последняя весна нашей юности

Холодные глаза скользят по таким же холодным окнам. В них тьма. Ничего не разглядеть. И на что только Юнги надеялся, когда направлялся к дому священника Чона? Он даже не знал с какого угла располагается его комната. Благо низкий забор позволяет вообще хоть что-либо увидеть. Все домочадцы уже давно спят. На часах ещё нет и двенадцати. Странное дело. Хотя для семьи священника наверное нет. Будь он неладен. Юнги чертыхается и от безысходности и собственной наивности тянется за сигаретой. Закуривает. Такая себе перспективка: обогнуть весь Чхондон, только чтобы покурить напротив чьего-то дома. Парень себя чувствует настоящим… идиотом. Маленькая вспышка зажженной сигареты освещает мрак. Курить-то тут ему никто не запретит, верно? Покурит, да пойдёт обратно. Черт с ним. Но к собственному удивлению, окно, в которое он безуспешно вглядывался и не видел ничего, кроме отражения деревьев, приоткрывается. Юнги даже думает, что показалось. Потом думает, что это сам священник Чон, собирается прогнать неизвестного хулигана. Но нет. Окно открывается полностью, и из него просовывается голова. И судя по очертанию силуэта: растрепанным волосам, острому подбородку и манере чуть наклонять голову набок, это безошибочно он. Хосок. — Мин Юнги? — Хрипловатый шёпот не может быть иллюзией. Так ведь? Или к визуальным галлюцинациям добавились еще слуховые? Тем не менее, с «иллюзорным» собеседником он заговаривает, напуская такой безразличный вид, что кажется, будто он совершенно случайно проходил тут ночью. Даже если разговаривает с ним сейчас лишь иллюзия, то даже перед фантомным Хосоком он не даст слабины, — — Ага… — Хмыкает он. В ответ тишина. Только силуэт не шевелится. Не закрывает окно. А сигарета все медленно дотлевает. Ещё пара тяжек, и Юнги дойдёт до фильтра. — Подойди. — Наконец говорит Хосок, будто тоже не верит, что перед ним парень с макушкой ментолового цвета и в сумасшедшей куртке с чудными надписями и цепями. Хочет разглядеть поближе. Да и фонари после двенадцати в Чхондоне не горят. А сейчас уже, наверняка, перевалило за полночь. Юнги мешкает. Бросает сигарету, туша ее ботинком, а потом направляется к забору. Старается перепрыгнуть его бесшумно, чтобы не привлекать лишнего внимания и никого не разбудить. Уносить свой зад, как отпетому любовнику, от священника Чона ему ещё не хватало. Юнги осторожными шагами подходит к окну. Оно находится не совсем на его уровне, чуть выше, поэтому смотреть приходится вверх. Хосок же, наоборот, облокачивается о подоконник, так, чтобы их лица находились относительно близко друг к другу. В полумраке и свете высокой Луны Юнги вглядывается в любимое его лицо. В идеальную линию носа, четкий контур губ, глаза-полумесяцы. Хосок так же изучающе глядит на Юнги, будто впервые его видит. Снова пересекаются, замирают, изучают. Будто друг для друга неизвестные карты. Юнги от этого становится как-то не по себе и вообще как-то неловко, зрительный контакт он выдерживает плохо, хотя прерывать такой момент он и не хочет. — Так и будем глазеть друг на друга? — Язвит он. Он — сама противоречивость и ничего поделать с этим не может. Хосок же теряется. Это видно по округлившимся глазам. Губы подрагивают, а затем выдают правду, — — Пытаюсь сдержаться… — Он прочищает горло, робеет, но отступать уже поздно, — От того, чтобы поцеловать тебя. Губы Юнги тут же тянутся в насмешливой ухмылке. Вот как? Хосок от него бегает по всем углам, все возможное делает, лишь бы не пересечься. Избегает. А в итоге от поцелуев сдерживается. Как бы не так. Глаза Юнги хитро сужаются. Он, будто испытывая Хосока на прочность, приближает свое лицо до невозможного близко. Настолько, что парень напротив даже чувствует тепло его кожи. В глаза смотреть трудно, а вот украсть поцелуй, выходит, совсем нет. — Да что ты говоришь? — выдыхает он в губы. Голос Юнги полон сарказма. Все это больше похоже на дурацкую шутку. Только Хосоку не до смеха. Он даже шага назад отступить не может. Не может, а надо бы. Причин много: 1. Он не может любить парня. Это против всего того, чему учил его отец. 2. Отец. Убьёт обоих. 3. Юнги — бунтарь. Плохой парень. Псих. У него явно беды с котелком, раз он так легко и непосредственно поколачивает время от времени людей, и вероятно, в будущем, его ждут проблемы с законом. Хосок же, по классике жанра, хороший парень, примерный студент, школьный любимчик, с надеждами на будущее. Где он, а где Юнги? Это априори хреновая идея. 4. В этих безжизненных глазах столько сумасшествия, и оно со смертоносной силой в них пылает. Сделай шаг и вспыхнешь как спичка. А потом потухнешь. Юнги этим пламенем сожрет и пепла не оставит. 5. Да и к тому же, война идёт. Какая к черту любовь?! Целых пять причин. А это довольно много… и Юнги так и видит, как все вспыхивают одна за другой в глазах Хосока. К черту их. Да к черту их всех. Причины. Священников и отцов. Классику жанра. Законы природы. Войну. К черту. Сейчас между ними катастрофически мало пространства: настолько, что ничего больше и не вмещается, кроме тепла губ и лунного света. Остаётся только решиться. Поддаться и рухнуть в бездну. Даже в самую глубокую. Бездну морали или саморазрушения - это неважно. И оба летят вниз. Хосок набирает воздуха в лёгкие и сводит расстояние между их лицами к минимуму. Обхватывает лицо напротив тёплыми ладонями. И вновь их губы ощущают друг друга. Чувство уже знакомое, но будто испытываемое впервые — кажется, с последнего поцелуя прошли сотни лет. Хосок чертовски по этому скучал. Юнги без этого — сходил с ума. Воздух будто во всем мире выкачали, а единственный и последний спасительный глоток Хосок дарит Юнги. Выдыхает, растворяясь в нем. И понимает одну простую истину: вот и все, Чон Хосок отныне принадлежит Мин Юнги. Ведь с этим выдохом он отдаёт этому чокнутому свою душу. И черт со всем остальным. Плевать на все. На семью, на священников, войну, проблемы с психикой и, вероятно, в будущем с законом и прочую ересь. Все это неважно. Неважно до тех пор, пока Юнги будет рядом. А он хочет быть… навсегда. На бесконечно долгое «навсегда». И он справится. Он все преодолеет. Пока бьется сердце этого сумасшедшего паренька с не менее сумасшедшим цветом волос. Поцелуй разрывают. И Хосок в нежном порыве подцепляет ментоловую прядку, кончиками пальцев проводит, глядя, как серебрятся волосы в бледном лунном свете. Они у Юнги необычайно мягкие… и сухие. Поженные краской. Но до чего волшебные… — Как ты понял, что это я? — Спрашивает Юнги. Пытается ухватиться за реальность и не пропасть от невесомых хосоковых касаний: его пальцы осторожно зарываются в волосы, поглаживают заднюю часть шеи круговыми движениями. Так непринуждённо, будто его пальцы всегда жили на шеи Юнги. — Огонёк. Увидел как он зажегся, и сразу подумал о тебе. — Отвечает Хосок. Он… улыбается. Впервые за долгие недели искренне. Ведь он счастлив. Счастлив так же сильно, как когда в первый раз попробовал сладкую вату, так же, как когда родилась сестра, как когда на день рождение подарили конверсы, которые он так давно хотел, и всё ещё счастлив, каждый раз, когда их надевает, хоть они уже и на размер меньше... — М? — Юнги не сразу понимает, о чем он говорит. Ощущения от нежных касаний слишком приятные, вводящие в транс. Пальцы Хосока будто прирастают к его коже. Юнги вообще впервые позволяет кому-то вот так к себе касаться. Даже Ынри порой не разрешал касаться: считал, что не создан для нежностей, что такому выродку, как он, эта человеческая радость не должна быть доступна. Или же считал это всё слишком интимным, чтобы позволять случиться с приютской шлюхой. Пусть и красивой. — Огонёк от сигареты. Он зажегся. «А вместе с ним и я»… — не договаривает Хосок. — Но как ты понял, что это именно я, а не просто прохожий, который захотел покурить? — Юнги все не унимается. Хотя из последних сил держится, чтобы не закатить от удовольствия глаза. Как кот готов мурлыкать. — А много кто захочет покурить прямо под моим окном? — Хосок и не подозревает, как много власти сейчас в его руках. Холодные глаза этого никогда узнать не позволят. — Ты слишком много ненужных вопросов задаёшь. Хосок вдруг смелеет, снова набирает в лёгкие воздуха и тянется за поцелуем. Будто хочет наверстать все упушенные поцелуи, что за все время этих глупых избеганий успел задолжать. Их он вернёт в полной мере. Чуть позже. Но указательный палец его останавливает. Касается губ. — А как же отец? Не сочтёт ли он это все грехопадением? — Юнги спрашивает насмешливо. Внутри все ещё горит обида от недельного игнорирования, которое выводило из себя. Не просто из себя. Приводило в бешенство. Находит всё это удачным моментом, чтобы припомнить свои обиды. — Его здесь нет. — Хитро улыбается Хосок. Убирает указательный палец и вновь целует. Так просто сегодня он Юнги не отпустит. И они бы всю ночь растворялись в этих поцелуях. Юнги даже готов проторчать у гребанного окна до рассвета. Но свет в комнате вспыхивает, нимбом освещает Хосоков силуэт. Парень быстро отстраняет своего ночного гостя и давит на плечи, чтобы скрыть из поля зрения того, кто вошёл в комнату. Он безошибочно знает, кто помешал их уединению. И обычно солнечное лицо в миг становится хмурым. Юнги подчиняется и ныряет под подоконник. Слышит басистый голос, — — Не спишь? — … А вот и священник Чон. — Нет. Захотелось проветрить. — Как ни в чем не бывало отвечает Хосок. Хотя боится, что отец каким-то образом услышит бешенное сердцебиение, распознает в вздымающихся плечах учащенное дыхание, увидит чужую слюну на губах, разглядит румянец, появившийся от чужого присутсвия. Глупо, конечно, ведь отец не всевидящий, как его Бог, но всё же... Хосок торопится закрыть окно, но его останавливают. — Мне показалось, я слышал кого-то. — Мужчина выглядывает из окна, не забывая посмотреть вниз. У Хосока сердце в пятки уходит, но напрасно: Юнги там и след простыл. Ещё в детстве усвоил: если хочешь спрятаться, сигая из окна, то хотя бы встань за угол дома, но никак не под окном. Отец закрывает окно и то, о чем они говорят дальше, Юнги уже не слышит. Предпочитает убраться, пока не разбудил лихо. А на губах сахарится самый сладкий поцелуй в его жизни. Поцелуй, который он все же сегодня украл.

***