крови. Когда мир вновь наполняется звуками, Тэхён слышит громкий щенячий визг, переходящий на лай: похоже питомцу не очень по душе то, как обращаются с хозяином. И очередной «звяньк»: отец взялся за новую бутылку, собираясь отправить её вслед за второй. Не помня себя от боли, которая всё ещё вспышками темноты мелькает в глазах, Тэхён сгребает в охапку пса и бежит. Он роняет капли горячей жидкости, оставляя тянущийся след. Бежит прочь к входной двери. К выходу. Выходу из этого ада. А рядом, об косяк тут же разбивается вторая. Тэхён с ужасом думает о том, что вместо косяка могла оказаться его голова. Спас бы он щенка тогда?

***

Сумерки уже давно опустились на город. Вот-вот их сменит ночь. Может, хотя бы она сможет скрыть весь тот позор и горечь, которые Тэхён выблёвывает в кусты на окраине их трущоб. Подобное явление тут абсолютно нормально, поэтому редкие прохожие особо не реагируют. Белый щенок озабоченно вьётся у ног, пока Тэхён пытается прийти в себя. Во рту пересохло. Ни то от обиды, ни то от сотрясения. Ему ужасно хочется пить. А еще ладони саднят. Мелкие осколки из них он уже вытащил. Мысли расползаются в разные стороны, а то, что остаётся прямо в голове — страх. Животный неконтролируемый страх: Тэхён вспоминает виды сотрясений и все возможные последствия. Самым страшным ему кажется кровоизлияние в мозг. А затем, немного погодя, страх сменяется смирением: если ему и суждено подохнуть этой ночью, то так и будет, и ничего с этим не поделаешь. Одно хорошо: тогда все его кошмары закончатся. А за собакой присмотрит Хару. Одно жалко: Хару будет грустить. В глубине души Тэхён этого хочет. Хочет взять щенка в руки, найти какое-нибудь укрытие, где можно заночевать и уснуть беспробудным сном. На следующий не проснуться. Так проще. Так легче. Так могут решиться все его проблемы. Да. Теперь он этого определенно не боится. Он этого жаждет. Тэхён берет на руки щенка и шаткой походкой плетется прочь от дома. Правда, куда идти он и не знает толком. Ноги на автопилоте ведут его в совсем другое место, другой район, туда, где в небо башнями тянутся небоскребы, и на вершине одной из них живет Она. Тэхён неосознанно идёт к ней. Знает, что сегодня уже он Хару не увидит, но это и неважно. Главное просто знать, что она недалеко. Ночлег Тэхён находит в заброшке за пустырем, что раскинулся за комплексом многоэтажек, в котором и жила Хару. Поближе к ней. В этой же заброшке они намеревались построить свою крепость, чтобы коротать летние деньки. Вот заодно Тэхён и проверит, каково им там будет. Скажем так, прощупает почву. И крепость они непременно построят. Если, конечно, следующим утром он проснётся.

***

Глаза Тэхён все-таки открывает. Голова по-прежнему назойливо болит, порезы на ладонях воспалились. Да и от того, что спать пришлось прямо на бетонном полу, всё тело ломит. Благо ночью хоть немного его грел щенок, что комочком свернулся в объятиях хозяина. Кровоизлияния в мозг так и не произошло. (А жаль). Щенка Тэхён решает оставить здесь. В их с Хару ещё не построенной крепости. Хару не очень обрадуется, но это лучшее, что Тэхён мог придумать и предложить. Это лучше чем переживать, что нетрезвый папаша однажды свернет ему шею. Тем же днём он приводит её сюда, на третий этаж недостроенной заброшки. Стройку бросили на половине работ: нижние этажи закрыты бетонными блоками, верхние — голый каркас несущих стен и балок. На площадке он выбирает маленький угол, который должен был стать не сильно просторной квартирой, и место крепости обозначает здесь же. Хару сильно удивляется внешнему виду друга и факту того, что ночевать ему пришлось не дома. Эх, маленькая Хару, если бы только знала, насколько тошно быть дома… и что происходит в его стенах… твои милые волнистые волосики тут же бы встали дыбом. Лишних вопросов она, впрочем, не задает, чувствует — Тэхёну некомфортно. — Просто не повезло. — На единственный вопрос «что случилось» отвечает он. Скрывая за ним тысячу мелких «не повезло»: не повезло родиться в этой семье, не повезло с отцом-алкоголиком, не повезло из-за того, что мать при родах умерла, не повезло, не повезло, не повезло… — А знаешь что? — Тут же оживает Хару, видя как поник друг, — А давай назовём его «Лаки»? Это с английского «удачливый». Пусть он тебе теперь будет приносить удачу. Давай? — Хару смотрит так, будто придумала лучшую на свете идею. И Тэхён соглашается. Хоть и думает, что пёс пока приносит лишь несчастья. Но какая разница? Если Хару так радуется. Так и начинается их счастливое лето. Крепость они всё-таки строят, даже мастерят палатку из старых простыней и палок, притаскивают старые подушки, цепляют под её «потолок» фонарик. По полдня они проводят там. Или же коротают вечера. Пока Тэхён мастерит свою модельку самолета из плотного картона, Хару рисует комикс об их космическом путешествии: они втроем, включая Лаки на летающей космической машине, что выглядит вполне по-земному, бороздят его просторы, то наведываясь на кислотную Венеру, то на далекий-далёкий Юпитер. На другой картинке они висят на кольцах Сатурна. Про ураганные ветра Плутона Тэхён ей так и не сказал, ведь Хару нарисовала на там такой чудесный домик, где они могли бы жить. Тэхён просто не смог сказать, что домик бы этот тут же сдуло. Ведь в её комиксе они втроём были так счастливы. Почти как одна семья. Построенную им модельку самолета они запускают с последнего этажа заброшки, и он всё-таки плавно планирует на землю. Вечерами Тэхён в свете фонарика читает ей отрывки из любимых книг, пока Хару не засыпает на настиле из старых и черт знает где найденных одеял, прислонившись к бетонной стене. Иногда считают звезды или пытаются высмотреть разные созвездия. Хару быстро находит его зодиакальное — козерога благодаря карте звездного неба. В такие моменты они где-то далеко-далеко от этого мира, близко к звёздам, и даже ближе, чем на рисунках Хару. Тэхён это чувствует. А потом его любимая подружка его предаёт.

***

Тэхён удивительно не похож на самого себя: обычно беспроглядно тёмные глаза затуманены, стеклянны, язык выбалтывает всякие глупости из далекого детства. Заброшки, крепости, Марс, Венера, Плутон, бумажные модельки самолетов, пес по кличке «Лаки». Юнги тихо выслушивает это пьяное откровение друга, пытается всё сплести воедино как кружево, знает, что это нечто очень сокровенное, но пока не понимает, где тут может пролегать вина Кан Хару, ведь рассказывает обо всех этих счастливых детских воспоминаниях Тэхён с таким теплом и упоением, что даже серое лицо его светлеет. Черт, Юнги даже никогда не видел его настолько искренне улыбающимся. Даже глаза протер: думал, что показалось. — Ну а ненавидеть-то за что? За что гоняешь по углам? — Юнги чувствует себя обманутым, но этого и стоило ожидать: будто он Тэхёна не знает. Младший — увертливый уж, никогда не выложит все карты, как они есть. — Собачку мою не забрала с собой. — Пожимает плечами Тэхён. Врёт. Как пить дать, врёт. Юнги это чувствует. — Хули не спите? — Дверь на терраску отворяется, и в её бледно-желтом проеме появляется заспанный Джин. Укутанный одеялом, уже с сигаретной пачкой в руках. Глаза — щелки, всё ещё не проснулся. — А ты хули не спишь? — Юнги и Тэхён говорят хором, после чего заходятся в хохоте. — Слышал, как вы расхищаете мои запасы и устраиваете чаепитие в четыре утра. Потом уже не смог уснуть. — Джин закрывает за собой дверь, проходя на террасу. Он немного жалеет, что не пошёл с ними сразу. Столько всего мог нового узнать. Для него Тэхён — крепко любимый младший братишка, но экземпляр загадочный. Подбирай к нему ключи, всё равно не подберешь. Лишь в редкий раз сам что-нибудь, да выболтает. Как, например, сегодня ночью. Вдали, на озере, стелется фиолетовый туман. Светает. Сейчас, должно быть, часов шесть утра. — Чувствуете запах? На завтрак будет пюре из брокколи… Пюре из брокколи Тэхён терпеть не может.

***

Рядом с прошлогодней и бесцветной травой начинает пробиваться ковёр новой — свежей, зелёной. Саюри увлечено на глаз пытается измерить длину коротеньких травинок, вылезших из земли. Нет, чтобы одну оторвать и приложить к ней линейку, так она припала щекой к земле и глазеет на траву. «Рвать новенькую» ей жалко. Воздух теплеет. Чхондон готов к приходу весны. А она уже совсем-совсем скоро. Февраль домерзает свои последние мгновения. А вместе с весной придёт и день рождения Хару. И поскольку это событие совсем скоро, разговор сейчас вертится вокруг него. — Мама будет печь клубничный торт… она обещала привезти из города сливки и сделать настоящий крем! И клубнику! Там она продаётся! Хорошо, что у нас есть миксер! — Саюри без умолку трындит про день рождения старшей, будто про свой собственный. Недавно у малышки выпал передний зуб, из-за чего она забавно шепелявит, — А ты знал, что мама назвала Хару «Хару» потому что она родилась весной? А вот если бы родилась на денёчек раньше… то и звали бы ее по другому… Саюри засыпает Чонгука всевозможными новостями и фактами, приуроченными к Хару, а он мысленно записывает. Они коротают вечер в чонгуковом дворе, играя с Бамом. Носиться с фрисби Саюри наскучило, и она принялась за изучение травы. Только даже это сделать без разговоров не может. Чонгук и Хару же сидят чуть поодаль, на груде досок, что осталась с постройки «форта» с другой стороны дома. Чонгук то и дело бросает Баму палку, а пёс ее тут же приносит. Игра эта невольно навевает воспоминания о белоснежном щенке по имени «Лаки», который некогда был у Хару. На душе становится как-то погано. Забрать его из Тэгу Хару не успела. — А мой день рождения в мае… Ты, выходит, старше. — Улыбается Чонгук, а потом щурится и хитро протягивает, — Ну-у-у-у-у-на… — За что тут же получает подзатыльник и строгий взгляд. — Не смей! Назовешь меня «нуной» ещё раз, получишь в челюсть. — Угрожает Хару. Предстоящий день рождения её не радует. Ей исполнится семнадцать. Прекрасный возраст… Но от этого почему-то не радостно. Юность у них получается какой-то тягостной. Омрачённой войной. — Посмеешь испортить такое красивое личико? — Тут же начинает кривляться Чонгук. Делает милые рожицы, надувает губы и хлопает огромными глазами, отчего у суровой Хару подрагивает уголок рта. — Не бей Чонгука, Хару! Ты ведь и правда старше, значит, он может называть тебя «нуной»! — Вмешивается Саюри. Хару лишь закатывает глаза: от вечного присутствия поблизости Саюри она немного устала. Сейчас Хару бы лучше постреляла на их с Чонгуком опушке, в импровизированном тире. Прознав про это их совместное увлечение, отец Гука так обрадовался, что выдал им несколько магазинов и кучу патронов для «тренировок». Радовался, что сын зря времени не теряет — готовится к армии. Это не особо радовало Хару. Иногда ей казалось, что капитан Чон слишком давил на Чонгука тем, что всё решил за него. Но благодаря его поддержке и ресурсам, она неплохо так научилась стрелять. Не без помощи Гука, конечно. Стрельба стала её отдушиной. Днём после уроков она оказывалась в очередной гонке с Тэхёном и его прихвостнями, а вечером всаживала всю обойму в импровизированные мишени и деревья. Неплохое развлечение для Чхондона. Пистолета Хару уже не страшилась, он стал продолжением её руки. Да и в цель она попадала уже гораздо лучше, чем в тот первый раз. Вот и сегодня она бы с радостью постреляла. Только лес, тишина вокруг, пистолет, успокаивающий запах хвои и металла, и Гук. Рядом. Но стоило Хару на плечи накинуть пальто, как за ней увязалась Саюри… а стрелять в присутствии ребенка — отнюдь не лучшая идея. И тогда Саюри сама её потащила к Чонгуку «поиграть с собачкой». И все планы пошли под откос. — Что планируешь делать? — Спрашивает Чонгук, глядя на её профиль. Хару чувствует, что взгляд его скользит по её шее. Шее, которую она недели две замазывала тоналкой, а когда оставленный Тэхёном засос побледнел и почти исчез, это делать перестала. Хару знает, что там уже ничего нет, но всё равно неосознанно ежится, втягивает шею в ворот пальто. — Планирую что? А Чонгук всё же заметил. Заметил то, что скрыть тоналкой особенно при дрянном свете ванной комнаты не удавалось полностью бесследно. Он сразу смекнул, что к чему. Как и понял, что что-то в тот день, день всех влюбленных, между Хару и Тэхёном что-то произошло. Только в душу не лез. Знал, что бесполезно. — Ну, на день рождения. — Ну… поедим торт… посмотрим что-нибудь… после того, как пробежим спринт… — Мрачно добавляет Хару. Она не хочет строить особые планы на этот день. Хару вообще не любит строить планы, ведь зачастую, они рушатся. Чонгук напрягается. Внутри он начинает злиться только от одной мысли о Тэхёне. И о том, как в последнее время он измывается над более слабыми. Такими, какими когда-то были он и Чимин. Он не очень-то понимает, зачем они играют в эту глупую игру с догонялками. Зачем носятся как чекутые по всему городу от него и его своры. Только таблетки приходится глотать в двойней дозе, потому что стандартная уже не спасает от болей. Рёбра ещё не восстановились после радушного приёма в яме. А бег им на пользу совсем не шёл. Но Чонгук старался не задавать много лишних вопросов. Просто принял эти правила как плату за то, чтобы побыть с Хару рядом. Поэтому всякий раз когда звенел последний звонок, они срывались с мест, уже собранные и неслись прочь из школы. И оглядываться не нужно было, чтобы знать, что за спинами шуршат шакальские кеды. Тэхён и два его дружка устраивали им забег по всему Чхондону. Одно хорошо: Чонгук к такому был привит. Хорошо научился убегать, хитрить, находить лазейки. И потому и Хару было легко: он всегда тянул её за руку и двигался интуитивно, каждый раз обдуривая свору на инжектор территории. А они, в отличии от Хару и того же Чонгука, жилой квартал как свои пять пальцев знают. Да и надёжней было с Чонгуком: он то подхватит, то свернёт куда нужно, то освободит ткань пальто, налетевшую на тончайший гвоздь, то поднимет, когда споткнёшься. Зато потом весь оставшийся день их. Иногда они, отдышавшись и приведя себя в человеческий вид, направлялись в булочную, где брали пуноппаны. Тесто крошилась в замёрзших руках, заварной крем пачкал губы. Пару рыб они всегда приносили и для Саюри. Иногда брели в «тир», на лесную поляну, и тренировались в стрельбе. Потом делали домашку, а освободившись, что-нибудь смотрели на стареньком ноутбуке. Хару любила криминальные триллеры, а Чонгук — мелодрамы, а порой ужасы. Чудесным образом, они мешали жанры между собой. Время, поведённое вместе, каждой его секундой было волшебным. И ради этого Чонгук пролежал бы и сто спринтов. — Что между вами произошло? — Твердо, но в то же время осторожно спрашивает Гук. Вопрос этот давно рвался наружу. Зрел, зрел, и наконец, пророс. Чонгук смотрит куда-то за горизонт, на кромку далеких едва-едва зеленеющих деревьев. Он давно перестал бросать палку, держит её в руках, пока Бам весело скачет рядом, тыкаясь мордой в руки хозяина, прося о продолжении игры. Но хозяин не реагирует. Хару молчит. Думает. Взвешивает. Чонгук уже теряет всякую надежду получить ответ. От безысходности вскакивает с места, швыряет палку так далеко и высоко, что она перелетает через забор, и обрадовавшийся Бам всё равно за ней бежит. Цепь не дает перепрыгнуть изгородь, лязгает, и пес требовательно гавкает. Перестарался. А Хару всё же внезапно безрадостным и тихим голосом отвечает, — — Потому что однажды я сделала кое-что очень-очень плохое. Я его подвела.

***

Со стороны эта картинка может показаться настоящей идиллией: юная девушка и юноша, между которыми, вероятно, успели завязаться романтические чувства. У ног радостно вьётся пес. Поблизости играет младшая сестрёнка. Все четверо даже и не догадываются, что из-за изгородки, около стены леса за ними пристально следят тёмно-карие глаза. И даже пёс не может оповестить о незваном госте: к его визитам он уже привык, сдружился. Картинка такая чудная, что хоть на открытки клепай: почти семья. Тэхёну от неё тошно. Тошно и противно. Она вся такая беззаботная, счастливая. Правда, Тэхён не видит, улыбается ли сейчас Кан Хару или смеётся. Наверняка да. Она не имеет права смеяться. Не имеет права улыбаться. Вот так беззаботно наслаждаться блеклым солнцем и весенним теплом. Ещё Тэхён помнит, что у совсем скоро день рождения. Наверняка, будет торт и подарки. Веселье. Праздник в кругу семьи. То, чего у него никогда-никогда не будет. Ещё один повод для зависти. Кан Хару будет страдать. Но начнёт он не с неё. Начнёт с того, что ей дорого. По привычке бросает окурок прямо под ноги, тушит кроссовком. Бычков здесь уже скопилось порядком. Наследил. Забавно то, что ни разу он не попытался скрыть следы своего присутствия. Будто лесной невидимости хватало. Хотя, его легко бы опознали по этим самым бычкам. Иначе кому ещё толк топтаться тут, на отшибе, и торчать под окнами её спальни? Он последний раз бросает взгляд на задний двор дома Чонов, а затем уходит прочь, подальше от этой тошнотворной идиллии.

***

AWWOLNATION — Half Italian

В школе все разительно меняется. Тэхён больше не приближается в урочное, будто во время занятий и перемен Хару получает бонус неприкасаемости в виде Чонгука. Настоящая игра происходит после последнего звонка. Тэхён держится на расстоянии, разжимая тиски, в которых раньше держал Кан Хару. И она вновь может дышать, без страха быть загнанной в какой-нибудь угол. Никаких больше толчков, «ножичков», пинков, ожогов, ни-че-го. Зато всё это компенсирует в салках. Забеги порой бешенные, до звёздочек перед глазами, до хрипоты в легких, до головокружения. Бегают они так, будто от этого зависит их жизнь. Хотя, может и правда зависит. Шакалы им в беге не уступают, хоть и частенько остаются ни с чем. От этого только сильнее бесятся. Тэхён потом срывается в школе на других. Если раньше он по большей части охотился на Кан Хару, то теперь же под раздачу попадают все, кого он считает убогими: слабые и жалкие. Будто кто-то просто запретил к Хару прикасаться, и потому теперь вместо неё вдвое больше огребали все остальные. Таких ребят было искренне жаль. Мин тоже взбесился. И вдвоём они творили черт-те что. Джин безразлично наблюдал, и кажется, был занят чем-то своим. Например, Бён Чхоль, он же «свинтус», сейчас вот сидит, зажатый им и Мином с двух сторон, совсем бледный от страха в окружении своих мучителей. Чхоль хоть и больше их раза в два, всё равно их боится. Как большой ребенок. Удивительно, какую огромную роль играет воля: сломай её, и даже самый крупный, сильный, смелый человек вмиг становится жалким. Волю Бён Чхоля давно сломили. Хару в паре столов от них нехотя жуёт обед, а когда наблюдает открывшуюся картину, аппетит и вовсе пропадает: Тэхён мешает в одной тарелке и первое, и второе, и скудный десерт в виде шоколадного пудинга, который, впрочем, на вес золота. Такие в школе начали давать совсем недавно. Как и совсем недавно появившиеся в булочной пуннопаны. Мерзкую кашу он самолётиком отправляет на ложке в рот пухлого мальчишки. А тот, как рыба, послушно открывает рот и, морщась, съедает. Выбора нет: правая его рука в цепких руках Юнги, который в случае неповиновения жмёт на костяшки. Забаву Тэхён и Юнги считают дико смешной и веселой, но зрелище же это скорее грустное, чем веселое… И рядом даже Джина нет, который хотя бы изредка раздаёт подзатыльники обоим. Джин вообще в последнее время резко переминался: будто стал другим человеком, оброс другими заботами. Вероятно, увлечён подготовкой к экзаменам, бегает по учителям и дополнительным. Хару знает, что сдать экзамены Джин хочет на высокий балл. Вот бы и его дружки так же повзрослели — мечтала Хару. Смотреть на эту игру становится невыносимо, и Хару тупит взгляд, опуская палочку с кимчи обратно в тарелку. — Ублюдки. — Злобно рычит Чонгук. Обычно тёплые глаза искрят угрозой и ненавистью, которую Хару видит в последнее время чаще. Непривычно. Необычно. Хочется поёжиться. — Вся столовая смотрит, и неужели никто не может дать им отпор?! — Глупо выходить против них в одиночку. — Мямлит Хару. Она знает: один в поле не воин. — Я же говорю, — Закипает Чонгук, не отрывая глаз от Бён Чхоля и Тэхёна, кормящего первого с ложки, — Смотрит вся столовая. Все могут выступить против. Могут, но не хотят… Их всего двое. Против человек двухста… И это не считая тех, кто не обедает. — Они боятся, Чонгук… — Говорит Хару, и даже для неё самой слова звучат так, будто она оправдывается. Глупо и совсем по-детски. Чонгук едва сдерживает порыв подняться с места и окунуть двух этих выродков в их подносы с едой, чтобы поделом было. Но себя приходится контролировать: Чонгук встречает взгляд, который точно говорит: «Ты ведь обещал». А он и правда обещал. Не вмешиваться и не нарываться. Обещал, пока Хару слёзно просила после очередного кошмара, когда проснулась посреди ночи у него на плече в слезах. Что ей тогда приснилось, она так и не рассказала, но Чонгук догадался, что снилась ей яма, судя по тому как она сонно упомянула несправедливость и кастет, который он всё ещё помнил. Чонгук так перепугался, видя ее слёзы, и чувствуя, как сильно она к нему прижимается, что был готов пообещать все что-угодно. Он зло глядит то на Мина, то на Тэхёна, к которому питает особую ненависть. Тяжёлую и тягучую, такую же, как некогда питал к своим врагам из далекого-далекого детства. Хару тоже огромными глазами бегает по троице, включающей и бедного Бён Чхоля. Глаза цвета патоки этот взгляд перехватывают. И отрываясь от своего занятия, Тэхён, ухмыляясь, поднимает ладонь и перебирает пальцами, как бы говоря: «приветик». С мерзкой такой ухмылочкой. И Чонгук даже белеет от злости. — Как думаешь, почему он резко от тебя отцепился? В последнее время мы только бегаем. — Скрепя зубами, спрашивает Чонгук. Хару и самой хотелось бы знать. — Не знаю. Возможно, нуждается в новых эмоциях, а старые игрушки поднадоели. Нашёл себе новых. Ты не рад? — Нет. — Цедит Гук. В душе Чонгук знает: всё это безразличие деланное, показушное, и на самом деле Тэхён что-то задумал. Чонгук такое нутром чует. Знает таких, как он. Оставалось только гадать, когда нападет. Хару тоже в глубине душе это знала. И что-то подсказывало: в этот раз удар будет сильным.

***

Хару и Чонгук — не единственные наблюдатели происходящего шоу. Пол столовой смотрит исподтишка, исподлобья, другая половина игнорирует, будто напрочь не видит. Но Чон Хосок ни к тем, ни к другим не относится. Он смотрит прямо. Прямо в дикие глаза Юнги. Обычно они безжизненные, безучастные, а в моменты, как этот, горят чем-то диким. Иногда их взгляды пересекаются. Хосок вот уже неделю наблюдает за выходками «шакалов», которые в последнее время стали особо жестокими. Смотрит и молчит. Этакий безмолвный свидетель, как и все остальные. Но сейчас терпению приходит конец. На нем сегодня желтая футболка. Совсем не по форме. Такая же желтая, как и конверсы. Юнги следит, как мелькают на его ногах звезды. Отсчитывает взглядом шаги. Хосок улыбается, как ни в чем ни бывало, треплет волосы. Подходит вплотную к столу и мило здоровается с Тэхеном и Юнги. А затем обращается к Бен Чхолю, будто тот — его лучший друг. — Эй, Бён Чхоль, не хочешь присоединиться к нам? У нас свободное место, к тому же, надо бы обсудить проект по биологии. Ты в ней лучший, и без тебя нам не обойтись. Вы ведь не против, ребят? — Хосок — сама непосредственность. Это он умеет: делать вид, будто ничего не видит. — Но а как же обед? Свинтус ещё не доел. — Тэхен косится на месиво из молочной рисовой каши, кимчи, кусочков кимпаба, компота и шоколадного пудинга. — Да… не будет же он голодным. — Насмешливо вторит Юнги. Его глаза хитро сужаются. Как бы говорят: «Отверг меня? Теперь посмотри, как я схожу с ума». — Мы взяли для Бен Чхоля еду. Там все остывает. — Хосок тычет большим пальцем себе за спину. Он подыгрывает этим двоим в их маленьком спектакле, пока жертва с проблеском надежды на него глядит, как на героя, который его вот-вот вызволит. За спиной Хосока, на столе, за которым он с друзьями сидит, и правда пустует свободное место и поднос с едой. «Надо же, какой предусмотрительный» — от безвыходности Юнги почти скалится. — Ну иди. — Протягивает он, будто ему уже и плевать. Хлопает Бёна по плечу, отчего тот смешно дёргается, а потом подрывается и устремляется к своему спасителю за спину. Выглядит это крайне забавно: он шире Хосока раза в два, но пытается за ним спрятаться. — Пойдём, Чхоль. — Подбадривающе улыбается Хосок, уводя несчастного прочь от Тэхена и Юнги. Напоследок, он чуть поворачивает голову, бросая кинжальный взгляд на Юнги. Острее, чем все ножи в его коллекции. В нем Мин безошибочно читает укор, перемешавшийся с угрозой, стынувший всем вопрос: «Ты что творишь?!». А затем эти двое удаляются к компании хосоковых друзей, что все это время за храбростью своего «лидера» следила, затаив дыхание. — Нахера ты его отпустил? Он ведь и правда ещё не доел свою порцию… — Тэхен сверлит спины этих двоих тяжёлым взглядом, скрещивает руки на груди, — Я хотел посмотреть, сблюеёт ли он. — Тебе не кажется, что раз даже клоун подошёл, то это уже слишком? Мы, кажется, перегибаем. — Констатирует Юнги. Он же, наоборот, доволен. Его план сработал: любыми способами обратить на себя внимание Чона. И вот, его солнце, наконец, выглянуло одиноким лучиком из-за облаков. И какая разница каким способом он этого добился? У Юнги была настоящая ломка по свету. Юнги изголодался. А сейчас же может смаковать эту кроху внимания, которым его одарили. — Слишком? Это даже и не половина от того, что можно было бы сделать. Ты размяк. — Фыркает Тэхен. На хёна он злится. Возвращается к своему обеду без всякого настроения и аппетита.

***

Rockettothesky — Grizzly Man

В ладони тычется прошлолетний купырь, и пальто цепляется посохший чертополох. Теперь они будут пахнуть не только металлом, но и чем-то лесным. Все полы в только-только принесенных ветрами семенах и молодых почках. Лес оживает, совсем скоро прорастет и начинает говорить. Говорить капелью, голосами сотен птиц, шелестом веток, шуршанием жухлой травы. Лес разговаривает и оживает прямо под подошвами, гладит по волосам ветром, дышит вместе со своими гостями. Хару это слышит и чувствует. В лесу ей спокойней всего. Наверное, от того прогулки тут — особенно дороги сердцу. Они бредут с Чонгуком вдоль узкой тропинки, куда глаза глядят. В общем-то, они ошиваются рядом с тиром, решив немного размяться после стрельбы. Ноги и руки как деревянные. Всё-таки, пистолет, из которого они стреляют, хоть и легкий, держать его на протяжении часа в вытянутых руках трудно. Оба вязнут в своих мыслях, за последние дни их скопилось не мало: салки, заканчивающиеся лазейки и маршруты, подступающий и дышащий в затылок день рождения, скорый выпуск и экзамены, армия, Тэхён, дрожащий от страха Бён Чхоль… кажется даже, что если бы мысли были видимыми, то можно было увидеть следующую картинку: они путающимися кружевами скачут от одной макушки к другой, переплетаются и танцую вальс. Хару и Чонгук даже и не подозревают, как похоже мыслят. — В следующий раз можно будет побежать через лес. Этой тропой. — Констатирует Чонгук. — Все городские пути они уже знают. В прошлый раз мы и вовсе чуть не попались. А эта топа виляет и быстро выбьет их из сил. — Если бы не там доска, которая оказалась неустойчивой. — Хару чертыхается. У неё есть феноменальная способность спотыкаться обо всё на свете. О неустойчивые доски и даже сейчас — о корни деревьев. Наверное, эта тропка — не такая уж хорошая идея. Чонгук уже привычно ловит её за рукав пальто. — Дело не только в досках… у меня чувство такое, будто… это же их территория. Они бы давно могли нас догнать, если бы захотели. Значит, дают нам фору. Вопрос только: зачем? — Чонгука давно грызут эти вопросы. Грызут в школе во время уроков, и грызут по ночам. Особенно тем, которые он проводит один, глазея в потолок, что ночью становится голубоватым. В те, у которых Хару нет кошмаров, и она остаётся спать под стаей бумажных журавлей, охраняющих ее сон. — Я думаю, нам просто везет. Боюсь только, что скоро везение закончится. Одно дело — бегать от одного Тэхёна, другое — от его шакалов. Чонгук давно заметил, что с Тэхёном что-то не так. Он часто отстаёт с таким видом, будто вот-вот свалится на землю, и в преследователях остаются только двое: Юнги и Джин. Чонгук и то с треснувшими ребрами куда резвее одного, казалось бы, здорового Тэхёна. — Он чем-то болеет? — Такая догадка Чонгуку тоже давно закрадывалась. — Ага. — Догадка оказывается верной. — Астмой. Чонгук на мгновение замирает. Сам не знает почему. Наверное, факт его слегка удивляет. Или чтобы посмаковать некое злорадство, которое он сам пока не может разгадать. Темные чувства ему чужды. Переломанные ребра в противовес астме. Больше таким ущербным, как он считал себя раньше, Чонгук не чувствует. И даже шаг становится бодрее, и рука больше сама не лезет в карман куртки за двойной дозой викадина. Справится и без него. Чонгук скользит рукой по засохшим веточкам, скелетным кустам, смахивая в стороны их иссохшие отростки и семечки. — Слушай, я все никак не выброшу из головы… твои слова о том, что ты его подвела когда-то. Могу я услышать… предысторию? — Чонгук долго набирался смелости, и наконец, вдохнув, будто перед прыжком под воду, спросил. Хару жует губы до клюквенной кашицы, перемешанной с кровью. Собственные шаги становятся легче, будто она медленно выцветает из этого мира — за плечи тянет прошлое. Говорить о прошлом она не любит. — Нечего особо-то и рассказывать. Мы оба из Тэгу. Столкнулись случайно, когда были маленькими. Дружили. Лазили везде, совали носы, куда не попадя. Наткнулись однажды на… — Голос внезапно дергается, дрожит хрустально. А Чонгук весь — слух. Впитывает каждое слово жадно, каждую деталь и интонацию пытаясь запомнить. Потом проанализирует. — Склад. Старый склад, который, как мы думали, пустой. Оказалось, что нет. Набрели на вражеских солдат. Меня они отпустили, а с Тэхеном не знаю, что делали. — Хранимая годами и тягостная правда льется изнутри, как весенний ручей. Легко и беспрепятственно. Может, пришло ее время вырваться наружу. Может, потому что Чонгук ценой собственных ребер заслуживает знать. — Потом нас эвакуировали в Чхондон, а в Тэгу начались военные действия. Я пыталась с ним поговорить и выяснить все, но бесполезно. Конец истории. Хару вновь делается видимой: прошлое отступает, шаг тяжелеет, за пальто по-прежнему цепляется старый чертополох и репейник. Мир обретает прежние краски, прилетевшие стрижи продолжают свои песни. Чонгук переваривает. Молчит. — Наверное, с ним сделали что-то ужасное. Раз он ведет себя так. — Он хлюпает носом, теряясь в умозаключениях и догадках. — Но все равно это не оправдывает его ублюдочного поведения. — Ублюдками не рождаются, ими становятся. — Вдруг говорит Хару. отдергивает себя сразу же — неужели и правда его пытается оправдать? — Ими можно и не становиться. — Отрезает Чонгук. Он вдруг замирает прямо на узкой тропе, и Хару от неожиданности врезается в его спину. Думает, что снова запнулась, потому что две ноги левые. — Ай. Ты чего? Чонгук не двигается. Глядит сквозь хлипкую стену леса на железные пути. Хару ничего необычного там не видит, но стоит приглядеться и все становится ясно. Ясно, что зацепило внимание Чонгука: тоннель, поросший мхом и уходящий в небольшой холм. Тоннель, который со стороны леса почти и не видно, и в котором можно скрыться от погони, например. Тоннель, который им подарил певчий и просыпающийся лес. Будто он сочувственно слушал их тихие разговоры и безмолвные мысли, понимал, охал, проникался, а потом сам решил помочь. — Кажется, я нашел новую лазейку. — Констатирует Чонгук.

***

День семнадцатилетия наступает стремительно быстро. Быстрее, чем Хару успевает это понять. Последние дни февраля летят с бешеной скоростью, наверняка потому что Хару и Чонгук и сами летят на такой же скорости. Двигаются в два раза быстрее, чем обычно, опережая дни и ночи. Устраивают гонки вовсе не с Тэхёном и его дружками, а с самой жизнью. Этот же день, первый день весны, удивительно спокоен. Его ход замирает, часы мироздания будто ломаются всего одним винтиком, и время замедляет ход. Все и всё вязнут в густом тумане бытия. Никаких происшествий. Вообще никаких. В-о-о-б-щ-е. Хару спокойно приходит в школу, спокойно ходит на уроки с Чонгуком, смеется над его шутками, спокойно получает поздравления от одноклассников (Хосок принес ей кексы, которые пекла его мама, без начинки, ибо для ягод ещё рано, а покупные в Чхондон не возят, но всё равно наверняка вкусные!), и даже учитель Ли не делает ни одного замечания (наверное, в качестве подарка). Самый главный достаётся от Тэхёна: сегодня его нет в школе. Юнги и Джин тоже все в своих заботах, ходят тихие и смурные. На уроках утыкались в книги, на переменках шушукались. Никаких толчков и пинков в коридоре, никаких надетых на головы тарелок с супом, никаких игр в собачку с чьей-нибудь сумкой, вместо мяча. Ни-че-го. Но Хару не верит в чудеса. И не верит, что сегодня удача на её стороне. Дурное предчувствие жвачкой приклеилось к ней и никак не отлипало. И чем ближе стрелка часов бежит к часу конца уроков, тем больше это липкое предчувствие растёт. Гук видит, как напряжена Хару, и даже самые дурацкие шутки никак не спасают ситуацию. Вся надежда на торт, что уже наверняка ждёт Хару в холодильнике. Гук надеется, что отведав его, Хару повеселеет и поймет: беспокоиться не о чем. Если бы только он знал, как ошибался. А вот Хару предчувствие не подводит. Никогда. К концу уроков они сомневаются: бежать или не бежать? Действует ли сегодня закон салок, раз Тэхёна нет? Сделает ли Тэхён им сегодня поблажку? Или уже отдал приказ своим шавкам о новой погоне? В голову Хару даже закрадываются мысль о том, что он помнит про день рождения подружки детства, и может, даже сжалится: ослабит хватку. Но такие мысли, как правило, всегда ошибочны. Надейся на лучшее, готовься к худшему. И потому по звонку хватает руку Чонгука и пулей вылетает из класса. К таким исчезновениям уже привыкли все: и учителя и одноклассники. По обыкновению друзья даже не смотрят, бегут ли за ними шакалы. А они, как ни странно, не бегут. Понимает это Хару лишь когда они несутся по коридору первого этажа: никаких шагов за спиной, никаких выкриков, там никого. Сердце противно ёкает: что-то не так. Что-то точно не так. Но останавливаться бежать нельзя. Никак нельзя. Рука сжимает тёплую руку Чонгука. Хару даже кажется, что через ладони соединяются их сердца, и те бьются в унисон. Так спокойней, не страшно. По обыкновению, они летят к запасной двери с торца школы. Сердце противно ёкает. Прямо около двери, прислонившись к косяку, стоит Джин. Руки скрещены на груди, вместо привычного пальто сумасшедшая куртка рыжего цвета с заклепками и разными надписями, нанесёнными баллончиками. Давно Хару её не видела. Фирменная куртка шакалов. Видимо, пальто своё марать не хотел. Оправдывая предчувствие девушки, сзади появляется и второй: в просвете коридора маячит ментоловая макушка, слышится тихий гиений смех. Их загнали в чёртову ловушку. — Расслабились, да? — Спрашивает Юнги, подходя всё ближе. Расслабилась. Постепенно кусочки собираются в один пазл: всю последнюю неделю они давали им с Чонугком чуть ли не по десять минут форы, позволяли ускользнуть почти незамеченными… а на самом деле наблюдали. Наблюдали куда побегут подопытные крыски. В последнее время они исчезали именно через запасной выход, который, как все думали, был закрыт. — И что теперь? Вы нас зажали. Изобьете? — Напрямую спрашивает Чонгук. Хару чувствует, как его волнами искажает сдерживаемый до этой минуты гнев. Сердца ведь соединены, а значит, и её сердце перенимает часть этого гнева. — Непременно. — Подтверждает Юнги. Он показательно хрустит пальцами и шеей, — Но сначала разомнемся? — А третий где? — Огрызается Чонгук. То, что Тэхёна сегодня нет, даже он считает подозрительным, — Послал шавок выполнять всю грязную работу за него, а сам прохлаждается? — Не твоё собачье дело, где он. — Хмыкает Юнги. На этих словах он как-то престранно и загадочно ухмыляется. На недоумение Хару и Чонгука Джин отвечает одним лишь словом, спокойным и ровным, даже каким-то уставшим, но не сулящим ничего хорошо, — — Бегите.

***

Хару не успевает сообразить, зато успевают сработать ноги: они уже сами приучились бежать, когда надо. Да и Чонгук не медлит: тянет Хару вправо, в пустующий класс информатики, быстро тащит её мимо столов, на которые водружены плоские компьютеры, дергает ручку окна, открывая его настежь. Сильные руки подхватывают её за талию и поднимают на поддонник, пропихивая прочь. Она спрыгивает на тёплую землю и боковым зрением видит, что Джин уже вырвался на улицу через запасной выход, следом за ним и Юнги. Хару знает, что надо бежать, не дожидаясь Чонгука. Он, впрочем и не отстаёт, нагоняет её сразу же. Мозг не соображает ясно, мысли путаются, там столько вопросов, попыток предугадать план шакалов. Они оба теряются с курса, кипящий мозг не успевает придумать новый план, и потому привычно бегут в сторону пролеска. Там знакомые виляющие тропы, сложные для шакалов, там поющий лес, скрывающий с чужих глаз. Сердце бешено бьется, в голове бьющая молотом мысль: «Сейчас навстречу выбежит Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён». Все это ведь было неспроста. Неспроста шакалы неделю всё равно что не бегали, бегали нехотя, бросали добычу на полпути. Они что-то продумывали, пронюхивали, строили. Ещё немного и слева появится склон, по которому они взберутся и увидят холм, проскользнут в скрытый глазу тоннель. Хару вспышкой думает о том, что шакалы могут знать и про тоннель, что бежать нужно другим путём, но Чонгук, по ходу, соображает сейчас так же неважно, как и Хару. Да и времени бежать другим путем нет, тоннель, всё-таки их ещё не подводил. Они пересекают небольшую дистанцию между лесом и путями, скрытыми в прошлогодней высокой траве, и ныряют во тьму прохода, выдолбленного в скале. Бежать не перестают, предчувствие подсказывает, что в этот раз эти выродки погоню не прекратят. Оба уже запыхались, Хару и вовсе выбилась из сил. В тоннеле она обычно могла передохнуть, успокоить кровь, шумящую в висках, привести в норму дыхание и дать мышцам долгожданный отдых. Чонгук делал тоже самое, только плюсом ещё и закидывал белую таблетку мощного обезболивающего в рот. Сейчас такой возможности у них двоих нет. В тоннеле сыро и холодно, от стен эхом отражается стук капель воды, что стекает с потолка. Они оба бегут на свет в конце, как мотыльки на огонь. Глаза слезятся. Легкие взрываются. Хару камнем хочется упасть на щебень, шуршащий под ногами, но Чонгук не позволяет: останавливаться нельзя. А затем Хару запинается. О что-то мягкое и, кажется, даже тёплое. Взвизгивает и падает, так и не преодолев препятствие. И если бы не Чонгук, держащий за руку, то девушка бы точно рухнула на землю плашмя, лицом в щебень. А так, она просто опускается на колени, виснет на Чонгуковой руке. Другая упирается в землю. В щебенку. Он мокрый… но не холодный. Скорее наоборот — тёплый. Хару вытирает обшарпанную ладонь о подол платья, пытается разглядеть обо что она всё-таки запнулась… и кричит. Когда глаза адаптируются к полутьме, она отчётливо видит: щебень мокрый вовсе не от талого снега, а от крови, которой теперь окрашена не только её ладонь, но подол светлого платьица. А препятствием оказывается тёмной-коричневое тело пса, с которым они привыкли играть на заднем дворе Чонгука. Это, безошибочно, Бам. До Чонгука доходит не сразу, он пару секунд тупо смотрит вниз на Хару, ждет пока она поднимается, разглядывает и то, что послужило помехой. Секунды будто превращаются в вечность. Время за сегодняшний день так и не починило свои часы, не запустила в ход мироздание: тут и там помехи. Пока Хару глотает удушливые слезы и дрожит от шока, Чонгук впадает в ступор. Оба забывают про то, что за ними была какая-то погоня, забывают про двух шакалов, дышащих в затылки, про бег. Да и ни к чему это: никто за ними не бежит. Никаких шагов и тяжелого дыхания: шакалы бросили погоню. А затем до Чонгука доходит. Он склоняется над телом, свернутым калачиком, зависает, в неверии глядит на мертвого пса. Хару видит, как губы его чуть подрагивают, обрамлённые светом. Слышит, как выбивается из лёгких дыхание, будто невидимый кулак ударил его прямиком в грудь. Рука в её руке тут же обмякает, слабеет, холодеет. Он всё шёпотом повторяет «нет, нет, нет, держись, дружок», не без труда сгребает пса в охапку и на подкосившихся ногах несёт его на свет. Хару поспевает следом. В сердце загорается надежда на то, что пес просто ранен, что он ещё жив и они могут что-нибудь сделать. Но на свету, у входа в тоннель, становится понятно, что сделать ничего нельзя: артерии в области шеи перерезаны, а пес уже давно бездыханный. Пасть раскрыта, глаза закатились так, что одни белки видны. Хару не выдерживает этого зрелища, отворачивается. И горячие слезы брызжут из глаз. Текут по щекам быстрыми ручьями. Хару пытается заглотить ртом воздух, но никак не может: в легких словно бы вакуум, который никак не заполнить. Чонгук опускает Бама на землю, опускается на колени рядом с ним, и судя по всхлипам, плачет. Сдерживается, но поскуливания прорываются наружу из глубин. Только уже не Бама, а его собственные. Хару не знает, что сделать, куда себя деть, но затем опускается рядом с Чонгуком. Так и сидят долгие минуты: он, обхватив бездыханного Бама, она — обхватив его. Хару будет держать его столько, сколько понадобиться. Даже до поздней ночи тут просидит. Чонгук постепенно приходит в себя. Отпускает пса на землю. Всхлипы затихают. Сменяются шёпотом, горячим, пугающим шёпотом. Он вторит одно и то же: «Я убью его». Хару ничего не говорит: не смеет. Не имеет права его останавливать. Или о чем-то просить. Жалеть и выгораживать Тэхёна, что она и делала совершенно неосознанно, всё то время. Игры давно перестали быть детскими. Эта мысль не посетила ее ни в кабинете литературы, когда он шептал ей угрозы, ни в кабинете музыки, когда он кромсал ее платье ножом. Полностью понимает это Хару только сейчас. Её так же накрывает и мысль, что он всё помнит: помнит их общую собаку — белого пса по кличке «Лаки». Помнит, что она его с собой не забрала. Не смогла. Помнит, как полез в тот канализационный люк по её указке, чтобы достать оттуда щенка, скорее всего брошенного туда какими-нибудь хулиганами. И помнит, как ему досталось в тот вечер от отца. Тэхён всё из этого помнит, и видимо, и ей решил напомнить, забрав у неё то, что когда-то она не смогла сберечь. Сердце Кан Хару разбивается, когда она видит, как глаза некогда наполненные жизнерадостью и детской наивностью, вмиг взрослеют. Огонёк в них погас. Зато в самой Хару вспыхивает новый: в войну с Тэхёном они больше не играют. Воюют они по-настоящему. И теперь за Хару следующий шаг.

***