погасни
9 мая 2022 г., 08:57
Примечания:
ты больше мне никто, не друг и не враг,
ты был никем — ты стал никем, твоё имя — никак
Pavluchenko - погасни
Тэхён: twenty one pilots - Doubt
Daila - заживет
Tamer - Beautiful Crime
Хару:
Klergy with Valerie Broussard - Start A War
Byaginc - Take me under
Kim Kyunh Hee - Warriors Song
ТэРу: Young Summer - Take Me Out Radioactive - Koda
я злой до мозга костей.
чего мне не стоило бы делать, я сделаю.
то, что я хочу сберечь, я убью.
twenty one pilots — Fairly Local
где собака зарыта
Холодная вода быстро смывает с ладоней кровавые речки. Они опутывают кожные прожилки и линии судьбы. Судьба у Тэхёна и правда кровавая. В раковине образуется причудливый узор, который быстро утекает в слив раковины и дальше вниз по ржавым трубам. Тэхён непроницаемыми взглядом глядит, как стремительно очищаются его ладони. «Вот бы так же легко можно было очистить душу» — думает про себя Тэхён: встал под душ, повернул кран, и вода тут же смыла всю грязь, всю чернь и гниль, которыми она уже насквозь пропиталась. Взгляд скользит по ножу-бабочке, что он бросил на полочку зеркального шкафчика. Его он ещё не отматывал. Юнги-хёну не понравится, если на лезвии останется хоть пятнышко. Надо будет постараться. А затем он глядит на самого себя. Свет ванной комнаты хоть и тусклый, но разглядеть себя позволяет. Из грязного, покрытого пятнами зеркала, на Тэхёна глядит беспристрастный юноша с огромными, беспроглядными и… потухшими глазами. Они не выражают ничего: ни боли, ни смятения, ни сомнений, ни радости, ни сожаления. Пустые. И Тэхёна это пугает. Ведь на него глядит сама пустота. Его же глазами. Его пугает его собственное отражение, с безразличным видом отмывающее от собачьей крови руки. Тэхёна передёргивает. Всё внутри на мгновение начинает вопить: зачем он это сделал, для чего?! Мозг вновь и вновь на репите прокручивает момент последнего получаса. Выдаёт шаги холодно рассчитанного, упорядоченного плана. Тэхён знал, куда нужно бить, чтобы было больно. Тэхён точно знал, что бить нужно не по самой Кан Хару. А по тому, что ей дорого. Тэхёну нужно было, чтобы больно было вовсе не Хару. А Чонгуку. Чтобы погасла Кан Хару, нужно, чтобы погас он. И собака — не такая уж большая жертва по сравнению с жизнью человека. Ведь так? Тэхён пытается оправдать самого себя. Он долго вынашивал свой план. Он пришёл ему в голову ещё задолго до того, что юноша увидел той роковой ночью, когда Кан Хару перебегала дорожку между своим домом и соседским. Вовсе не когда он напился из-за того, что узнал её маленький грязный секрет, и увы, не смог вынести этой грязи. Не когда она спешила в чужую спальню. Произошло это гораздо раньше. Этот план Тэхён придумал той же ночью, когда увидел их с Чонгуком поцелуй, робкий, трепетный, невинный. Совсем не такой, какой получился у них с Хару. Придумал, когда услышал злобный лай собаки, что смотрела на него из темноты. Когда всё в душе рокотало и сотрясалось от ледяного гнева. «Пусть будет на всякий случай» — решил тогда Тэхён, не помня себя от злости. Каждый день после школы он заглядывал в маленький круглосуточный магазинчик и тащил куски мяса, упакованные в герметичную упаковку. Ненастоящее, накаченное всякой гадостью, но единственное, которое можно было раздобыть. Он проносил его в толстовке мимо простофили-продавца, который пробивал ему только газировку или пачку рамена. Так, для отвода глаз и успокоения чужой бдительности. Ну, или собственной совести, если она вообще у Тэхёна была. На запах мясо удивительно хорошо реагировал пес Чонов: тут же прекращал гавкать на всю округу, послушно шёл и с жадностью съедал всё, что дают. Тэхён всегда знал: «пес не покусает ту руку, что его кормит»; Животина быстро привыкла к лакомству, новому знакомому и разговорам по душам. Разговоры, конечно, всегда были односторонние, но пес научился слушаться и повиноваться бархатному голосу Тэхёна, а это главное. Ему Тэхён рассказывал всё: и плохое, и хорошее, всё, что только мог вспомнить, всё, что их связывало с Кан Хару и даже то, что она сделала. Тэхён знал, что это пёс унесет с собой в могилу. Поэтому проблем с тем, чтобы попасть на задний двор Чонов, отвязать цепь от будки и заставить добермана идти за собой, не возникло. Место задуманного тоже нашлось очень быстро. Тэхен давно понял, что его дурачат в собственной игре. Любимые крыска и заяц бесследно пропадают, стоит им выбраться из лесной низины на пути. Ни Джин, ни Юнги толком не понимали, как это происходило, пока Тэхен своими собственными глазами не увидел. Однажды он сделал вид, что его настиг очередной приступ, а сам же побежал не через лес, а вдоль него, по путям. И тогда все встало на свои места: со стороны леса казалось, будто эти двое исчезают в холме, а со стороны путей было видно, как они забегают в тоннель, что проходит сквозь холм. Настигать свою добычу он тогда не стал, решив припасти этот козырь на особый случай. Поручить Юнги и Джину гнать их обычным путём, через лес, тоже не составило труда. Правда, весь план им он раскрывать не стал. Просто попросил хёнов об одолжении. И те согласились. «Что собираешься делать?» — Спросил тогда Джин, почти отцовским нутром чуя неладное. Чуйка у него отменная. «Кое-что» — Тогда кратко ответил Тэхен. И конец дискуссиям. Оставалось только каким-то образом свалить с уроков, чтобы подготовить так называемый «сюрприз» заранее. Впрочем, с этим тоже проблем не возникло: Тэхён просто сказал воспитателям, что чувствует себя плохо. Оставалось самое сложное — сделать это — убить пса. В правильности этой идеи Тэхён был уверен, но несмотря на выстроенные убеждения, всё равно до конца не знал, сможет ли. Оказалось, смог. Одного не учёл — давно захороненная совесть воскресла из мертвых, и теперь, кажется, мучила его.***
Всё, что происходит часом ранее, происходит будто в леденящем тумане: температура воздуха опускается в минус, хоть по прогнозу и тепло. Первый день весны. Её день. Так почему же так холодно? Даже звенья металлической цепи обжигают пальцы своим холодом. Пес визиту нового друга рад: бодро виляет коротким хвостиком, приветственно лая. Тэхён знает, что Чоны военные, и на казённом внедорожнике уезжают на работу черт знают куда… зависают там неделями, оставляя отпрыска одного. Вот и сейчас внешний двор пустует, никакой машины, и стало быть родаков Чонгука тоже дома нет. Пёс один верно и преданно караулит угодья далекого пустыря. Покидать их он не спешит, упирается лапами в землю, хоть Тэхён и тянет за цепь, но пес ни в какую. И тогда в ход идет мясо. В этот самый момент юноша и усваивает новый урок — даже самый преданный пес предаст за жратву, ты только помани, и он пойдет. Эта мысль заставляет Тэхёна горько ухмыльнуться — в этом мире хоть кто-нибудь знает о настоящей преданности, чёрт её дери?! По пути Тэхён даже перекидывается парой слов с псом. Ну, пёс-то, конечно, молчит. Бессвязный поток изречений и путаных мыслей. Пёс потом понимающе поскуливает. Кажется, в холодном бреду Тэхён даже просит прощения. Дорога до тоннеля смутная: ни то от шквала мыслей, ни то потому что глаза застилает пелена слез. Тэхён и не помнит. Всё проясняется уже на месте, когда они подходят к зияющей черноте огромной дыры в холму. Тэхён знает, что не сможет сделать это при свете дня. Точно струсит, бросит и нож, и пса и убежит. Убежит, как маленький мальчишка. Не ради этого он так долго вынашивал этот план. Отступить — значит сдаться. Он напоследок смотрит в глаза животного, которые почти человеческие. Понимающие, осознанные, добрые. Мерзлый кусок камня, что заменял сердце, болезненно сжимается. Надо же, Тэхён и забыл, на что похожа эта боль. «Так нужно» — говорит он ни то псу, ни то самому себе и шагает во мрак тоннеля. Там сыро и холодно. Совсем неподходящее место для того, чтобы отправиться на тот свет, но Тэхён верит, что жизнь вообще штука несправедливая и прерывается она внезапно, как раз в самых непритязательных местах. Сегодня ты жив, а завтра замучен и убит на каком-нибудь старом складе. Воспоминания превращаются в волну ярости, что тут же жаром обдаёт всё его существо. Сырой воздух тоннеля будто стремительно накаляется. Тэхёна знобит: из холода в жар. Тэхён даже опускается на землю, пока пёс вьётся рядом. Видимо, чувствует, что что-то не так. Дальше Тэхён мало что помнит: жарко стало настолько, что перед глазами потемнело. И темнота эта — вовсе не темнота тоннеля. Воздух липким слоем накрывает лицо, обволакивает легкие. Вода, стекающая по старым сводам, оглушает. Трясущиеся руки вгоняют в мягкую плоть лезвие, и скулёж пса тоже оглушает, почти разрывая барабанные перепонки. Конвульсии непонятно чьи: пса или свои собственные. Тело трясёт крупной дрожью. А потом слышен лишь стук собственного сердца. Как молотом в голову. Тэхён не помнит как выбрался. В чувства пришёл уже сидя на земле, прислонившись спиной к поросшей мхом наружной стене тоннеля. Прохладный ветер нежно коснулся разгоряченного лба, прогоняя жар, запутался в волосах, проскальзнул под рубашку. Тэхён не знает, сколько времени он так проводит: глубоко дыша, всматриваясь в бледно-серое небо. Затем взгляд все же опускается на руки. Ладони покрыты кровью, будто он опустил их в алую краску. Смотрит на них, будто руки не его, а какого-то другого человека — незнакомца. Иллюзия кажется ему настолько странной и реалистичной, что он яростно начинает вытирать их о ворс прорезавшейся молодой травы, пытаясь вернуть себе тактильные ощущениям, прочувствовать каждую жилку и каждый миллиметр кожи. Руки все-таки его. Реальность вновь втянула его обратно. Разум прояснился. Сердце успокоилось. Пора уходить. Скоро сюда явятся заяц и крыса. Будет странно, если они застанут его в крови и с ножом в другом конце тоннеля, предварительно наткнувшись на тело мертвого пса. Возвращается в приют Тэхен, не помня себя. Все вокруг — проплывающий пейзаж нарисованной картины. Какое-то неживое, ненастоящее, тысяча мазков. И даже стоя в ванной комнате детского дома и глядя на собственное отражение, Тэхен не ощущает собственного тела. И только холодная вода заставляет ощущать, что он все ещё жив. А не просто кукла из крови и плоти, но без души. Глядя в свои же глаза он делает вывод: душа у него все-таки есть. Просто давно погасла. А теперь гниет и разлагается. Иначе смог бы человек пойти на такое? Он напоминает себе, что во всем этом виновата Кан Хару. Кан Хару позволила другим много лет назад потушить его свет. А теперь он непременно должен сделать то же самое и с ней. Должен не просто заставить её погаснуть. Он должен её разорвать. В клочья.***
Все, что происходит после уроков, Хару кажется бредовым психоделическим сном: вот она отнимает до чёртиков холодные окровавленные руки Чонгука от бездыханного пса, вытирает его слезы такими же холодными ладонями, то, как молча они идут домой… Она — не чувствуя ног, он — неся на руках Бама. В мыслях мелькает улыбка Тэхёна, в голове эхом от черепа отражается его смех. А в сердце льдами стынет неверие — «как он мог?». Хару всё списывала на дерьмовое детство, тот проклятый случай на складе, трудный возраст, сиротскую жизнь, сложный характер, на что-угодно, но всё никак не могла принять одну простую истину: Тэхён — монстр. И причин для этого нет. Ни одна причина не может оправдать такого зверства. Внутри закипает злость на саму себя. На свою глупость. На идиотскую надежду: маленькую хрупкую бабочку, которой Тэхён рвал крылья из раза в раз, а она продолжала верить и приклеивать эти самые крылья обратно. Надеяться, на то, что он, возможно, её однажды простит. Изменится. Какой же идиоткой она была. Монстры не меняются. Но всё это вмиг становится не так важно, когда Хару украдкой обеспокоенно и с жалостью поглядывает на Чонгука: губы подрагивают, челюсти сжаты, на глазах пелена слепой ярости. Он сейчас совсем другой. Сломленный. И разъяренный. И самое худшее — то, что Хару совершенно не знает, как ему помочь. Адская карусель событий продолжает вращаться: вот они приходят на задний двор, вот Чонгук достаёт из маленького сарайчика лопату, вот ее металлическое полотно с характерным звуком входит в землю, вот они вдвоём стоят над углублением в земле и смотрят на Бама, которого Чонгук уложил на бок, той стороной шеи, что осталась цела, вверх. Теперь кажется, будто он просто спит. Смотреть на то, как его засыпает земля, выше ее сил, и Хару отворачивается, слышит лишь шорох земли и то, как Чонгук шмыгает носом. Взглядом она впивается в серое небо, в редких птиц, пролетающих мимо. Весна пришла. А Бам умер. Затем они ещё какое-то время стоят над свежим клочком земли, что заметно отличается от пробившегося зелёного покрова. Молчат. Оба чувствуют: так надо. А Хару даже и не верится, что на заднем дворе больше нет пса: что больше не звучит лай, не лязгает цепь, никто не вьётся у ног и радостно не виляет коротким хвостиком, прося покидать палку или мяч. На заднем дворе Чонов становится невероятно тихо. И пусто. А затем Хару понимает — пусто не только во дворе. Но и внутри пусто тоже.***
Гук ведет ее к себе в дом отмывать руки от крови и земли, глаза от слез. Кровавое пятно на платье они скрывают под пальто, и идут к Хару. Карусель вращается всё быстрее. И для Хару всё погружается в расплывчатый туман стробоскопа. Картинки — разбитые осколки, которые складываются в узоры. Струи холодной воды, смывающие кровь и землю с чонугковых рук в его пустом доме. Его посеревшее лицо. Попытки спрятать следы крови на одежде. Счастливые мама и Саюри с тортом с уже зажёнными свечами, быстрый подъем наверх по лестнице, испачканное платье сменяется лёгким голубым, клубничный высокий торт, покрытый толстым слоем сливочного крема, свечи, желание… (Хару так ничего и не загадала), еда, которая застревает поперёк горла, выдавленная улыбка Чонгука сквозь боль, радость Саюри и её громкий смех, новые рисунки-открытки с ней самой, мамой, старшей сестрой, Чонгуком и псом коричневого цвета. Хару смутно помнит, как на просьбу Саюри пойти с ним поиграть, Чонгук ответил: «Ему сегодня не здоровится. Его увезли к доктору». Саюри пообещала ему передать что-нибудь вкусное и нарисовать открытку с пожеланиями о скорейшем выздоровлении, совершенно позабыв, что псы не умеют читать. Всё это — просто безумный сон. Чонгук умело держит лицо, а она нет. Это потому что в отличие от неё, он понимает, что значит этот праздник для её мамы и Саюри, и как много сил они в него вложили. Чонгук не может их подвести. И потому Хару старается тоже. Если бы не он, она бы давно разревелась прямо за праздничным столом. Ведь разреветься хочется очень.***
Трещины. Тэхен насчитал двадцать пять маленьких трещин в побеленном потолке. К желтым пятнышкам он ещё не приступал. Интересно, откуда там появляются пятна? Такие, словно кто-то разбрызгивает из чашек чай. Тэхен не знает, сколько проходит времени. В голове копошатся мысли, шипят и шуршат в каждом углу, терзают. Интересно, что теперь будет? Заяц захочет отомстить? Не то, что бы ему есть какое-то дело до него… Но вот как теперь на Тэхёна будет смотреть Кан Хару? С ещё большим страхом? Или презрением? В какой-то момент Тэхен даёт слабину и жалеет. В какой-то момент он даже хочет, чтобы Кан Хару наконец не просто боялась его, а возненавидела. Где-то в глубине души она все ещё лелеяла надежду на возвращение того мальчика из своего детства. Но они оба знали, что он никогда не вернется. И Тэхёну почему-то хотелось, чтобы она наконец его наказала. За всё, что он когда-либо вытворял с ней и не только. Глупая. Наивная. Идиотка. Тэхен хочет, чтобы она его ненавидела. Так же сильно, как и он ее. Ведь так будет легче. Легче её не л… от этого слова Тэхен сбегает в потолочные трещины и желтые пятна. Вопрос о происхождении последних, кстати, так и остаётся без ответа, ведь в комнате появляются Джин и Юнги. — Прохлаждаешься? — Мин обводит глазами их скудную комнату на четыре спальных места, одно из которых пустует. Младший лежит прямо в верхней одежде и обуви на заправленной кровати. От внимательных глаз Мнра не скрывается ни его разбитость, ни влажные дорожки, бегущие по вискам, не успевшие высохнуть. — Опять льёшь слёзы по своей Джульетте, Ромео? — Вас где носило? — Бесцветно спрашивает Тэхен, игнорируя вопрос и ироничное сравнение. Он никакой не Ромео. А она далеко не Джульетта. Хару… просто крыса. — По делам. — Деловито отвечает Джин. В куртке он Тэхену нравится больше, чем в пальто. Внутри оживают приятные ностальгические воспоминания о былых деньках, когда они лишь побирались по заброшенным городкам и занимались мародерством. Хорошее было время. Теперь же Джин носит своё дурацкое пальто, все время угрюмый и трясётся над пакетами с наркотой, которыми теперь забит каждый угол их норы. И когда Джин говорит «по делам», это значит, что он снова был занят своими чертовыми таблетками, — Сделал, что хотел? — Да. — За коротким ответом следует тишина. Мин решает не задавать больше вопросов, зная, что Тэ на них все равно не ответит. А вот Джин не отступается. — Ну так и что делал-то? Поколотил малыша Гука в том тоннеле? — Джин садится на кровать напротив, устало упираясь локтями в колени, закуривает прямо в комнате. Сигнализацию они давно скрутили. Хоть в комнате все равнокурить рисково: двери не достигали пола (так воспитатели могли удостовериться, что обитатели детдома не занимаются ничем таким, что не предусматривают правила и устав), и через намеренно оставленную прорезь в сантиметров семь-десять дым с лёгкостью мог просочиться в коридор. И вот тогда проблем не оберёшься. Юнги быстро открывает окно, впуская весенний воздух в комнату, пока Тэхен ещё пару мгновений молчит и изучает трещины в потолке. Затем он все же отвечает, совсем буднично, будто рассказывает про проваленный тест по математике или прочую ерунду, — — Я его собаку убил… У Джина чуть сигарета изо рта не выпадывает. Усталость как рукой сняло. Известие бьет тяжёлым мешком с мукой по голове, и ему своим ушам поверить сложно. Джин звонко переспрашивает, — — Ты… что?!***
Чонгук допоздна задерживается в доме Кан. Хару прекрасно понимает почему: он не хочет видеть пустой двор, а потом делить свою скорбь с одиночеством в стенах такого же пустого дома. Хару и сама не хочет, чтобы он был один. Праздник затягивается до позднего вечера: сначала они играют в настолки, которые скопились благодаря маме (она частенько привозит что-то такое из города, в котором работает, чтобы хоть как-то организовать семейный досуг), затем вместе мастерят очередную поделку с Саюри по ее же указке, а потом, изрядно устав от притворства и семейной идиллии, когда на деле внутри кошки скребут, Хару утягивает Чонгука наверх. Чонгук, тяжело опускаясь на пол около кровати и устало прикрывая глаза ладонями, спрашивает, тихо, на выдохе, в тишину, — — Почему? Хару не знает что ответить. Хотела бы, чтобы у неё были ответы на все вопросы, но их нет. — Почему ты выгораживаешь его? — В тихом шёпоте Хару слышит… разочарование. Сердце неприятное трещит. В который Хару раз чувствует себя предателем. Сколько бы ни прикрывалась ненавистью и презрением, Чонгук ее будто насквозь видит. Видит, что внутри все ещё теплится уголёк тепла к бывшему другу. Сегодня этот уголек догорает свои последние мгновения. Хару садится рядом с ним, совсем близко, так, что их плечи касаются, и это обоим приносит крохотнее успокоение. И она рассказывает. Рассказывает обо всем, что их с Тэхеном связывало. То, как встретила его роющимся в мусорных баках в одном из проулков Тэгу, как протянула руку с предложением о дружбе, про закрытую библиотеку, недопоцелуй, пропущенные школьные обеды, чтобы купить что-нибудь ему, про пса по кличке «Лаки», про имбирное печенье и космическое путешествие на Плутон. Чонгук слушает. Слушает с интересом и будто впитывает всю накопленную ей боль, тоску по прошлому. Он узнаёт, что жизнь у Тэхена никогда не была сладкой, но все равно не понимает, как такой милый мальчишка-заступник мог превратиться в настоящего урода. Какие обстоятельства могли изменить человека настолько сильно, что он осмелился забрать чью-то жизнь? Чонгук пытается понять чувства Хару. Пытается перевернуть ситуацию, влезть в её шкуру. В роли друга детства, изменившегося до неузнаваемости, представляет Чимина. Что довольно-таки сложно. Дико видеть его в таком амплуа с диким глазами, с окровавленным ножом в руке, избивающим людей на какой-нибудь подпольной арене, и честно, Чонгук даже не знает, что бы он чувствовал. Одно знает наверняка: он бы не отвернулся от друга. Он бы сделал все возможное, всеми бы силами пытался его вразумить. Наверное, поэтому Хару и не сдаётся. Чонгук теперь чуточку лучше понимает Хару. И как сложно ей порвать эту болезненную связь, тянущуюся из детства, он тоже понимает. Ее бы он порвал сам. — Хару… — Дверь тихонечко приоткрывается, и в проеме мелькает Саюри. Заходить не решается, вдруг помешает старшим… Малышка потирает глаза. Она уже в пижаме. Снова не может уснуть. Хару быстро смахивает слёзы ладонью и старается выровнять голос. Не хочет заставлять сестренку волноваться и портить остаток праздника. Праздники у них — явление редкое. — Всё никак не перестану думать о проклятом принце. Хару бы поменяла ударение с прóклятого на прокля́того. Чонгук просыпается от собственных мыслей, заинтересованно поглядывает на Хару. — Вот он бродил-бродил вокруг нового королевства, рва и крепости… и что в итоге? Его так никто и не расколдует? Никто не снимет проклятье? — Саюри кажется не на шутку взволнованной. Повисла на дверной ручке и шатается сейчас вместе с дверью. В руке неизменно долговязый медведь, волосы растрепаны, губы надуты — грозный вид малышки Хару умиляет. — А остальные: принцесса, воин, фея, медвежонок и мама-медведица… они будут жить счастливо в своём замке? А как же принц? Разве принцесса не должна спасти его? Хару молчит. Почему-то становится горько. Видимо, до мозга доходит одна простая истина, которая немного погодя всё же срывается с пересохших губ, — — Нет. Некоторых людей нельзя спасти. Маленькую Саюри такой ответ не устраивает. — Но разве она не должна была заботить о каждом поданном своего королевства? Почему тогда она принца бросила? — Принцесса оказалась не такой храброй, какой все ее считали. Когда бандиты поймали принца в плен, она напугалась и убежала. А потом боги наказали её за эту трусость. Они сказали: «Ты превратишься в ледышку, которую никто не захочет согреть. И вместе с тем, в лёд превратится и вся твоя смелость. Будешь трусихой до конца своих дней». — И всё? — И всё. Кажется, на этом сказка закончилась. Получилась она несвязной, без логического и красивого конца. Без пышной свадьбы, без волшебного поцелуя. Но лучше так, чем сплошные и нереальные выдумки, иллюзии и небылицы. — Дурацкая сказка. — Ворчит Саюри. Она так и стоит в тени коридора. Покачивает медведя в руке. — Иди спать. — Говорит старшая сестра, и младшая слушается.***
Свет во всем доме практически не горит. Осторожно и почти бесшумно Хару с Чонгуком спускаются вниз по лестнице, крадутся мимо гостиной. Свет там тоже выключен, лишь голубой экран телевизора горит неизменными новостями, мама дремлет на диване. На кухне видны остатки праздника в виде торта и неубранной посуды, которой предстоит заняться Хару. В воздухе запах спичек и сгоревших фитилей. На стене тикают часы. Они с Чонгуком быстро оказываются у входной двери, в прихожей, она протягивает ему куртку, здорово испачканную в крови. В темноте засохшие бордовые пятна кажутся грязно-коричневыми, ржавыми. Хару проглатывает ком в горле, сжимая болоньевую ткань. Такой же сейчас застрял в горле и у Чонгука. Он забирает куртку из рук Хару, накидывает ее на плечи и быстро обувается. С одеждой покончено. Парень выпрямляется в полный рост, топчется на пороге, смотрит в глаза Хару. В полумраке его большие глаза поблескивают крупными звездочками-отсветами — отражение телевизионного экрана где-то в глубине гостинной. Он замирает, хочет что-то сказать, но не решается. Тогда Хару делает шаг навстречу сама. Она ничего не говорит. Просто обвивает его талию руками, будто руки — ветви дерева. Пробирается в полы расстегнутой куртки. Прижимается к его тёплой груди, слушает как гулко бьется сердце. Слышит, как он втягивает воздух. Он едва сдерживает порыв зарыться в ее волосы рукой. Боится перейти черту, сделать что-то лишнее. Хотя сейчас на самом деле ему без ума хочется лишь одного — приподнять ее подбородок и поцеловать. Нежно-нежно, как тогда во дворе. И чтобы вновь было сладко-сладко. Но вместо этого он просто горячо шепчет куда-то ей в висок, — — Приходи сегодня… — Его руки сжимаются на ее талии, не хотят отпускать. И Чонгук даже как-то жалобно добавляет, — Пожалуйста. Впервые, ему это нужнее, чем Хару. Теперь ей очередь спасать его от кошмаров. Хару молчит и ничего не обещает. Хару думает о другом. О том, что сначала она должна сделать кое-что ещё. За Чонгуком хлопает дверь, она ещё какое-то время смотрит в окно кухни, как он перебегает дорожку между их домами, как отдаляется его спина. В свой план Хару не считает нужным посвящать Чонгука. Он сегодня и так настрадался, хватит с него потрясений. И потому Хару просто молча и осторожно составляет тарелки в раковину, моет и ополаскивает под тихой струей воды, убирает в холодильник торт, затем входит в гостиную, где накрывает уснувшую маму пледом. Телевизор не выключает, но делает тише. Знает, что маме так спится лучше, когда что-то на фоне идёт. Хару затем поднимается наверх, заглядывает за приоткрытую дверь в спальню младшей сестры, глядит на неё немного, будто видит в последний раз (хотя кто знает), скользит в свою комнату, где открывает верхний ящик комода. Там под стопками нижнего белья хранится ее маленький секрет: холодный, металлический и смертоносный. Пистолет. Рука быстро нашаривает предмет, а так же коробочку с патронами и бесшумно задвигает ящик. Хару точно знает, что должна делать.***
Хару действует импульсивно, не подумав наперёд, но с необычайно холодной расчётливостью. Она даже не переодевается, просто накидывает поверх легкого голубого платья в крапинку излюбленное пальто, застёгивает ботинки, выходит через задний двор… чтобы Чонгук не видел. Ночь тёплая, но в то же время бодрящая. От земли идёт тёплый пар; за день она хорошо прогрелась. Ботинки топчут ворс молодой травы, ступают, точно по мягкому ковру. Хару на ощупь жмет кнопку на рукоятке пистолет, извлекает обойму, и на ходу вставляет патроны. По одному. Методично и спокойно. Руки делают на автомате то, что она проделывала уже сотни раз. Хару кажется, что она смогла бы зарядить пистолет даже во сне. Затем она толкает обойму вверх по рукоятке до щелчка. Дело сделано. Удивительно, как слаженно действуют её руки. Знают, что делать, сами. Как и ноги: сами ведут её в пролесок, в сторону городка, по протоптанной тропинке. Хару пытается сдержать шквал вопросов, звучащих там: и что ты собралась делать? Куда ты идёшь? К нему? В приют? Кто тебя туда пустит? Да даже если и пустят, что ты ему скажешь? С порога направишь дуло в лоб? Начнёшь угрожать? Убьешь? На глазах у всех? При свидетелях? А что будет с мамой и Саюри? Ты готова сесть в тюрьму? Хару пытается успокоить саму себя. Убирает пистолет во внутренний карман пальто к небольшому фонарику, который успела захватить. Сдерживает внутреннюю дрожь и терпеливо отвечает на каждый из вопросов: К нему? — Да. В приют? — Да. Кто тебя туда пустит? — Никто. Внутрь заходить не нужно. Я помню, где находится его комната. Достаточно будет пробраться к его окну и выманить его на улицу. Что ты ему скажешь? — Не знаю. Пойму на месте. С порога направишь дуло в лоб? — Нет. Сначала мы поиграем. В салки. Убьешь? — … Последний вопрос остаётся без ответа. В продумывании планов она не очень хороша. Зато в необдуманных решениях мастер. Как даже однажды сказал Тэхён «виртуоз». Но даже если ответ и будет положительным, пусть лучше это сделает она, чем Чонгук. С каждым шагом Хару будто растрачивает всю свою уверенность. Та сыплется точно бисер из карманов. Но отступать поздно: вот и здание приюта чернеет на фоне темно-синего неба. Она прекрасно помнит, как первым делом, оказавшись в Чхондоне, побежала сюда. Неслась, сломя голову, без капли страха. Не было ничего важнее, чем узнать про мальчика по имени Ким Тэхен и не попал ли он случайно сюда. Воспоминания оживают призраками, раскидывают приветственно свои бледные ладони и обнимают ночную гостью. Это меньшее, что она тогда могла сделать. Как только узнала, что многих детей из Тэгу свозят именно сюда, побежала. Надежды было немного; вероятности, что он окажется там, еще меньше, но Хару твёрдо тогда решила идти до последнего. Помнит, как набралась смелости и у старенькой вахтерши пыталась выведать все на свете. Но та была такой злой и противной, что Хару чуть было не ушла ни с чем. И как ей тогда повезло ей встретить некую Ли Ынрён — очень миловидную девочку с рвано подстриженной чёлкой. Она ошивалась поблизости, и заслышав «Ким Тэхен», сама подошла и начала задавать много вопросов. Что, конечно, показалось Хару очень даже подозрительным. Учитывая то, как робела Ынрён и с какой жадностью выведывала информацию. Тогда же она и быстро раскололась: сказала, что такой мальчик и правда здесь есть. Взамен на информацию о местоположении его комнаты, пришлось ей пообещать, что она их познакомит. По словам Ынрён, сам Тэхен с ней знакомиться не захотел. Обещание Хару так и не сдержала. Она прекрасно помнит, как с замиранием сердца прокралась на задний двор, как отсчитала два окна с правого угла здания, как и сказала Ынрён. Сгребла в руку пару щебёнчатых камушков и бросила в окно, боясь его разбить. Он показался в оконном проеме, и Хару вдруг подумалось, будто перед ней призрак. Тэхен был почти прежним: детское личико, но теперь усеянное синяками и ссадинами; некоторые из них уже побледнели, подзатянулись; непослушные и отросшие волосы, пересохшие губы, и глаза… безумно холодные, безжизненные, потухшие глаза. Хару казалось, ее Тэхен, прежний, умер на том складе, где она его оставила, а теперь перед ней лишь его тело, которое почему-то продолжает жить. Он даже не пошевелился, отчего картинка казалась ещё более жуткой. Только ветер чуть трепал рубашку, которая ему раза в два была велика, спадала с хрупких ключиц, которые тоже были усеяны синяками. Избитый, измученный, но живой. Пусть даже живым и не выглядит, но это же поправимо. Так тогда думала Хару. Она с облегчением, было, помчалась к окну, желая вцепиться в друга, задушить его в своих объятиях. Но вдруг ее остановил голос. Внезапно чужой, холодной и резко повзрослевший голос. Без капельки тепла в нем, — — Не подходи. Хару как молнией ударило. Как? Почему? Он разве не рад ее видеть? — Сделаешь ещё хоть один шаг и пожалеешь об этом. Хару не поняла такой резкой перемены, не поняла, как некогда тёплый и заботливый голос звучит, точно из бездны. Далекой и тёмной. Не понимает, куда делось все тепло, что Тэхен всегда с собой носил где-то под толстовкой… в груди. — Тэхен… я так рада, что ты… — Она не слушает. Плюет на все и делает шаг навстречу. — Я же сказал тебе стоять. — Резко и раздражительно обрывает он. Глаза нехорошим блеском начинают гореть. Такой Хару видела каждый раз, когда Тэхен спасал ее от обидчиков. Только в этот раз, огонёк ярости горел для неё. — Или это настолько сложно для такой тупицы, как ты? От сказанных, точно выплюнутых слов земля под ногам точно осыпалась. Тело онемело, остановилось. Никогда ещё Тэхен не говорил с ней так грубо. Даже в шутку. Один раз назвал дурочкой, за что получил по макушке, но никогда больше её так не называл. Никогда. — Так же сложно, как и было позвать на помощь, да? — Продолжает Тэхен. Конечно, это не так. Конечно, Хару пыталась позвать на помощь. Конечно, кричала о том, что ее друг в беде на военном складе в плену у врага, который почему-то свободно рыскает по городу. Только слушать ее никто не стал. Хару хотела объяснить, но Тэхен не дал, — Больше никогда не подходи ко мне, Кан Хару. Имя ее звучало с его уст так незнакомо. Будто он его впервые произнёс. Строго, с фамилией. Хару даже поёжилась. Стало не по себе. За Тэхеновым плечом вдруг мелькнуло какое-то цветное пятнышко, что резануло по глазам, которые и так застилала пелена слез. Она не дала разглядеть четко лицо мальчишки, что появился рядом с Тэхеном. Зато Хару отчетливо слышало его вопрос, — Это кто ещё такая? И четкой ответ, не оставляющий от Хару ничего. Разбивающий ее одной лишь стрелой, — Никто. Окно потом захлопнулось. Тэхена заволокла тьма отражений: деревьев, что окружали приют, соседних построек, забора… и среди них Хару тогда разглядела и ее собственное — далекое, крохотное и несчастное. Хару осекается. В этот раз она и не станет просить прощения. Ни за что на свете. В этот раз она заставит Тэхёна пожалеть. Обо всём, что он натворил.***
я — всего лишь прицел,
я на расстоянии выстрела от тебя
и если ты уйдешь, ты оставишь меня сломленным, разбитым, я лгу
я — прицел, я — выстрел, тогда и сможем умереть
Young Summer — Take Me Out
После того как Юнги куда-то свалил, Тэхён не шибко-то помнит, что было дальше. Он устало прикрывает глаза, пытаясь игнорировать сдерживаемый гнев Джина. Гнев этот Тэхён даже волосками на руках чувствует. Игнорирует и то, как Джин включает настольную лампу и вновь шкрябает ручкой по своему ежедневнику, погружаясь в расчёты, которые так или иначе разгружают мозг. Тэхён знает, что для Джина это своеобразная медитация. Джин знает, что Тэхёна это шкрябанье раздражает. Тэхён изо всех сил старается игнорировать раздражающее щелканье ручкой и чужое громкое дыхание. Бесит. Пытается отвлечься и возвращается к потолочным трещинкам и пятнам. Снова считает их, подмечая даже те, что упустил в первый раз. А затем, незаметно для самого себя засыпает. Во сне пусто. Принято. Наконец-то царит обволакивающая чернота. Только вытаскивает из нее тихий стук. Не такой, как когда стучат костяшками в дверь или в окно, нет. Звук такой, будто от стекла мелкий камешек отскочил. А потом ещё один. И ещё один. И сколько же он проспал? Джин тоже уже спит. Блокнот валяется на полу, рука все еще зажимает ручку, лампа не горит. Тэхён не сразу понимает, что звук ему не мерещится и не снится. Тьму окончательно прогоняет оглушительный звон, который и заставляет смахнуть остатки сна с глаз, подняться. Удивительно, но шум этот Джина не разбудил: старший как спал, так и спит дальше, похрапывая. Тэхён торопится к окну, думая, как бы залп мелкого камня в стекло не повторился. Хоть передвижение даётся ему не так уж легко: тело от долгого пребывания в одном положении затекло, одеревенело. Тэхен ведь даже не переоделся, когда пришёл с улицы. Когда он гневно отворяет окно, готовый наорать на гребаного смельчака, сразу же замирает. Моргает несколько раз, думая не спит ли всё ещё: в нескольких метрах от его окна стоит сама Кан Хару. Может, всё-таки спит? И ему снится, как она пришла наказать его за все его деяния и проступки. Принести возмездие, которое он заслуживал. О котором последние несколько часов даже мечтал. Фигурка в пальто переминается с ноги на ногу, колеблется, молчит. Затем, видимо, собираясь с духом, делает несколько уверенных шагов вперёд. Так, что между ними оказывается жалкий гребанный метр. Так, чтобы никто больше их не слышал. Рядом вдруг открывается окно, в которое тоже рикошетом попала щебенка, и сосед уже было собирается разворчаться, но рука Тэхёна быстро и резко закрывает окно. С обратной стороны слышится щелчок: сосед догадливый, сразу понял, что это не к нему, и что мешать сейчас не нужно.***
Хару ловко преодолевает невысокий забор со стороны парка. Остальная часть территории чуть ли не колючей проволокой огорожена. Ладно, конечно, не колючей. Но прутья металлического переднего забора уж очень напоминают тюремные решетки. Ей они ещё тогда, в первый раз, не понравились. Ноги быстро несут её по тропинке, которая, кажется, даже и не забывалась. Вот она уже совсем рядом со зданием. Отсчитывает два окна с правого угла. Надеется, что за все эти годы Тэхёна не пересилили в другую комнату. В голове странное чувство дежавю: даже щебень под ногами никуда не делся. Хару собирает его добрую охапку. И со всей силы бросает в тёмное окошко. Сердце замирает. В ответ — ничего. Тогда Хару бросает ещё один и считает секунды. Сейчас-то точно услышит. Выглянет. Но нет. По-прежнему тишина. Тогда Хару начинает злится. Она сгребает щебень с земли и направляет в окно целую горсть. Шум такой, что не только Тэхён бы услышал, но и все вокруг: настоящий каменный град лупит по стеклу. И Хару о своём поступке даже жалеет: боится, что сейчас нагрянут сторож или воспитатели и прогонят её. Хотя, такой исход был бы даже неплох. Тогда Кан Хару просто пошла бы домой. И максимум, получила бы выговор за бросание камней в окна приюта. Но увы. Никто не приходит. Вместо этого злосчастное окошко настежь открывается, и в нем мелькает силуэт. Тэхён. — Уж не сплю ли я? — Театрально, но кажется, даже без доли шутки, начинает Тэхён. — Сама Кан Хару у стен приюта. Забавно, что она всё еще помнит, где находится его окно. Всё это время, выходит, не забывала. Эта мысль Тэхёну льстит, и он даже ухмыляется. Прячет полуулыбку, закуривая сигарету. Хару всё это время молчит. Бегает глазами по его лицу, но Тэхён никак не может понять, что в них: слишком вокруг темно. И тогда говорить продолжает он, — — Что-то мне это напоминает… Помнится мне… — Он затягивается и довольно сильно, о чем даже почти жалеет, — …как ты приходила сюда однажды… ты тогда казалось такой жалкой. Удивительно, что тебе даже было до меня какое-то дело… я-то думал, ты про меня забыла, стоило тебе покинуть тот ебучий склад. — А я помню, как ты тогда запустил в меня лампу, стоило мне приблизиться к этому окну. — Внезапно и тихо заговаривает Хару. То яркое воспоминание заставляет Тэхёна улыбнуться: он помнит, как Хару стучала в его окно, умоляя открыть, и тогда ему действительно пришлось схватить прикроватную лампу и запустить в неё. Ножка столь незамысловатого предмета обихода так чудно легла в его руку, будто делалась специально для того, чтобы её швыряли в таких гадин, как Кан Хару, — Её квадратное основание задело вот это место под глазом… там до сих пор шрам. И правда: Тэхён частенько задавался вопросом, откуда у Хару небольшой впалый шрамик под краешком правого глаза. Так вот, оказывается, откуда. Первый шрам им оставленный на ней им. — Если бы она пролетела чуть левее, попала бы в глаз. — Добавляет Хару, тяжело сглатывая ком в горле. Во рту, к тому же, пересохло. Слова даются нелегко. Сколько лет она с ним не говорила? Три года? Четыре? Да, почти четыре. — Но ведь не пролетела. — Без капли вины отвечает Тэхён. Разговор хоть и будоражит больное сознание, он напускает скучающий вид. Даже зевает. Хочет подвести к сути и узнать истинную причину столь неожиданного визита, — Зачем приперлась? — Помнишь про салки? — Вдруг выпаливает она. Тэхён на мгновение даже забывает выпустить едкий дым из лёгких. Сигарета так и тлеет меж губ. — Помню. — Наконец отвечает он. — Сыграем. — Хару не спрашивает. Прямо как в детстве, когда придумывала очередную игру. Также утверждала, не спрашивая его согласия, а он и не возражал. Хару потом добавляет, — В последний раз. Тэхён облокачивается на подоконник, надеясь, хоть так немного размять тело. Хрустит шеей: ещё не согласился, а уже разминается. Старые привычки не умирают, да, Ким Тэхён? Снова не в силах ей отказать? Хоть и читает её как книгу: Кан Хару, очевидно, что-то задумала. — За сегодня ещё не набегалась? — Тэхён вспоминает сегодняшний день. Хочет укольнуть и точно знает, куда. — Зачем мне это? — Флегматично кидает он. Но интерес в голосе всё же для слуха Кан Хару не укрывается. — Выиграешь ты, сможешь сделать всё, что захочешь. Даже можешь убить, если хочешь. Тэхён ушам не верит. Но Хару, кажется, говорит серьезно. И надо же, даже голос не дрожит как обычно. — А если выиграешь ты? — Тэхён в своей победе уверен. Особенно, если на кону стоит она. Вся. Целиком и полностью. Но знать все условия всё же стоит. Хару бы даже удивилась, если бы Тэхён не поинтересовался. Слишком он для этого прагматичный. — То ты оставишь Чонгука и меня в покое. Навсегда. — Как мило, что ты вступилась за своего зайчика… Люди всё же меняются, а? Как он, кстати? Сильно плакал из-за собачки? — Слова такие же едкие, как и горечь фильтра, до которого он почти дошёл. Какая-то часть его даже кривится от собственных слов. Хару лишь стискивает зубы. Ждёт ответа. — Ну раз ты так этого хочешь… чего мы ждём? — Пожимает плечами Тэхён. Он бросает окурок под окно, глядя, как искры от него разлетаются в разные стороны. А затем коротко роняет одно слово, — Беги.***
Тяжелые шаги всё же за раздаются за спиной. Тэхён слишком близко, бежит на всей скорости, как и она. Оба знают: все не как обычно, в этот раз ставки слишком высоки. И победитель может быть только один. Хару, конечно, Тэхёну сдаваться не собирается. При любом исходе. Но на свой план имеет лишь одну попытку. И ни одной возможности ошибиться. Они огибают парк, мчатся мимо жилых стареньких домов, ныряют в лабиринты построек. Тэхён сразу понимает, что Хару ведёт его в пролесок. Ему же лучше. Прочь от любопытных глаз. Да и лес стал ему уже хорошо знаком, он его пример и проведет сквозь свои сухие заросли. Тэхён, впрочем, выбивается из сил; опасается, как бы не застал очередной приступ, но не останавливается, ведь Кан Хару скорость не сбавляет. Его совсем не щадит. Когда они достигают стены чёрного леса, Хару достаёт из кармана пальто маленький фонарик, что вспышкой мелькает перед Тэхёном. Он прилично отстал, пытаясь экономить силы, и Хару думает, как бы тот не потерял её из вида. Здесь блеклых фонарей нет. А во тьме разглядеть удаляющуюся фигурку крайне сложно. Этого Хару пока что не нужно. Пока что Тэхён должен следовать за ней. И он следует. За вспышкой света, точно мотылёк на огонь. Именно так он себя и чувствует, когда дело касается Кан Хару: летит на этот свет, надеясь согреться в его лучах, хоть и знает, что обожжется. Других вариантов у них обоих нет. Хару знает наизусть тропинки пролеска. Некоторые из них широкие, ровные, точно парковые. Да и сам пролесок больше напоминает огромный заповедный парк, а не просто беспорядочно растущий лес. Хару точно знает куда бежать. Мчится сквозь не успевшую зазеленеть березовую рощицу, лёгкие взрываются, горло начинает драть от сухости, а шаги позади все ближе. Березы сменяются высокими соснами: это Хару чувствует по еловому запаху, ударившему в нос. Они уже близко. Ноги несут на знакомую опушку, сбавляют темп, позволяют преследователю сократить дистанцию. Теперь Тэхен чуть ли не в затылок Хару дышит, почти дотянуться может. Даже, кажется, астма впервые в жизни отступила. Тэхен точно знает, что он выиграет. Наконец, они оба оказываются именно там, куда все это время и стремилась Хару: опушка. Девушка мчится к сосне, что стоит на дальнем ее краю, и касается ствола, будто собирается выкрикнуть что-то вроде «туки-та… я в домике». Только там и останавливается, шумно выдыхая. Пока ее грубо не разворачивают, впечатывая в дерево затылком и спиной. Боль такая яркая, что и без того мрачный лес темнеет ещё больше. Тэхен дышит так же тяжело. Только дыхание совсем дикое, звериное. Фонарик у Хару падает из рук, летит на землю. В отблесках его лучей виднеется безумие в его глазах. — Я победил. — Чуть успокаиваясь, говорит он. Чувствует, что приступ близко, и если не постараться вернуть дыхание в норму, то ситуация получится весьма плачевной. Темнота в глазах Хару уже рассеялась. Боль в голове улеглась, утихла. На лице ее ни капли страха, что Тэхен находит странным, необычным. Ему ведь так нравится лицезреть ее обычно несчастное, испуганное лицо. Маску триумфа с Тэхена срывает негромкий, но в то же время оглушительный щелчок. Молодой человек безошибочно распознаёт в нем спуск затвора. В грудь давит дуло пистолета, готового к выстрелу. — А вот и нет. — Выдыхает Хару. Лес погружается в тишину. И сердце Тэхёна вместе с ним. В голове пустота. Никаких мыслей. Ступор. Только спустя мгновения до него доходит, для чего Кан Хару затеяла все эти салки. И та ее фраза «Последний раз» — вовсе не значило, что эта детская игра раз и навсегда определит победителя. Это последний для Тэхена раз, во всех его смыслах. — Это и есть твой план? — Он настолько близко, и только пистолет отделяет два тела друг от друга. Голос Тэхена тихий. Лишенный какой-либо эмоции, — То, что ты что-то задумала, было и без того очевидно. Но любопытство взяло верх. Думал, что тут в лесу меня поджидают вырытые замаскированные ямы, стрелы, обмазанные ядом, твой зайчонка, наконец. Но нет. Ты превзошла мои ожидания. Браво. Он и сам не знает что чувствовать: смеяться, бояться, обижаться? Не выбирает ничего из этого списка. Восхищается. Кан Хару превзошла все его ожидания. — Убьешь меня? — Роняет Тэхен над ее ухом. Убирает за него ее волосы, и теперь Хару чувствует его дыхание на своём виске. Тэхен сокращает между ними дистанцию, позволяя пистолету сильнее вдавливаться в грудь. Хару же изо всех сил старается не ослаблять хват. Боится, что Тэхен не поведётся, не купится, не поверит, что она сможет выстрелить. Для него это — очередная игра. Он и не боится. Знает, что у Хару кишка тонка, чтобы выстрелить. Но ее смелость его забавляет. Хару молчит. А готова ли она к этому? Один выстрел и никаких больше страданий. Никакого Ким Тэхена. Один выстрел решит все ее проблемы. И обезопасит Чонгука. Хару молчит, и потому Тэхен продолжает говорить за неё, — — Убьешь ублюдка, который ежедневно отравляет твою жизнь?.. — Нежно Тэхён шепчет на ухо самые ядовитые слова, — От которого ты столько лет уже бегаешь… Который без сожаления бы прикончил твоего ненаглядного прямо в гребанной яме… если бы тогда меня не остановила… только представь? Пара ударов и проломленные рёбра вошли бы в сердце… Говорит про сердце Чонгука, но будто сжимает руками её. У Хару ноги подкашиваются. Хорошо, что она зажата между Тэхёном и деревом, иначе бы точно упала. Ладонь, держащая пистолет потеет, а по шее от тёплого дыхания бегут мурашки. Тэхён, будто зная об этом, дышит на кожу специально, провоцируя волну новых. — Пристрелишь ублюдка, который без заминки перерезал шейные артерии его псины? Кстати, понравился подарок? Я не забыл про день рождения… — Холодные пальцы вдруг совсем невесомо касаются тёплой шеи. Хару думает, что сейчас они сомкнутся, начнут душить, но нет: всего лишь скользят по коже, отчего тут же хочется рефлекторно дернуться, — А? Выстрелишь? Решайся… Тэхён чуть отстраняется, но упирается руками в дерево по обе стороны от головы Хару так, что теперь она в ловушке его рук. Он упрямо продолжает игнорировать пистолет, что наведён чётко в ту область, где находится***
Тэхён выбивает из ее руки пистолет, и тот с глухим стуком падает на землю. К удивлению Хару, даже случайно не стреляет, ведь снят с предохранителя. В Хару будто врезается каменная глыба, но это всего лишь юношеское тело. Он не даёт времени сообразить, что происходит, вгрызается в бледные губы, кусая, разгоняя в них кровь. Хару не реагирует, её парализует прямо как тогда, на арене. Но для Тэхена это не проблема: он управляет всем сам. Бесит только, что она превращается в бесчувственную статую. Хотя другого Тэхен не ждёт. Наверное, это его и распаляет. Не идет ни в какое сравнение с прыткостью пылкой Ынрён. Хару по ощущениям - твердь камня. Поцелуй отвлекает от того, что творят его ловкие пальцы: пуговицу за пуговицей пальто ловко расстёгивают. Некоторые отрываются с нитки и путаются в сухом чертополохе. Это Хару понимает, только когда чужие руки нагло ложатся на бёдра, сжимают кожу через ткань тонкого платья как-то болезненно. Торопливо сминая подол, поднимая его вверх по ногам. Переодеться всё же стоило. И вот тогда-то до Хару доходит. Доходит то, что задумал Тэхен. Ядовитые губы оставляют ожог на шее: Тэхен оттягивает ворот пальто, и действительно вгрызается в Кан Хару. Тонкую кожу болезненно сминает губами. Зубы тоже идут в ход. Еще чуть-чуть и точно перегрызет шею. Но Хару пугает даже не это. Не боль. Не угроза, исходящая от Тэхёна. Её пугает то, что ощущения хоть и болезненные, но приносящие… внезапное, необыкновенное и постыдное и самое изощренное на свете удовольствие. Страх мешается с ним в безумной микстуре. Кан Хару точно сошла с ума. Тэхён и сам мычит ей в шею от того же удовольствия. Щедро проходится языком по следам собственных укусов, оставляя дорожки слюны. Он бы хотел сожрать ее целиком, с запахом персиков, с голубой тканью платья, с шелковыми волосами. Как серый волк из сказки про глупую девочку, забредшую в лес. Намеревается оставить на бледной шее темные кровоподтеки. Такие, какие оставлял на Ли Ынрен, представляя на её месте другую. Такие, чтобы все видели. И особенно её ненаглядный. Чтобы знал: Кан Хару вовсе не ему принадлежит. А Ким Тэхёну. Засос - имя, еще один - фамилия. Вот и росчерк. Хару всё же приходит в себя, хватается за его плечи, пытаясь от себя оттолкнуть. Но она слишком маленькая и хрупкая, по сравнению с ним. А еще, у нее кажется жар. Лес идет кругом, тело дрожит. Парню не составляет труда подхватить её за бедра, заставив обхватить его торс ногами. В нос бьёт запах лимона и сигарет. Он смешивается с еловым запахом сосен и земли. Хару кажется, будто каждый орган чувств работает на пределе. Она на пределе. Происходящее кажется бредовым сном, да таким, из которого хочется сбежать. Или кричать, пока не проснешься. Парень упрямо игнорирует удары ослабевших рук по плечам. Для него это всё равно что мелкий град. Кора дерева впивается в спину сквозь толстую ткань пальто. Тэхен продолжает терзать шею, в какой-то момент всё же урывая неожиданный, долгожданный девичий стон. Пол себя делает пометку - шея - слабое место. Хару ненавидит себя за вырвавшийся стон. Не понимает, почему сердце гулко колотится от дикого страха, а тело плавится в его руках. Почему она позволяет ему так бесстыдно рассыпать калечащие поцелуи и укусы по шее и ключицам, и почему от них становится так жарко. Почему позволяет себя потрошить. Почему мозг превращается в теплую кашицу из еловых веток, звезд и мерзлой земли. Хару хочет отключиться, но все никак не может. Что-то удерживает в сознании. И потому Хару продолжает сопротивляться. Пытается теперь ещё и ногами оттолкнуть. Брыкается, пытаясь сползти вниз по дереву. Выбраться из плена. Бьётся всем телом, словно рыба. Чувствует себя глупо и жалко. И даже пистолет не сделал ее смелее. Она злится. На него. На саму себя. На то, что между ними происходит. Так нельзя. Так неправильно. Неправильно — хотеть друг друга. Они должны друг друга ненавидеть. После всего, что друг другу сделали. И потому девушка с новыми силами начинает колотить Тэхёна, отпихивает, сползает спиной по дереву, вырываясь из его рук. А его пальцы лишь болезненнее впиваются в холодные бедра. В какой-то момент и он устает. Хару все же касается ногами земли. Оказавшись на свободе, хочет рвануть, куда глаза глядят. Бросить свою задумку и оставить чудовище в одиночестве. В лесу. Где ему и место. Но не успевает: её тут же хватают за рукав пальто, а потом за волосы на затылке. Грубо тянут назад, отчего Хару откровенно кричит, на глазах проступают слезы. Больно. И унизительно. Хару вынуждена упасть на колени, ведь боль невыносимая. А Тэхён продолжает таскать её за волосы, наслаждаясь криками. Руки царапаются о мелкие веточки, зарываются в жухлые листья, лежавшие под снегом всю зиму. Хару мечтает, чтобы эта пытка кончилась. Поцелуи сменились болью. Хару отчаянно пытается нащупать отброшенный Тэхёном пистолет и всё это прекратить. Но не находит. Тэхён затем толкает её в спину, когда Хару оказывается на четвереньках, и девушка падает на землю плашмя. Рука, держащая всё это время волосы, зарывается в них, давит на затылок, заставляет щекой прижаться к земле. Слёзы беспорядочно капают из глаз на сухие листья. Тэхён нависает сверху и шепчет прямо в ухо, злостно и взбудоражено, — — Надо было выстрелить, пока была возможность. — И от его слов слезы начинают литься с двойной силой. Он действительно заставляет её пожалеть об упущенной возможности. «Какая же ты идиотка, Кан Хару». Он прижимается всем телом. Она чувствует его каждой клеточкой даже через несколько слоев ткани. Шуршит расстегивающаяся ширинка, провоцирующая новую волну слез. Вот так это будет? На мерзлой земле, с рукой на затылке, принимающей щекой к лесному ковру, не видя его, унизительно в позиции проигравшего? В слезах и отвратительном чувством в душе? — Остановись. — Просит она. Обессиленно. Тихо. Но Тэхён едва ли слышит. — Поздно. — Вот и всё. Он свой приговор вынес. Рукой он хватает её за плечо, переворачивая под собой. Теперь видит её глаза, полные слез. Всем телом наваливается на неё, пригвождая к земле. Оказывается прямо между ног, не упуская возможность вжаться пахом. Дать почувствовать то, что возбужден. Все еще через пару слоев одежды, но они кажутся слишком хлипким препятствием. Уничтожить. Вот, чего хочет Тэхен. Теперь выбраться практически невозможно. Он тяжелый. Подавляет все попытки биться о землю, она лишь быстро тратит все свои силы. Оба тяжело дышат, замирают. Он в свете упавшего на землю фонаря наблюдает, как слезинки скатываются из уголков янтарных глаз. Лучи лупят прямо в глаза, слепят, ведь фонарь лежит совсем близко. И их Тэхён предпочитает закрыть, впиваясь в её губы новым поцелуем. Вырывая глухие жалобные стоны или мольбы о пощаде. Тэхён буквально сгорает. Он приблизился к свету, за которым следовал через тёмную чащу, и теперь как никогда к нему близко. Чувствует, как кожа плавится от прикосновений к ней, ещё чуть-чуть, и начнёт стекать на землю. Даже кости внутри огнём обугливаются. Он до предела опален. Ведомый сдерживаемым желанием, растерявшийся в непривычно нежном поцелуе, забывается настолько, что даже не замечает, как одна её рука всё же вырывается из его цепких пальцев. В следующее мгновение Тэхён ныряет в глубокую тьму от удара по голове. Сквозь закрытые веки видит только смутные вспышки света: маленькая тварь добралась до фонаря. Браво, Хару. Он и не думал, что это будет легко. Другой рукой Хару уже пытается нащупать в листве пистолет. Тэхён и не думает шевелнуться. Пытается прийти в себя, разогнать мрак перед глазами. Хватает обе её руки, нависая сверху, заводит над головой. Хару пытается выкрутиться, выскользнуть из-под него, но снова тщетно. Он даже сильнее, чем был до. — Неужели, правда, думаешь, что спасёшься? — Рычит он. В глазах сжигающий гнев и ненависть. Они его с головой накрывают, захлестывают, перекидываются и на Хару, — Никто не придёт и не спасет тебя. И даже твой ненаглядный зайчишка не прискачет. Ты ведь не сказала ему, куда пойдешь? Хару будто подбрасывает при упоминании Чонгука. Он вообще не тут ни при чем. Не заслужил такого. И всё только потому что Хару была рядом. Тэхён возненавидел его только из-за неё одной. Ведь только так мог сделать ей больно. —Ты сказала, я смогу сделать все, что захочу, если выиграю. Я выиграл. И ты прекрасно знаешь, чем я хочу. — Тэхен обхватывает ледяной ладонью ее подбородок. Смотрит на окровавленные губы, которые успел искусать. Запястья горят огнем при попытке выдернуть их из крепкого тэхенового хвата. В волосах уже куча веток и листьев. В них же и вся одежда. Тело выбилось из сил. И тогда Хару идет на отчаянный шаг: низкий и подлый, но зато очень действенный — использует коленку. Она попадает прямо в пах. И вот этой боли Тэхён уже противиться не в силах. Кривится, выпуская Хару из рук, валится на бок, как только она пихает его руками в грудь. Девушка будто выныривает из-под воды, делая спасительный вдох. Будто вот-вот схватится за что-нибудь и выберется из пучины, утягивающей на дно. Но она лишь затягивает обратно: Тэхён хватает её за лодыжки, тянет на себя, силой прижимает к груди, заставляет оказаться сверху, ноги расположив по бокам от его торса. Хару практически на нём сидит. Тэхён не оставляет ей ни шанса на побег: рука вновь давит на затылок, заставляя прижаться к губам. В отместку вместо поцелуя снова кусает: больно, с особой силой, пускает кровь. Которую тут же впитывает: углубляет поцелуй, языком исследуя нёбо. Солёный металлический привкус уже слишком плотно ассоциируется лишь с ним. Эта ночь пахнет лимоном, сигаретами, лесом и кровью. Хару рвется прочь, но другая рука давит на спину, пока его бедра прижимаются к ней. Пара таких движений, и Хару с ужасом ощущает, насколько огромные обороты набирает ситуация, насколько её мучитель возбуждён. Ширинка по-прежнему расстегнута. Всё это не выдумка, не сон. Всё это мерзкая реальность. Она настолько тесно прижата к нему, что даже кажется, будто они слились, срослись друг с другом, будто сейчас Хару просто впитается в его грудную клетку. Широко распахнуть большие глаза Тэхёна заставляет внезапный ответный укус. Хару впервые шевелит губами, но делает этого только для того, чтобы было удобней в ход пустить зубы. Кусает так же больно, как и он её. Она всё ещё продолжает бороться, не сдаётся. А его вкус собственной крови и её дерзость только раззадоривают. Слишком сильно пахнет металлом воздух. — Ты ещё и лгунья. — Смеётся он во тьму ночи. Лежащий на земле фонарик подсвечивает струящийся пар от его дыхания. Голос проходит вибрацией по всему её телу. — Строишь из себя недотрогу, но готов поклясться, течёшь, стоит мне только тебя коснуться. Одна его рука по-прежнему фиксирует её спину, не отпускает, другая скользит под край пальто, под подол платья, поднимается по голому бедру, провоцируя именно то, на что он указал. Она останавливает его руку, обхватывает запястье, пока та не забралась слишком далеко. Стыдливо отводит глаза, чем вызывает довольную ухмылку. Тогда Тэхён надавливает на её бёдра руками, двигаясь навстречу своими. Заставляет задыхаться, а щеки пылать. Он запрокидывает голову, прикрывая глаза, повторяя те же движения. Куда подевалось все сопротивление Хару? Тело обмякло, малодушно поддаваясь движениям Тэхёна. Все это превращается в невыносимую животную тягу друг к другу. На них обоих одежда, но даже от элементарной симуляции по телу Тэхёна разливается сладкая истома, дрожь, вожделение. Даже нескольких секунд хватает, чтобы забыть собственное имя. Чтобы внутренние звери исходили слюной. Чтобы органы скрутило в жгуты. За эти несколько секунд Тэхён бы без колебаний умер. — Даже не попросишь остановиться… — Тэхён насмехается, ведь Хару давно проглотила свою гордость. Во рту чудовищно пересохло. Хару до сих пор протестующе упирается ладонями в его грудь, хоть и чувствует себя настоящей лгуньей. Ведь бедра двигаются в такт его бедрам. Как Тэхен и сказал. Тело устало сражаться и сейчас не воюет и не врет. — Это ведь всё равно бы случилось… Тэхён выдыхает, его движения становятся легче, плавнее, пальцы не впиваются в кожу ног, а нежно поглаживают ее. Даже с самой большой оторвой приюта никогда Тэхен не был в таком экстазе. Даже она не могла заставить его забыться. — Не пойди мы на тот склад… всё было бы по-другому, да? — Глаза его прикрыты, говорить и имитировать близость одновременно становится тяжело. Дыхание сдавливает. Тэхён на грани приступа, но ему сейчас так глубоко на это плевать. На всё плевать. — Тэхён… — Хару говорит сквозь слезы. Она так чудесно выдыхает его имя, и оно звучит как никогда красиво. Тэхёну нравится. — Мы бы продолжили дружить… хотя это едва ли можно назвать дружбой… — Юноша изо всех сил сдерживает стоны, которые так и просятся наружу. Боится, что будет похож на скулящего щенка. Хотя скулить пиздец как хочется. — Тэхён… — Она продолжает звать. Точно из-под толщи воды, пытается вырвать из собственных размышлений. — Я ведь всегда в тебя был… влюблён. — С новым толчком признаётся Тэхён. Это самая настоящая исповедь. Чистосердечное признание на самом страшном суде. Звучит как «виновен». Два этих слова «влюблен» и «виновен» становятся синонимами. Кровь и слезы мешаются на языке. в глазах мелькают вращающиеся звезды и верхушки вечнозеленых сосен. Ее бледное лицо и алые губы. Легкие вот-вот взорвутся, они забиты вздохами, еловым запахом, в них расцветают цветочные сады, забиваясь в каждую клеточку и прожилку. Цветы вырастают в прогнившей земле. И Тэхёну это кажется удивительным. Невозможным. И весь этот сад внутри грудной клетки моментально вянет. Цветы гниют и осыпаются в пыль вместе с выстрелом, звучащим у самого уха. Глаза заставляет открыть вспышка. Точно молния рядом шарахает. Хару всё-таки нашла пистолет. И промахнулась. Пуля просветлела у головы, войдя в мягкую землю где-то за плечом. Удивительно, что без рикошета, который мог бы разнести его мозги в кашу. Тэхён пару секунд пытается опомниться, не верит. Каменеет. Перед глазами её лицо: холодное, безэмоциональное, залитое слезами. Совсем не такое, к какому он привык. Она держит пистолет у его лба, сидя на его бёдрах, выпрямившись. Ситуация абсурдна и почти комична, особенно учитывая расстегнутую ширинку и явное возбуждение в штанах. А Тэхён всё ещё не верит. На секунду он и сам поверил, что у них может получится. Дурак. — Не смей больше подходить к Чонгуку или ко мне. — Требовательно говорит она. Пистолет не опускает, готова выстрелить, — Иначе следующая пуля прилетит тебе в лоб. В её привычно тёплых глазах необычайно холодно. В них злость. В них гнев. Безумие. Такое же, как в его собственных. Заразил. Теперь они даже похожи. Он думал о снисходительности? О нежности? О том, чтобы ей хоть немного было приятно? В каком же приступе идиотской наивности он был. Всего этого Кан Хару не получит. Кан Хару заслуживает того, что выпотрошит её душу так же, как четыре года назад крысёнок под разогретым ведром потрошил его брюшную полость. Он отталкивает её руку, сжимает запястье, из-за чего пистолет из ладони выскальзывает, сталкивает девушку с себя и вновь нависает сверху. Рычит от злости, от отчаяния, от разочарования. Мысли точно в колокол отбивают: «никакой пощады». Он быстро и на ощупь поднимает подол её платья, и Хару вновь ныряет в страх с головой. Пытается за что-нибудь зацепиться, будто тонет. Теперь до Тэхёна не достучаться. Теперь остановить его будет в два раза сложнее. А ведь он уже так близок к тому, чтобы сломать её. Хару знает, это её последняя возможность спастись. И потому с двойной силой начинает вырываться, дёргаться, биться. Она пинается, пытается царапать его лицо, пытается скинуть его с себя, дергается и вертится и даже набирает в рот земли и еловых иголок. Пару раз они, сплетясь в клубок, переворачиваются, катаются по земле. Веточки царапают лицо до крови. Осуществить Тэхёну задуманное теперь не так легко, особенно когда его пытаются вымотать. Хару бьется точно волчонок, дикий и необузданный. Будто от этого зависит ее жизнь. Время шуток кончилось. И у Хару получается. Все её старания не пропадают даром: приступ вот-вот заставит легкие сжаться без возможности вобрать в них воздух. Сладкий запах её волос и персикового геля для душа — это последнее, что он вдыхает, перед тем, как начинает задыхаться. Его тело слабеет, и потому Хару не составляет особого труда наконец вырваться из плена, вскочить на ноги, отпрянуть на несколько метров. Спастись.***
Теперь Хару лишь безэмоционально наблюдает за тем, как тело Тэхена сковывает, легкие сжимает тисками. Он стоит практически на четвереньках, согнувшись в три погибели, пытаясь нашарить ингалятор в кармане серой кофты с капюшоном. Но не находит. Его там нет. Ингалятор, по иронии судьбы, оказывается у самых ног Кан Хару. В свете оставленного на земле фонарика. Должно быть, вылетел, пока они катались по земле. Тэхен поднимает голову и пересекается с ней взглядами. И по глазам все понимает: его сегодня убьёт не пуля. А старая добрая астма. И бездействие Кан Хару, конечно. Ведь в ее глазах тьма. Такая же, какая царит и в его собственных. Тьма заразна. Беспощадность тоже. Он понимает одну простую истину: его сделали чудовищем много лет назад, а потом он превратил в такое же чудовище и Кан Хару. На лице ее ни капли жалости или сочувствия. Оно холодное, только слёзы в глазах стынут. Этот круг бесконечный. И Тэхёну не остаётся ничего, кроме как посмеяться. Над самим собой. Над жизнью, которая в который раз оказывается настоящей сукой с самыми жестокими шутками. Через вздохи и хрипы. Хару тяжело дышит, пытается унять дрожь в руках, устоять на подкосившихся ногах, тоже глядит на ингалятор под ногами. Тэхён тратит последние силы на слова, — — Ты превзошла мои ожидания… — Слова даются с невероятным трудом. Он мог бы подползти к её ногам, мог бы схватить чертов ингалятор. Но тогда она увидит насколько он беспомощен и жалок. А этого Тэхён допустить не может, — Теперь мы с тобой так похожи… И этими словами Тэхён выплёвывает ей в лицо неоспоримый факт, что всё, что он делал было не напрасно. Тэхён своего добился: Хару усвоила, как людей превращают в чудовищ. Хару сама таким стала. Круг замкнулся. Она может подождать ещё пару минут. Смотреть, как Тэхён кашляет, как гулко пытается вобрать воздух, как слезы наворачиваются на его глазах, а лицо краснеет. Всего пара минут его предсмертных мук, которые должны были принести ей удовлетворение. Пара минут, и все проблемы решатся сами собой. И даже руки марать не придется. Никакой тюрьмы. Никаких разочарованных и перепуганных мамы и младшей сестры. Ни Чонгука, вопрошающего «зачем?». Тэхён только сделает всем одолжение, если уйдёт именно так. Ведь больше никто не пострадает от его рук. И Хару бы честно хотела не чувствовать сейчас ничего. Ничего кроме радости и облегчения. Холодно смотреть на предсмертную агонию удушья. Хотела бы холодно наблюдать, как умирает её бывший лучший друг. Как умирает её мучитель. Но она так не может. Это была бы уже не Хару. Это было бы то самое чудовище, которым он её сделал. Такого удовольствия она ему не доставит. Девушка пинает пластиковый баллончик в сторону скрючившегося на земле парня, прямиком к его ладонями. Тэхёну великодушно протягивают спасительную соломинку, за которую он хватается. Подобной щедрости от Кан Хару он не ждал. Не после того, что натворил. Но Кан Хару всё же осталась Кан Хару. Даже если вера в него погасла. Тэхён впрыскивает препарат в горло, глядит в чёрное небо, усеянное звёздами, сквозь слезы. Не от эмоций, а от кашля. Вместе с воздухом втягивает и сладкий сосновый запах. От вернувшейся возможности дышать и чувствовать запахи голова идет кругом. Сухие листья, земля, кровь, травянистый запах белых цветов… персики, сигареты, которыми пропахла одежда. Отдышавшись, Тэхён даже усмехается — Ремарк писал, что в полночь вселенная пахнет звёздами. Наверное, так и есть. Но его вселенная пахнет Кан Хару. Кровью и персиками. Соснами и землей. Он пытается вернуться в реальность, избавиться от головокружения, и даже не замечает, как она подходит к нему, как устало опускается на землю совсем рядом с ним. Так, что их плечи, как в детстве, почти касаются друг друга. Без страха. На него не осталось сил. Внутри лишь пустота, вымещающая собой все. Внутри вакуум. Холодный и бесконечный. Как космос, в который они когда-то хотели отправиться. Все его внимание переключается на такое крохотнее и незамысловатое, но в то же время точно бьющее током, действие. В который раз за ночь они с Кан Хару контактируют? В который раз пересекают всевозможные дозволенные черты? Ей, кажется, уже на это плевать, и потому она почти по-хозяйски лезет в карман его кофты. Знает, что сигареты хранятся в левом, со стороны которого она и сидит. Вытаскивает пачку и зажигалку под молчаливым взглядом тяжёлых темно-карих глаз. Сама не знает, что творит. Не знает, зачем. Но именно так ей хочется завершить то, что бесконечно долгий час, если не больше, разрывало ее душу в клочья. Резало так филигранно и медленно. Весь тот ужас, в который ее окунул Ким Тэхен. Руки все ещё трясутся. Ледяные и усыпанные мелкими порезами от веток, сухих корней и шишек, они поджигают, чиркают колёсиком зажигалки. Не выходит. Хару пытается снова. Вновь лишь маленькие искорки, отскакивающие от металлического бака. Пальцы онемели и не слушаются. Ни в какую. Да что это с ней? Даже сигарету нормально прикурить не может. И тогда Тэхен идёт на ещё одно запретное касание: его пальцы забирают зажигалку из ее рук. Снова обжигают. В который раз. Кожа Хару уже вся в его ожогах. Синяках и ссадинах. Ранах и кровоподтеках. Кажется, на ней живого места нет. Вспыхнувший огонёк подсвечивает ее бледное лицо. Уголок губы разбит: Тэхен замечает там багряный мазок. Наверное, поранилась, пока пыталась высвободиться из его плена. Потухшие глаза огонёк тоже подсвечивает. Тот, что в них горел, наконец, погас. Хару устало прикрывает глаза, пряча от Тэхена их пустоту, крепко затягивается. Первая попытка закурить выходит такой, как и полагается — неудачной, неуклюжей: Хару заходится в кашле, ведь дым, попадая в горло, его тут же начинает щекотать и разъедать слизистую. Стоит ей откашляться, как она делает новую затяжку. Будто никотином хочет вытравить из себя все, что успела за эту ночь вобрать: нежелательные, запретные касания, запах лимона, бешеного порошка и крови, влажной земли и леса, боль и злобу, что потом лилась на нее. И из неё. Выдыхая, Хару вместе с дымом избавляется от всего этого. Тэхен бы тоже хотел закурить. Но курево сейчас может спровоцировать второй приступ: изношенные постоянным бегом и измученные едким никотином лёгкие точно не выдержат ещё одного негативного фактора за сегодня. И даже лекарства в баллончике не хватит, чтобы заставить их дышать. — Помнишь, я как-то хотела поехать на Луну? — Заговаривает наконец Хару. Голос звучит сбоку. Они оба таращатся в темноту меж сосен. Посмотреть на неё даже искоса, одним глазком Тэхен не решается, зная, что фонарь все ещё слабо освещает ее лицо. Не желает столкнуться с той пустотой, что увидел в ее глазах. К ней ему ещё предстоит привыкнуть. Привыкнуть к тому, что не будет там больше страха, боли и надежды, вопящей и зовущей его из прошлого. Сегодня ночью они наконец похоронили тех прошлых себя: тринадцатилетних Ким Тэхена и Кан Хару. Обратного пути нет. — Улететь. — Вновь поправляет ее Тэхен. Последний проблеск того самого мальчишки из детства, который он себе позволяет. Его глухой отголосок, звучащий в последний раз. Хару передергивает точно от разряда током. Если не глядеть влево, можно даже подумать, что тот Тэхен, из детства, все ещё с ней. Сидит плечом к плечу, как тогда, у стены заброшки, на старом матрасе… только вместо заброшки — холодный лес, вместо матраса — земля, усыпанная старыми листьями, вместо мальчика рядом — чудовище без души, но с его лицом. Все уже никогда не будет как раньше. — Отправиться на Венеру… зависнуть на кольцах Сатурна… — Продолжает Хару, игнорируя собственное замешательство, — Пролететь сквозь Юпитер. Тэхен молчит. Конечно, он все это прекрасно помнит. Но пусть Хару думает иначе. Пусть считает, что все это выпотрошили на том злосчастном складе. — Улететь на Плутон. Потому что он дальше всех планет в нашей солнечной системе. — Хару отрывает сигарету от губ и выпускает дым вверх. — Далеко от войны. Она запрокидывает голову к небу, будто пытается увидеть все те планеты, про которые рассказывает. И Тэхен все же позволяет себе на нее одним глазком взглянуть. На чёрное небо, застывшее в ее глазах. В них даже звезды не отражаются: настолько там стало темно. Хару медленно поворачивает голову, чем застаёт Тэхена врасплох: пойман с поличным. Взгляды их пересекаются. Замирают. Оба пытаются осмыслить, что же произошло в этом чертовом лесу. Сталкиваются с жесточайшей правдой: она его чуть не убила, он ее чуть не изнасиловал. — Так вот сейчас я хочу улететь на Плутон. — Мертвенные искусанные губы едва шевелятся, но Тэхен отчетливо улавливает каждое слово. — Но не от войны. От тебя улететь, Тэхен. И больно вовсе не ей. Больно Тэхену. Хару тушит окурок подошвой ботинка, медленно поднимается с земли. Поднимает она и пистолет, отброшенный Тэхёном в борьбе. Он тяжелым грузом повисает в её ослабшей руке. Стоит ещё какое-то время, глядя вниз, на пшеничную макушку. А потом на тэхеновы плечи оседает ее последняя фраза, — — Давай уже отпустим друг друга? Давно пора. Хару еще какое-то время стоит на месте, пока Тэхен изучает царапинки и пятнышки на ее кожаных ботинках. Надеется услышать ответ. Но ответа так и не следует. И тогда Хару делает шаг. Маленький. Неуверенный. Она знает, что когда уйдёт с этой опушки, то оставит мальчика по имени Ким Тэхен здесь навсегда. Закроет сердце и душу на всевозможные замки и никогда больше не позволит ему вернуться. За этим шагом следует второй. А затем ещё один. Становится легче. И чем дальше Хару отдаляется от самого центра опушки, тем легче становится дышать. Воздух, некогда наполненный ядовитыми радиоактивными парами, прочищается, становится прозрачным, свежим. Ожоги на теле бледнеют, раны затягиваются. Хару дышит. Хару впервые за четыре года дышит полной грудью. Ким Тэхена она все-таки убила.***
Он остаётся на опушке один. Смотрит, как маленькая фигурка исчезает среди чёрных деревьев во мраке. И мрак этот его с головой поглощает: свет ведь ушёл. Свет, к которому он приблизился запредельно близко. И пусть обжегся, пытаясь наполнить озябшее тело теплом, пусть опалил кожу, пытаясь выпотрошить из ее тела все звезды, пусть позволил пламени лизнуть душу, но на краткий миг ему было тепло. В тот самый когда их лбы соприкоснулись, как давным-давно однажды в детстве. Девочка по имени Кан Хару унесла с собой все тепло этого мира. А его оставила обожженным, с кожей, разъевшейся от красных ожогов, частично превратившимся в пепел. Все ещё распаленным внутри, с клокочущем желанием, теснящим брюки. С липкой пустотой в груди. От неё только что зверем хочется выть. Так, чтобы вой по всему лесу прошёлся. Чтобы в спину ее эхом догнал. Чтобы каждое живое существо знало, как больно внутри. В голове рикошетом отскакивают от черепа ее тихие слова «От тебя улететь, Тэхен…», «давай отпустим друг друга?», «давно пора…». Отпустить. Вот, что он должен сделать. Вот, что он сделать никогда не сможет. Никогда и ни за что. Познавший тепло, никогда не захочет возвращаться в холод. Тэхен так просто ее не отпустит. Даже если Хару будет думать иначе. Это он и себе и ей обещает.***
я знаю, что не уйду отсюда с тобой,
но вытащи меня отсюда
Примечания:
Дорогие, спасибо за терпение. Эта часть далась мне сложнее, чем мне казалось. И признаюсь, мне безумно хочется отдачи в виде отзывов. Знаю, что многим их просто лень писать или не всегда есть время, но это моя главная мотивация! Потому что заканчивая главу (хоть пишу я и для себя), но не получая той самой отдачи, я будто сдуваюсь... Поэтому, котята, я буду очень рада, если вы уделите пару минуток и сформулируете свои мысли и чувства по поводу прочитанного!
Возможно я вскоре выложу маленькую главу о том, как закончилась роковая ночь. Но потом буду вынуждена сделать перерыв. И героям и мне нужно выдохнуть, перед тем как там случится очередной ***дец.
