последняя весна нашей юности

ты — спусковой крючок на пистолете, и я сдаюсь

Plested — Habits

Young Summer — Will It Ever Be the Same

Пальцы тонут в короткой и мягкой траве. Задний двор теперь открыт для традиционных посиделок и поедания ланча на свежем воздухе. Весна пришла. Радует своим теплом и солнцем каждый день. Вот школьники Чхондона и высыпали во двор. На традиционные посиделки и поедание ланча. Одна Хару не улыбается в толпе сверстников. Хмурые дни ей больше по душе. И так, чтобы дождь по окнам. И небо серое-серое. Тоскливое. Так привычнее. А на солнце у неё аллергия, непереносимость: глаза режет, они слезятся, брови хмурятся, солнце лишь жжется своим теплом… и раздражает. Именно поэтому она под излюбленным дубом, в тени. Чонгук же, напротив, сидит чуть поодаль, совсем не в тени, а в тёплых лучах, подставляя к свету лицо, зажмурив глаза с блаженной улыбкой. Хару думает, что именно поэтому Чонгук всегда такой солнечный: он днём все тепло и свет в себя впитывает, а потом, когда на землю опускается тьма, их вокруг себя распространяет. Как лампочка светит. Он — и есть солнце. Именно так. Им повезло: обычно это местечко часто занято крутыми ребятами. Например, Хосоком и его друзьями. Ведь к широкому стволу дуба так удобно прислоняться, поедая какой-нибудь сэндвич. Ну и что, что сухая кора может поцарапать одежду, а в волосах остаются мелкие соринки? Хару это мало волнует. Сейчас это место всецело ее, а остальное неважно. Парочку соринок Чонгук тут же достаёт из ее волос: улыбается ярче прежнего и тянется в тень, к ее волосам. Это напоминает о том, как он доставал такие же веточки и листочки из ее волос в ту ночь, когда она явилась на порог его дома. В ту ночь. Все эти две недели Хару из головы пыталась ее забыть. Жить так, будто ничего не было. Будто Ким Тэхена все эти годы в ее жизни и не существовало. Будто тот тринадцатилетний мальчик остался далеко-далеко в Тэгу. И будто с тех пор они больше не виделись. Но так или иначе Хару съедали мысли: «а будет ли это так же для него? Сможет ли он притвориться и хоть разок и сыграть по моим правилам?». Узнать это она так и не смогла сразу «после». Дело в том, что Ким Тэхен вот уже две недели не посещает занятия. Вроде как, «заболел». Воспоминания о той ночи холодком пробегают по коже, оголенной рукавом «три четверти» белой хлопковой блузки. Хотя, может это от ветра. Все-таки март — еще не подходящее время, чтобы избавляться от курток. — Ты чего? — Из мыслей выдергивает тёплый голос Чонгука. Сквозь улыбку. Он, должно быть, увидел, как ее передернуло всем телом ни с того ни с сего. — Да так… бывает. — Только и отмахивается. А затем изучает его лицо. Задерживает взгляд на лучиках вокруг глаз, которые появляются там от улыбки. На родинках на носу и под нижней губой. А ещё ему недавно волосы подстригли. Госпожа Чон не удержалась и сама орудовала ножницами. Теперь Чонгук является обладателем аккуратной стрижки. Челка все ещё длинная, закрывает брови, но теперь не падает на глаза. Раньше волосы Чонгука по форме напоминали рисовый треугольник онигири, что Хару находила очень забавным. Она и не знает, как бы справлялась все эти две недели без него. И что бы делала в ту ночь, после того, как покинула опушку, не будь у неё Чонгука. Воспоминания потоком утягивают назад. Тянут за волосы на затылке.

***

Он сидит на крыльце. Слипающимися и уставшими глазами Хару видит его силуэт, сквозь резь и дискомфорт в слизистой из-за попавшей на нее земли, сквозь жжение от оставшихся слез, в бледных лучах уличной лампы, что висит над крыльцом. Силуэт при виде далекой вспышки фонарика, вырисовывшегося из-за стены деревьев, вдруг оживает. Наверное, до этого даже спал, уронив голову на колени. Ждал, ведь она обещала прийти. А она не пришла. Хару медленно перебирает ногами, чуть пошатываясь. Тело покинули всяческие силы. Сначала Чонгук видимых изменений не замечает, но по мере того, как хрупкая фигурка приближается к ограждению дома, с ужасом видит всё. А «все» — это растрепанные волосы, измятая одежда, местами в черной земле, травинках и веточках, на запястьях красные кольца полос, ссадины и царапины, разбитые губы, на них какая-то странная улыбка, глаза… глаза потухшие. У Чонгука каждая клеточка в теле взрывается. Ребра, что поддерживают титановые пластины крошатся, пронзая сердце. Чонгуку нечем дышать от злости. От шока. От страха. — Хару! — Он подскакивает с места и мчится к ней, подхватывая за руки, прижимает к себе, быстро бегает глазами по измученному лицу, — … что случилось?! Хару молчит. Вертит головой, но улыбается. Бесконечно грустно, облегченно, почти счастливо улыбается. В её руке он нащупывает металлический ствол пистолета. И всё в голове раскладывается по полочкам в ужасающей последовательности. — Ты… ты его убила? — Губы Чонгука подрагивают, сердце вот-вот вырвется из груди. Глаза такие огромные и тёмные, что сливаются с чёрным небом за его спиной. И Хару сейчас утонет в этих огромных омутах. — Нет. — Слабо шепчет она, снимая с плеч Чонгука огромный груз, — Я убила своё прошлое. Она обнимает его, сплетая руки за его шеей, пистолет касается мальчишеской спины. И Хару, уткнувшись в его шею и вдыхая знакомый и успокаивающий аромат мыла, корицы и молока, почти не слышно добавляет, — — Теперь он никого из нас больше не тронет, Гук. А потом он ведёт ее в дом, где стягивает грязное пальто, вытаскивает из волос веточки и листочки, снабжает своей футболкой и полотенцем, отправляет в душ. Там Хару топит в горячей воде все свои ссадины и не успевшие расцвести синяки. А потом Чонгук, дождавшись ее, заботливо обрабатывает все ранки перекисью водорода. Хлопочет, словно ей лет пять, дует, чтобы жглось меньше. Хару молчит и принимает его заботу с огромной благодарностью. С той ночи Хару смотрит на Чонгука совсем по-по-другому. Она больше не мальчишку в нем видит. Не друга, на чьем плече можно пускать слюни, засыпая под какую-нибудь дораму, нет. С тех пор она рассматривает его улыбку, родинки на носу и под нижней губой, лучики вокруг глаз, венки, оплетающие сильные заботливые руки и во всем этом видит… мужчину. Дующего на ее ранки, чтобы жгло не так сильно. Которого однажды назовет своим. Но ему об этом пока лучше не знать. Зазнается ещё. Приятные мысли, выглянувшие, словно солнце из-за хмурых облаков, вдруг прячутся обратно, убегают, расползаются, словно тараканы на кухне, когда включают свет.

***

Глаза вдруг видят слишком знакомый силуэт: растрепанные волосы цвета пшеницы, широкие плечи, руки, покоящиеся в карманах брюк, что охвачены ремнём на талии, рубашка, собирающаяся внизу живота красивыми складками, две верхние пуговицы расстегнуты. Он стоит полубоком от неё, за углом школы и привычно курит в компании Ким Сокджина и Мин Юнги. В компании своих шакалов. О чем-то с ними переговаривается, смеётся. И выглядит как мираж. Улыбка такая как раньше. Вовсе не злобный оскал. Губы складываются в продолговатое сердечко, оголяя ряд ровных зубов. А затем обхватывают сигарету и выпускают горький дым. Она одновременно с ним делает выдох, но забывает сделать вдох. Не может. Дыхание сперло, лёгкие в тисках: их своими беспорядочными ударами колотит сердце. Угомонилось бы уже. Но все ни в какую. Он… Хару может выбирать из тысячи отрицательных, мерзких и неприятных эпитетов. Но вместо них в голове застревает лишь одно слово — красивый. Хару самой себе за это даёт мысленную пощечину: он чудовище во плоти, что портило и отравляло ее жизнь почти четыре года, что все ее сердце наизнанку вывернуло тогда в лесу, в земле изваляло и напоследок плюнуло, а она о его красоте думает. Не идиотка ли? А за пощечиной следует удар под дых: глаза цвета патоки так неожиданно встречаются с ее глазами. Эта патока горячая и тягучая, и Хару, как глупое насекомое, попала в ловушку: всеми лапками вляпалась в липкую жидкость. Улыбка на его губах гаснет так стремительно быстро: уголки губ опускаются вниз, и сердечко «грустнеет». Юношу точно так же пронзают воспоминания. О том, как жутко в ту ночь скрипела гаражная дверь, собираясь в алюминиевую гармошку. О том, как в нос вдарил резкий запах сырости и бензина. О том, как, не помня себя от злости, искал припасы Юнги-хена. Не нашёл в итоге. Еще больше взбесился. О том, как хотел прогнать ее прочь из головы. А она даже в темноте гребанного гаража ему мерещилась. И прощания ее дурацкие в ушах звучали. Это точно было прощание. Это конец. Украденные взгляды, болезненные касания, салки — все это — то немногое, что у них было. У него и неё. Но той ночью Кан Хару подвела черту, сказав, что ничего из этого списка больше им двоим не светит. Что все это нужно оставить позади. Тэхен больше не сможет наблюдать за тем, как она врывается в класс. Не сможет высверливать взглядом, пока она не посмотрит в ответ. Не сможет зажимать в углах школы, чтобы щедро одарить ее своими, хоть и болезненными, но такими необходимыми, как воздух, касаниями. И даже наедине в классах больше остаться не сможет. Все это — крупицы, жалкие крохи, которыми Тэхен терпеливо и кропотливо заполнял свою жизнь. Старательно и виртуозно складывал этот пазл без четкой картинки. Все это — лекарственные пшики, которые позволяли изношенным лёгким дышать. Что теперь будет с Ким Тэхеном? Ким Тэхен задохнется. Той самой ночью уже начал. Тэхен настолько сильно хотел вытравить Кан Хару и все ее беспощадные, мерзкие, крошащие скелет прощания, что не найдя алкоголь, он без колебаний потянулся к пакетику с драгоценными припасами Джина. В голове тогда звучали ее слова: «Давай уже отпустим друг друга?». Не дрогнув, рука вытянула из него одну белую таблеточку и отправила на язык. «Давно пора». А потом Тэхен проглотил таблетку. Он тогда потерял счёт времени, сам не знает, сколько часов проторчал в пропахшем бензином кресле. Только когда предрассветная дымка сменила мрак он поплёлся домой в приют. О том, как ноги сами понесли совсем в другую сторону, вовсе не в сторону комнат мальчиков, он смутно помнит. Как и то, как безошибочно затуманенный взгляд нашёл нужные цифры на двери, как пальцы умело вытянули невидимку из кармана брюк и произвели небольшие манипуляции с хлипким дверным замком. Но то, что Ли Ынрён живет одна, он помнил прекрасно. И её сонный и сначала испуганный взгляд он тоже помнит. Её смутное «давай не сегодня?», слабые протесты, а потом крики, заглушенные его же ладонью, сменившиеся на скулёж и всхлипы. Тэхён прекрасно помнит, как эта ладонь вмиг стала влажной. Слез от такой потаскухи, как Ли Ынрён, он никак не ждал. Но это взбесило Тэхёна ещё больше, ведь темная макушка, которую он придавливал к кровати другой рукой и так напоминала Хару. А потом ещё и слезы. И Тэхён окончательно потерялся в своих фантазиях, усиленных экстази. Когда закончил, на Ынрён даже не глянул. Боялся увидеть другое лицо. Не лицо Кан Хару. А как бы хотелось вновь заглянуть в жгучий янтарь. Утонуть в презрении и ненависти. Он бы хотел ее сломать. Так же, как сломал Ли Ынрён в ту ночь. Но эту цель Тэхён отложил на попозже. Всему своё время. От Джин-хёна, правда, снова влетело. Тэхён толком-то и не понял за что. Но таким взбешённым Джина он видел впервые. Должно быть, Ынрён настучала. Тэхён тогда сделал вывод, что окружают его лишь крысы. Но Джина злить больше не хотелось, поэтому к Ынрён он больше не подходил. По крайней мере, не у старшего на глазах.

***

Он стоит на весеннем ветру, весь такой белоснежно-терпкий: белая рубашка режет глаза на фоне зелени, трепещет на ветру, а вместе с ней и пшеничные пряди, изо рта вырываются струйки терпкого дыма. А девушку, сидящую под дубом, так и овладевает желание потянуться к старенькой пленочной камере и запечатлеть. Его. Таким. Только Хару себя отдергивает. Переключается. Придурок. Нельзя с астмой курить. Жаль, ему это в голову не вобьёшь. Да и с чего бы Хару это делать? Дурочка. В ту ночь она чуть не позволила ему задохнуться, намереваясь отшвырнуть ингалятор подальше. Ей бы на Чонгука так смотреть. А Ким Тэхёна выкинуть из головы. И из сердца выкинуть. И она непременно это сделает. Влюбится в того, кто этого заслуживает.

***

Появление Тэхена не оставляет равнодушным еще одного человека. Третьего в этой истории. От чонгуковых глаз не скрывается то, как хрупкие ключицы девушки, сидящей под дубом, замерли, перестают подниматься и опускаться, сигнализируя о задержанном дыхании. Не скрываются слезы, щиплющие её глаза. Она потом быстро переводит взгляд к голубому небу, прямо на солнце, чтобы сделать вид, что это именно из-за него глаза слезоточат. Но Чонгук-то знает, что это не так. И мягкие зелёные травинки сминаются в его руках в кашицу. А внутри, словно пар над чашкой чая, закипает гнев. Он тоже погружается в воспоминания той самой ночи. Ему ведь тоже есть, что помнить. Он помнит, как тишину в доме заполняет приглушенный звук льющейся воды, когда Хару скрывается за дверью ванной комнаты. Только тогда Чонгук дал волю эмоциям: сполз по двери вниз, роняя голову на руки, позволив черной ненависти заполнить сердце, а глазам выпустить потоки слез. Он позволил себе ненавидеть. Ненавидеть Тэхёна. Сильнее всех на свете. Он позволил себе бояться. За Хару и за то, что могло произойти с ней в лесу. Произойти наедине с … ним. Он позволил себе страдать и скорбеть. По Баму. Верному другу и любимому существу, которое сейчас похоронено под слоем холодной земли на заднем дворе. Хару потом выйдет из ванной, и он снова станет сильным, утрёт слезы, будто ничего этого и не было, закроет все переживания глубоко-глубоко в сердце и сохранит их от неё в секрете. Именно так ведь и поступают мужчины: оберегают от тревог. Даже если своих собственных. Даже если от самого себя. Так и случается. Вместе с выключенным душем и наступившей тишиной прекращаются его всхлипы. Дверь ванной распахивается, освещая мрак коридора, и из проёма выглядывает она: измученная, бледная, но чистая. Запах мыла ударяет в нос: никакого леса, сырой земли… Его. Чужие касания к сатиновой коже смыла вода. Только их призрачные следы остались. Но их скрыли мокрые волосы. Мелкие ссадинки и следы на руках скрыла темнота. Чонгук уже ждёт её, сидя на краю своей кровати. Оттягивает одеяло, когда она заходит в комнату. Приглашает, как обычно, забраться под синтепоновую ткань и уснуть. Их маленький и особый ритуал. Несмотря на то, что он предложил ей штаны, Хару как всегда осталась лишь в одной футболке, длинной достаточно, чтобы прикрыть бёдра, но в то же время и приковать взгляд. Свои мысли он утрамбовывает так же глубоко, как и всё то, что прорвалось наружу парой минут ранее. Заливает слоем бетона. Отводит взгляд. Хару под одеяло нырять не спешит. Она уставшими глазами обводит его силуэт, вырисовывающийся на фоне окна. И вдруг видит перед собой вовсе не Чонгука: не друга, милого и заботливого Чонгука, нет. Она видит его широкие плечи, футболку, облегающую грудь, ноги, чуть расставленные, будто приглашающие присесть вовсе не на край кровати, а на его колени. Лицо, внезапно повзрослевшее, челку, падающую на глаза. Глаза, что даже во мраке продолжают сверкать огонёчком, который загорается каждый раз, стоит им пересечься взглядами. Она видит юношу, который необъяснимым образом к себе притягивает. Который на месте не успевшего остыть пепелища в грудной клетке, заставляет прорастать целый лес. Который заставляет ее замершее сердце вновь забиться. Сначала слабо и глухо, но с каждой секундой все громче и отчётливей. Чонгук слишком живо помнит, как она подошла почти вплотную. Как ладошка легла на его плечо. Как она наклонилась и на губах оставила робкий поцелуй. И как Чонгук ответил. Один поцелуй. И ледяная принцесса расколдована. Спасена. И все потому что принц, наконец, правильный. Тот. Юноша вновь и вновь в голове прокручивает, как утянул её за ледяную руку на кровать. Как целовал жадно и трепетно. Всю любовь, что в нём осталась после понесенных потерь, вкладывая в эти поцелуи. Помнит, как пальцы тонули в её волосах. Как оказался на ней, прижимаясь всем телом, вдавливаясь бедрами. Как сбилось дыхание. И как непокорный орган, качающий кровь, чуть было не проломил и без того поврежденные ребра, норовя выпрыгнуть в руки Кан Хару. В руки хозяйки. И ее слабое: «давай остановимся?» он тоже помнит. И он останавливается. Извиняется. Немного неловко. Расторопно. Остывает. Быстро. Как чай, оставленный на столе в холодной кухне. Хозяйка его сердца отопление только что выключила. Снова извиняется. На что Хару мотает головой, плачет, что-то бормочет, после забирается в его объятия и засыпает. Вот так и заканчивается та ночь. Для всех троих.

***

— Чонгук. — Снова повторяет Хару. Видимо уже даже не второй раз. Сейчас ей удаётся до него достучаться. — А? — Наконец отзывается. Смотрит на собеседницу. Она уже сложила недоеденный сэндвич в контейнер, подтянула рюкзак к себе. — Пойдем уже? Есть как-то не хочется больше. — Ей кусок в горло не лезет. Чонгук даже знает почему. — Пойдём. — Только и отвечает он, не без труда вставая с травы и отряхивая брюки. Ребра быстро идут на поправку. Но таблетки, ранее сдерживающие боль, слишком быстро закончились. Чертов доктор не стал продлять курс, боясь риска зависимости. И теперь с ней, с этой болью, юноша справляется самостоятельно. А это не так уж легко. Только никому этого не показывает. Быстро и, Хару надеется, незаметно они уходят. Она старается не смотреть назад. И собрать только что вновь треснувший мир воедино. Прочувствовать, какими спокойными были эти две недели. Ведь Чонгук старательно склеивал её мир. Хару всё ещё опасается того, что может произойти. Но всё же смелеет, и пальцы её вплетаются меж пальцев чонгуковой руки, образуя идеальный замочек. Вот так. На глазах у всех. На глазах у всей школы. На глазах у него. И ей больше не страшно.

***

— Учителя уже давным-давно твою рожу забыли. — Мин жмурится на солнце, взлохмачивает ментоловую копну, улыбается так, что десна видны. Он в последнее время вообще подозрительно много улыбается. Тэхён давно подметил. — Если бы… было бы даже неплохо, забудь они все накопленные долги и не сданные эссе. — Юноша хмыкает, а сам глаз не отрывает от парочки, что следует к входным дверям школы. У неё в волосах бант. Чёрный, к слову. Белая лента всё ещё покоится в кармане его брюк, и Тэхён неосознанно её сжимает. Рядом щуплый вытянутый паренёк. Волосы короче, чем были при их последней встрече. Руки их сплетены. Тэхён позволяет себе вот так в открытую пялиться. В последний раз позволяет. — Ты так и не рассказал, что тогда случилось той ночью. — Вдруг совсем без улыбки говорит Мин, проследив за взглядом Тэхена. — А с тобой что случилось в ту ночь? — Тэхён как всегда бьёт точно в цель. И Юнги это чувствует. — Мне бы тоже хотелось услышать ответ. — Джин манерно поправляет идеально выглаженный ворот рубашки. В его гардеробе это лучшая рубашка. Дорогая, спертая у кого-то, совсем отличается от казенных. Джин такую же и для Тэхена надыбал. Тэ переводит многозначительный взгляд на Мина, но Джин тут же добавляет, — — От тебя, Тэхён-и. — Он с каждым днём всё больше напоминает строгого отца, нежели чем брата по несчастью. Тэхён всё ещё не может забыть то, как смачно новоиспеченный «папочка» врезал ему по скуле, не успел он глаза открыть. Так и упал обратно на подушку тем злосчастным утром. Как удар держать Джин прекрасно помнил, — Какого черта ты закинулся колёсами и какого черта оказался в комнате Ли Ынрён? — И правда. С Юнги всё и так понятно. Ромео отправился к Джульетте, сюжет избит и банален. — Так просто он этим двоим не дастся. Его бы в партизаны. Хорошо бы, если в армии направят именно в их отделение. Юноша отбрасывает бычок и тушит его носком ботинка. Тут их уже слишком много. Как бы их лавочку не прикрыли. — А ты на него стрелки не переводи. Я тебя спросил. — Джин сегодня непреклонен. И Тэхён впервые подумывает о том, чтобы ему хорошенько врезать. Сбить спесь. Зазнался больно индюк, — Ли Ынрён. — Строго повторяет Джин, — Чем тебе насолила? Тэхён складывает руки на груди и делает шаг в тень, под козырёк чуть выступающей крыши, прислоняется к бетонной стене, прикрыв глаза, флегматично бросает, — — Да ничем. До той ночи её всё очень даже устраивало. Мне этот её фетиш даже казался милым. Думал, ей нравится пожестче. — Он не прекращает блуждать взглядом по школьному двору: сладкая парочка крысы и зайца давно исчезла, впрочем. — Она прибежала ко мне в слезах, Тэхён. Не знала, к кому ещё пойти. Скажи спасибо, что это был я, а не директор приюта, к которому бы она пошла с заявлением об изнасиловании. — Хён, кажется, опять завёл свою шарманку. И это потихонечку начинает сводить младшего с ума. Мин же притих, наблюдая за их перепалкой, как за отскакивающим тенисным мячиком. — Можно ли это назвать изнасилыванием, если она была не против? По крайней мере, всё предыдущее время. — Парирует Тэ. Его эта тема почему-то задевает, и он продолжает. Прекрасно знает, какую реакцию провоцирует и практически играет с огнём, — Когда просит отхлестать по заднице, схватить за волосы, и трахать так, чтобы в глазах темнело. Но хочешь вишенку на торте, хён? Ярче всего Ынрён кончает, когда сжимаешь её горло… почти на самом пике… Вся эта тирада — не более чем попытка вывести хёна на чистую воду. Что-то слишком он озабоченно печётся о местной потаскухе. Тэхён же хочет эти догадки проверить и делает последний, решающий шаг, — — Мотай на ус, если собираешься запрыгнуть к ней в кровать. Хлестко. Резко. И рискованно. Все предположения вмиг подтверждаются, когда спина и затылок оказываются хорошенько припечатанными к бетонной стене. Как ни странно, но Тэхён боли не чувствует. Не знает, может ли вообще что-то чувствовать после той ночи. Джин же вне себя. Лицо краской налилось. Глаза метают молнии. И злость эта не комична, как всегда. А вполне реальна. — Больше даже смотреть в её сторону не смей, не то, что касаться. Если хоть пальцем тронешь, я тебе его сломаю. А потом и все оставшиеся для профилактики. Понял? — Он всё ещё сжимает ворот белоснежной рубашки, прижимая младшего к стене. Пара человек даже прервали свой ланч, увидев развернувшуюся сцену. Нечасто шакалы грызутся между собой. — Не на глазах у всех, парни. — Клином между ними двумя становится Мин. Он по-прежнему улыбается. За щекой уже чупа-чупс. Дружески похлопывает хёна по широким плечам, невербально говоря: «остынь», — Мир, дружба, жвачка. Хватка старшего слабеет, и он наконец делает шаг назад. Тэхён же остаётся у стены, всей спиной к ней прижимаясь, запрокинув затылок. Зрительного контакта с Джином не прерывает, ведь у того глаза всё ещё злые, серьёзные. И только Мин своей улыбкой за его плечом мелькает. Он этой херни с дружбой и жвачкой явно у Хобби нахватался. Не иначе.

***

В тот день Хару судорожно отсчитывает часы… да что там часы, минуты, до последнего урока. Тревожно поглядывает на стрелки часов, висящих в каждом кабинете. Ждёт, пока маленькая добежит до трёх, большая до двенадцати. А они, как назло, не торопятся. Невероятные силы прикладывает к тому, чтобы отключить боковое зрение, не цеплять белоснежную рубашку и пшено его волос. Впадает в ледяной озноб, тело морозит, хоть каждый класс и нагрет ломящимся в окна солнцем. Греет ладони в чонгуковых руках, но не помогает. Нервничает. Ждёт. Гадает. Но тут даже кофейная гуща не подскажет, что от Тэхена ждать. Отступит ли? Или придумает новый фокус? А ведёт себя так, будто Хару и вовсе не существует. Это и подозрительно. Это и бесит. Когда стрелки часов наконец достигают указанных цифр, она говоритТ Чонгуку подождать в холле. Придумывает что-то нелепое, наподобие забытой тетради в кабинете физики. От сопровождения отказывается, отнекивается, тревогу в глазах игнорирует, а сама заикается. Чонгук ее с потрохами раскусил. Прочищает горло, губы поджимает в обиде, дышит поверхностно, сдерживая волну гнева, что поднимается из области треснувших рёбер. Не на неё, нет. Сам не знает, на кого злится. Он с этим гневом только свыкается. Он его совсем недавно в себе открыл. Животную, чуть ли не волчью натуру. Желание обладать. Желание защищать. И верным быть. Так чтоб до гроба. Так чтоб только ради неё одной. С этой натурой своей Чонгук пока только знакомится. Пока её ещё можно подавлять. Контролировать. Не так сильна, не окрепла ещё. Волчонок ещё молодой совсем. Так и не позволяет ей вырваться наружу, отступает. Делает, как Хару велит. Даже если знает, какую опасную игру она затеяла. Если бы она ещё сама знала. Они вместе покидают кабинет. Чонгук идёт вниз по лестнице, в холл, она — в противоположную сторону, вглубь по коридору. Только не в кабинет физики, а к шкафчикам. Проверить. Слишком хорошо Тэхена знает. Всего лишь слабая догадка, но проверить стоит. Вероятность того, что он оставил там возможный сюрприз есть. Ей необходимо проверить. Жизненно необходимо найти хоть одну хлебную крошку, если Тэхен их оставил вовсе. Ну, или очередную крысу. Не может быть такого, чтобы он так просто всё спустил ей с рук. Где-то обязательно должен быть подвох. Ноги ватные. Шаг. Ещё шаг. Вот и шкафчики вдоль стены поползли. Один за другим. Хару считает. А вместе с ними и удары собственного сердца. Оно внезапно оживает. Из хлипкого и дряблого вдруг превращается в гулкий барабан. Бум. Бьёт по ребрам. Бум. Эхом отскакивает от черепной коробки. Бум. Звенит в ушах. А потом и в пустом коридоре. Хару достигает своего шкафчика. Тонет в темноте небольших горизонтальных прорезей, пытаясь предугадать, что в ней спряталось, затаилось. Ничего — пожалуй, было бы лучше всего. Да. Пусть там будет ничего. Хару быстро набирает незамысловатый код на замке, но дверца не открывается: этому мешает чужая ладонь. Ладонь эту Хару из тысячи узнаёт. А ещё знакомый запах сигарет и лимона. — Сюрпризы ищешь? — Медовый шёпот заползает в правое ухо сквозь вуаль волос, которые он тут же другой рукой убирает за ухо. Провоцирует мурашки. Рой пчел в голове заставляет превратиться в рой белых бабочек. — Предусмотрительно. Не успел ещё. — Продолжает. И бабочки из головы устремляются вниз по пищеводу. Вдыхает ее шампунь, а сам сглатывает ни то слюну, ни то ком в горле. Слюну от почти желания, граничащего с мазохизмом при виде ее шеи, ком — от осознания, что в ближайшее время эта маленькая прелесть ему будет недоступна. Ни даже одно крохотное касание. А без касаний им нельзя. Только ими они и подпитывались последнюю пару лет. Она замирает. Не движется. Не дышит. Бабочки не дают. Они заполняют собой легкие. Хару зажата между ним и злосчастным шкафчиком. Но все ещё их разделяют сантиметры. Почти ощутимые сантиметры. Семь? Десять? Примерно. Хару считает. — Очень хотелось попрощаться по-человечески. — После выдержанной паузы уже полутоном говорит он. Не движется. Статуей замер. Только от неё не холод исходит, а тепло. Разве может мрамор быть теплым? — Попрощались уже, — Отвечает. Решается. Добавляет, — Тэхён. Снова удар. На этот раз не слабой рукой по груди. В этот раз опять прямо по тому, что у Тэхёна в грудной клетке давно омертвело. — По-твоему это прощание было? — Шепчет, а шепот больше на рык похож. Хару даже с неким удовлетворением слышит привычные ядовитые нотки. — Что мне ещё сделать, Тэхён? Что сделать, чтобы ты меня оставил в покое? — Слова сами льются наружу. Вместе с парой бабочек, что парят по пищеводу вверх, — Я устала. В ход теперь идёт честность. Пистолет не помог. Остаётся лишь одно оружие. Вот так, открыто и искренне. Хотелось бы ещё в глаза взглянуть, как раньше. — Нужно было убить. — Выстрел. Тоже честно. Поражает прямо в цель. В самое сердце. Хару обречена. Навечно с чудовищем заклятьем связана, оно об этом само сейчас заявляет. — Нет, Тэхён. Просто перестань терзать меня. Просто оставь. Не хочу больше. — Искренность, на пару с израненным органом, качающим кровь, продолжает набирать обороты. Хару кажется, будто она слой за слоем перед ним оголяет душу. Прямо как слои с луковицы снимает. — А как хочешь? — Их разговор внезапно выходит на новый уровень. Впервые за много лет они вот так, один на один, напрямую, искренне. За исключением той ночи в лесу. А ещё Тэхён идёт на компромиссы? — Никак не хочу. С тобой никак. — А с ним? Хочешь? — Тэхён звучит услужливо и мягко. Будто назло. Всё никак не перестанет поправлять пряди волос. Слишком нежно. Непозволительно нежно. Забавно, они даже не называют предмет разговора, не облачают его в слова, но оба понимают, о чем идёт речь. Хочешь чего? Отношений? Любви? То, что между ними двумя происходит едва ли можно назвать отношением (хотя бы чуть-чуть человеческим), о любви и заикаться не стоит. — Его не трогай больше. Иначе… — Хару загорается. Малейшее упоминание Чонгука и гладь превращается в шторм. Нужен лишь импульс. А Тэхён не прочь его дать. — Иначе что? — Тэхён дразнит, что не реплика — вопрос. А Хару точно на допросе. Да и допрашивающий не щадит, на эмоции выводит. Провоцирует. Он в этом мастер. — Убьёшь? Возьмешь отцовский пистолет, одной ночью вернешься и закончишь начатое? Пристрелишь подонка? — Даже не сомневайся. — Выдыхает Хару в металл шкафчика, окрашенный глубоким синим. Точно море, что сейчас бушует внутри. Там разыгрался шторм. — Я думала, этого хватит, чтобы понять мои намерения. Думала, ты всё понял, думала… — Тшш… Заткнись. Ты много думаешь. — Её лепет под личиной угроз начинает утомлять. Звоном шуметь в ушах. А Тэхёну одно лишь слово шепотом хватает сказать, чтобы усмирить её волны в девять баллов, — Замолчи. В коридоре никого кроме их двоих, и Хару знает, что это не к добру. Предугадывает. Ведь рука, блокирующая дверь шкафчика, вдруг от неё отрывается, ползёт вниз, прямо к ее животу, накрывает ткань блузки. А там, под его ладонью и хлопком, с другой стороны уже скопился рой бабочек. На тепло пальцев прилетели. Пальцы, впрочем, ведут вниз, замирают на тазобедренной косточке и чуть давят, заставляют пошатнуться назад, прижимают к твёрдой груди. Хару не в себе. Надо считать. Надо считать, чтобы прийти в чувства, вернуться в реальность. Раз. Он носом проводит по волосам. Все это сон. Два. Губами мажет по щеке. Иллюзия. Три. А затем целует в висок. Целомудренно. Задерживая губы, точно на прощание. Всё не по-настоящему. Четыре. Губы отрываются от виска. Оставляют тёплое дыхание, точно печать. И Хару начинает обратный отсчёт. Три. Цепкие пальцы-пауки вдруг соскальзывают с ее бёдра, костяшками касаются руки, скользят по оголенной рукавом коже. Два. Вкладывают в ее ледяные руки кусочек бумаги. Все-таки записка. — Вот теперь попрощались. — Снова шёпот. Горячий. Низкий. Вновь волна мурашек. Один. А затем холод: он отстраняется. Один шаг назад, и он забирает с собой то тепло, в которое окунул. Прямо как она в ту ночь. Хару хочется поежиться, обхватить себя руками, обнять. Но она не двигается. Ждёт. Продолжает считать. Считает его удаляющиеся шаги. И когда те, наконец, стихают, не слушающимися пальцами разворачивает аккуратный квадрат тетрадного листа. Идеальные линии. Угловатость букв. Резкий наклон вправо. Знак вопроса в конце. Думаешь, это конец? И бабочки, роящиеся внизу живота, одна за другой начинают умирать.