последняя весна нашей юности

Gustavo — Unbound

MISSIO — Pressure

— давай убежим, не надо сражаться!

— надо. я так долго убегал, но теперь у меня есть кого защищать.

Ходячий Замок

генератор и прочие сломанные вещи

Подошвы старых кед мягко тонут в молодой траве. Не выжженной, жухлой, а совсем ярко-зелёной. Она свидетельствует о том, что бомбы до Тихого Королевства, то есть ржаного поля и домиков семей погибших офицеров, не добрались. Повезло. Семейству Кан в ту ночь очень повезло, несмотря на то, что сирены они не слышали. Причиной чему были оборванные линии электропередач. Городское отопление и свет им были не нужны: домики подсоединены к другой городской электростанции за свалкой, но вот фонари вдоль ржаного поля, (не)исправно не горели. Как и звуковой сигнал тревоги. Семье Чонгука повезло не так сильно. Да что там говорить, Чонам не повезло вовсе. Об этом Хару тоже думает, пока протаптывает молодую траву подошвами старых потертых кед. Думает о том, какой была дурой. У неё весна. У неё любовь. Первая настоящая влюбленность. Ей не до того было. Не до мыслей о растущей военной базе и том, что рано или поздно она будет рассекречена, а больше всего достанется близлежащим городкам. Чхондону преимущественно. В ту ночь (ночь звездопада, между прочим), капитан и госпожа Чон, как преданные своей работе люди, находились на базе, как и почти весь предыдущий месяц. Стоит ли упоминать, что от базы почти ничего не осталось? В ту ночь… а в точнее миг до рассвета, Чонгук будто всё и так уже знал. Чувствовал. Почти не разговаривал, но храбрился, ни слезинки не проронил, хотя хотелось. И даже на пороге, встречая военных с неутешительными новостями, он сохранял лицо. Только вот в глазах пустота. Ни искорки. Все канули в чёрной бездне. Хару помнит, как крепко обняла за плечи, как вцепилась, пытаясь вжать в себя. Она — это всё, что теперь у него осталось. И она очень-очень хотела, чтобы Гук это знал. Надеялась, что знает, что не один. Только он тогда окаменел будто — в мрамор превратился. Холодный, твердый, непробиваемый. И только хлынувшая по мраморным щекам солёная вода напоминала, что он всё ещё человек. Всё ещё её морской принц. Хару эту воду оледенелыми пальцами вытирала, только без толку — морскими потоками лились слезы, его и её. Смешивались, путались, в одно сливались. Миг скорби они поделили поровну. А горячий шепот волнами вторил: «все будет хорошо». У Чонгука в доме теперь тишина. Сначала лай Бама пропал. Затем незамысловатые разговоры взрослых. В доме теперь пусто. Внутри, у Чонгука кстати, тоже. Эту тишину Чонгук слушать не в силах. Под неё очень легко затеряться в собственных мыслях, утонуть, выдумать себе другие реальности, где мама с папой живы, где они с Чимином до сих пор после уроков гоняют чаек по причалу и едят корн-доги, где Бам радостно встречает у порога, виляя хвостом. Где ни войны, ни бомб, ни Чхондона. В той, другой реальности его родители работают на скучных должностях, типа юристов или ну там бухгалтеров… а не на военной базе в каком-то захолустье. Ни Чхондона, ни маленькой школы, ни злосчастного холма, ничего этого там нет. Зато в реальности есть Она. И может, этот крохотный факт имеет для Чонгука значимость размером во вселенную. А значит, ему есть за что держаться. И за что бороться. Тишина в край достала. И пустые иллюзии тоже. И безделье тоже. «Сколько ещё будешь в потолок пялиться? Займись делом!» — вторит голос в голове, будто отцовский, и Чонгук решает последовать собственному совету. То, что госпожа Кан и Саюри уцелели, не услышав сирен, — чудо. Чёртову линию электропередач отец так и не починил, и это, в случае второй бомбежки, дорогого может стоить. А Чонгук сам себе пообещал, что все, что ему дорого, он любой ценой сбережёт. Именно поэтому Хару в доме Чонгука встречает только тишину. Оставляет суп, что передала мама, на кухонном столе, осматривает задний двор, маленький сарайчик. Но и там пусто. Только открытая дверь сарая и пропавшие инструменты, которые хранились в чемоданчике, подсказывают, куда направился Чонгук. Хару определенно точно знает — к щитку на краю ржаного поля, сделать то, до чего капитан Чон добраться не успел. Хару кажется, будто она в след след за Чонгуком идёт. Будто, следы его в земле морской водой отпечатались. Или будто ее сами нити судьбы ведут, где бы он ни был. И сейчас, когда Чонгук остался совсем один, она как никогда остро чувствует эту незримую связь. Долго пыталась в своей голове копаться, но так на вопрос о том, что это, не ответила. Симпатия? Дружба? Влюбленность? Судьба? В сердце знает, что нечто намного-намного большее. Такое она лишь раз испытывала. В далеком детстве. Правда, не думала, что такое повториться может. Она себя отдельно от Чонгука больше не видит. Слишком срослась с душой его, погрязла в морской пучине. Пропала. И от этого не легче: и так слишком много нитей, как цепей с якорями, что по ногам и рукам связывают. Одни к нему тянут, другие — совсем в другую сторону, на дно. А на дне морском только чудовища живут. Зубы точат и ждут, когда тяжелые якоря сами добычу в пасть и притащат. Долго ждут. О чудовищах этих она тоже волнуется. Первым делом забеспокоилась. Хотела убедиться, что с ним всё в порядке. Надеялась увидеть хотя бы издалека около здания приюта, когда ходила по тлеющим улочкам Чхондона. Но там было пусто: лишь обгорелые покосившиеся стены, да груды кирпичей. Сама себе объяснить так и не смогла, почему сердце вновь упало к пяткам, а руки затряслись. Вот-вот бы расплакалась, если бы не Ли Ынрён, которая мимоходом проболталась, что всё приютские целы и невредимы. А сейчас просто ютятся в кабинетах школы. Школа, кстати, пока не работает: занятия приостановили на неопределенное время. Но с чудовищем всё было в порядке на тот момент. И ладно. Хару гонит прочь тревожные мысли, когда видит на горизонте, в конце тропинки, небольшую постройку с ярко-желтым предупреждающим знаком опасности. Только, он там сейчас совсем без дела. Высоким напряжением там и не пахнет. Дверь во тьму распахнута. Совсем вблизи и звуки слышатся: значит постройка не пустует, и кто-то там сейчас орудует. Нашла его всё же. По нитям, их соединяющим, пришла. Видит спину, облаченную в болотного цвета ветровку, смоляную макушку, гуляющие лучи маленького фонарика. Даже тревожить не хочет. Впервые за последние несколько дней видит Чонгука работающим. Кашляет чуть, чтобы оповестить о своём присутствии, дверь отворяет шире, запуская апрельское солнце во мрак. Заставляет юношу замереть. Миг, и их взгляды пересекаются. Его глаза, по-прежнему тёмные, но Хару не без боли теперь замечает, что совсем другие. На дне их плещется безмерная грусть, горечь утраты, скорбь. И кажется, будто волны их никогда не утихнут и не смолкнут. — Ты что здесь делаешь? — Хару ныряет во тьму, присаживаясь на какую-то хлипенькую табуреточку, оглядывает крохотное помещение, увитое проводами и щитками, словно плющом. — Делаю то, до чего у отца руки не дошли. Если будет вторая атака, мы не услышим сирен из-за вот этой штуки. — Чонгук стучит по вскрытому металлическому ящику, провоцируя глухой звук, а затем протирает руки тряпкой. На вспотевшем лбу закреплён фонарик, точно у настоящего электрика, отчего Хару щурится. Парень тут же его гасит, чтобы не доставлять подруге дискомфорта. — Разве мы их не услышим не из-за порванных проводов? — Хару точно помнит, что кое-где из-за сильной метели зимой оборвало провода. С тех пор их починкой никто и не занимался. Как и обслуживанием офицерских домиков. На благоустройство домов семей погибших героев тут просто закрыли глаза, ведь «денег вечно нет». — Нет. Я сначала тоже так думал, уже осмотрел тот участок. Из целой кучи проводов оборвался только один, резервный, а не те, по которым бежит ток, а это значит, что свет мог не гореть только на том маленьком участке. Потом понял, что дело в чём-то другом, и не прогадал. — И каков ваш вердикт, господин-электрик? — Хару позволяет себе небольшую шутку, думая, что она не навредит. Надеется на родном лице хотя бы слабую улыбку увидеть. И, как следствие, видит. — Генератор сдох. Перегорел. Нужен новый. — Ясно… значит, будем без света… и без сирен. — Хару вздыхает, собирается уже спрыгнуть со стула и увести Чонгука домой, есть мамин суп. Но он, кажется, с места не сдвигается. — Почему это? — Уперто спрашивает. И верно, Хару ведь забывает уточнить, почему. — Потому что администрация вряд ли сейчас займётся этим вопросом и раздобудет где-нибудь генератор. Им бы больницу, да школу подлатать сейчас. Самим его вряд ли где-то можно раздобыть в пределах Чхондона… Можно, конечно, спросить у владельца автоцентра… но этот тюбик вряд ли что-то сделает бесплатно, да ещё и такую цену заломит… — Именно поэтому в Чхондоне искать мы не будем. У Чонгука на губах играет заговорщицкая ухмылка, пока у Хару внутри вредной кошкой зарождается какое-то неприятное предчувствие. Она, кажется, наперёд знает, что Чонгук хочет предложить, и «кошка» внутри начинает скрестись. — Что ты имеешь в виду? — Мы живем в период, когда мародерство процветает, Хару. Посмотри на тех же шакалов, разве они не такими вещами занимаются? Рядом столько оставленных городов, заходи, да бери! — Нет, Чонгук, это плохая идея. — У Хару перед глазами мелькает последняя её такая вылазка, и все её последствия. В голове мерзкими крысами копошатся неприятные воспоминания о том, что случилось с маленьким Тэхёном. И повторения она не хочет. Только не с Чонгуком. — Давай оставим как есть? Или обратимся в администрацию… может, они рассмотрят обращение… и спустя какое-то время… — Это ещё почему?! — Ему самому, конечно, это кажется гениальной идеей. Но от реакции Хару парень теряется. Знает же, что к администрации идти — гиблое дело, они сейчас совсем другим заняты. А если хочешь что-то сделать хорошо, делай сам — золотое правило, которое ещё не подводило никогда. — Потому что это может быть опасным. Ты не знаешь, кто помимо тебя будет рыскать по городам. Ты не знаешь, какими отморозками могут оказаться эти люди… А если военные… — Военным глубоко наплевать, кто и где рыскает. — Чонгук как-то слишком резко обрывает подругу. Не менее резко захлопывает щиток генератора. Вступать в конфронтацию с ним — это что-то новенькое, сердце так же отчаянно начинает биться, как в тот разговор на холме. Но, спор, кажется, неизбежен. — Ерунда, Хару. Всё будет хорошо. — Чонгук лишь отмахивается. Он в свою идею уже вперился и в ней уверен, ничего и никого не слышит больше… скорее от горя и уверенности в том, что всё делает правильно. Первое множит второе. И Хару знает, что пытаться его переубедить — бесполезно, так же как со вступлением в армию… пустая затея. Чонгук уже всё для себя решил. Но попыток она не оставляет, иначе Хару уже не Хару, — — Обещай, что не пойдёшь никуда. — И даже требует. Опутывать Чонгука условиями и капризами не хочет, но другого способа его обезопасить не знает. Знает, что это слишком по-детски, и даже нездорово. Но ничего с собой поделать не может, и даже если придётся быть капризным ребёнком, чтобы его спасти, она им будет. Обещания Чонгук не нарушит, это Хару знает точно. — Может, пойдём поедим? Я проголодался… Чонгук может быть невыносим. Тоже знает, как Кан Хару обезоружить. Знает же, как она о нем волнуется. И о том, что он не ел днями напролёт особенно. Но если ради спасения близких Чонгуку придётся увиливать от обещаний и быть невыносимым, он это сделает.

***

Апрельское солнце упрямо пробирается сквозь ресницы, норовит залезть под самые веки, неприятно слепит закрытые глаза. Тэхен хочет, чтобы его кто-нибудь, блядь, наконец выключил. Потому что находиться под ним невыносимо. Вечно хмурый Чхондон ему нравился больше. Как, в принципе, и целый, не сожжённый и не полуразрушенный Чхондон. Солнце сейчас кажется как никогда неуместным. Точно праздник какой, когда должен быть траур. Бледная рука Юнги подносит к зажатой меж зуб сигарете зажигалку и чиркает механизм. Что-что, а перекур по расписанию. Хоть что-то в этом мире остаётся неизменно-постоянным. После пары тяжек легкие наполняет никотин. Курить под окнами директора как всегда херовая затея. Особенно сейчас, когда и дирекция приюта вокруг ошивается. Все приютские практически живут в школе. А по совместительству ее латают. Поэтому перекур этот как никогда необходим. Потому что замазывать и белить стены от копоти на протяжении долгих часов порядком надоедает. Руки болят. Да и вонь убийственная: легкие уже не особо фурычат, ведь приступы участились. — Так и не расскажешь, кто тебя так разукрасил? — Джин скользит взглядом по внушительных размеров фингалу, горящему на бледной коже Юнги. Поджимает губы, точно недовольный родитель. — Нет. — Юнги упрямится. Так и не раскололся с той ночи, когда явился в рушащийся и горящий приют весь в крови. В приюте они все и встретились. Сначала туда примчался Джин, воперки здравому смыслу, потом, когда всё поутихло пришёл Тэхён. В своей же комнате обнаружил ещё и Ынрён, в объятиях старшего. А потом и Юнги пришёл. Сначала Тэхен с Джином подумали, что товарищ пострадал пока перемещался через взрывающийся городок, но уж синяк от удара и травму они различить могут. — Сам-то чего такой кислый? Отличный ход. Перевести с себя все стрелки. Тэхен этому у Юнги и научился. — Плохие новости. — Джин настороженно оглядывается по сторонам, опасаясь заприметить кого-то из надзирателей. На школьного директора ему всегда фиолетово, но вот руководство приюта чуть что жизнь подпортить может хорошо. Накатать такую характеристику, что ударные войска гарантированы, например. Этого Джин-хен и побаивается. — Куда ещё хуже? — Юнги кривит разбитые губы. Фингал на скуле за пару дней успел побледнеть, а вот губа все ещё будто смазана краснотой. Тэхен может только мысленно согласиться, но знает, что хуже есть куда. — Ну, вперёд, добивай. — Последняя партия. Она не распродана. — С пухлых губ Джина льётся дым, а затем огонёк сигареты вновь разгорается. Очередная тяжка перед продолжением. — И распродана, вероятно, уже не будет. Учитывая ситуацию. До Тэхена и Юнги медленно доходит то, на что пытается намекнуть Джин. Все поставки и продажи контролирует Дракон. И вряд ли ему понравится расклад. Даже если на Чхондон и близлежащие городки свалились бомбы. Бизнес есть бизнес. — Так и скажи. Учти ситуацию, блядь. — Юнги не мелочится. Вновь не стесняется ругательств. Он бросает окурок под ноги, затаптывает подошвой брендового кроссовка. На кроссовки у Юнги такой же фетиш, как на ножи и алкоголь. В чем попало хен ходить не станет. Правда, этих кроссовок у него не так уж много. — Предлагаю вернуться в привычному промыслу и раздобыть бабла, чтобы покрыть убыток. — Думаешь, это хорошая идея высовываться из Чхондона сейчас? — Тэхену кидаться в полымя из пламени ой как не хочется. — А если рядом захватчики? Неделю назад бомбы скинули, кто знает, вдруг им взбредет и город взять… — Предположение, конечно, звучит бредово. Но лучше подстраховаться. — Тогда выбирай: сдохнуть от пули захватчиков или от рук Дракона? Только вот второй из тебя решето сделает… да такое, чтоб ты в сознании как можно дольше продержался. Вполне вероятно, на глазах друг у друга. — Штуящий обычно Джин как никогда серьёзен, на лице и не тени улыбки, ведь сказанное далеко от шуток. — Черт с ним. Погнали. А то если директорша вновь заставит белить стены, я её своими руками придушу… — Юнги настроен решительно. От Тэхена, правда, не скрывается то, что за тягой к опасности кроется очередное переживание, о котором этот хмырь никому говорить не станет. Скорее в могилу с собой унесет. — Короли помоек возвращаются. — Флегматично подытоживает Тэхен, делая последнюю затяжку и вдыхая едкий дым.

***

Mattis — Don’t lose hope

Битый час проходит у окна спальни, в наблюдении за тем, что происходит в доме Чонов. В доме Чонгука. Хотя, будь воля Хару, она бы вообще его не покидала. Но после обеда у парня был такой отрешенный вид, что противиться просьбе «побыть одному», она не стала. Если бы она не знала, что это всего лишь предлог, то даже обиделась бы. Никогда Чонгук о таком не просил. Именно поэтому и взялась наблюдать издалека. Полностью одетая, кстати. Готовая рвануть из дома в любой момент. И не зря. Ведь вскоре хлопает входная дверь, вот Чонгук в своей болотной ветровке и с рюкзаком на плече выходит на крыльцо, быстро сбегает со ступенек и направляется в сторону поля. Хару решает не тратить драгоценные мгновения и тут же мчится прочь из комнаты, за ним вслед. Когда Хару выбегает на крыльцо дома, Чонгука уже и след простыл: в поле зрения никого. Но Хару пытается не отчаиваться, вновь надеется на нити судьбы, что их связывают. Вновь надеется по ним его найти. А ещё старается включить мозг и подумать логически, куда мог направиться Гук. На судьбу надейся, но сам… Вариантов не так уж много: или в сторону Квахчона через овраг и свалку… или туда, где всё ему знакомо, где каждая улица как свои пять пальцев… и ресурсов немерено. Хару всем нутром чувствует, что Чонгук направился в Пусан. И Хару даже знает как: из Чхондона туда путь один, на мимо проходящих поездах. Хару снова приходится перейти на ненавистный бег: каждая секунда на счету. Легкие опять взрываются, глаза слезятся, по спине неприятно бежит дорожка пота. Прямо как во время салок. Бег навевает неприятные воспоминания. Забавно, что теперь бежит она не от кого-то, а за кем-то. Когда она видит на горизонте частично уцелевшее здание вокзала, силы уже на исходе, дышать трудно. К стоящим поездам она еле плетётся, но не останавливается. Спотыкается о шпалы, но исправно заглядывает в каждый вагон товарного поезда, смотрит, не открыты ли двери. Ведь за одними из них может оказаться он. Руками цепляется за облезлый металл, чтобы не упасть, пока не достигает вагона, раздвижные двери которого настежь открыты. А там, глубине ящиков и мрака его глаза. Тёмные и огромные. В них же теперь этот мрак и поселился. — Ты что… — Чонгук не успевает договорить, замирает на полуслове при виде угрожающе злой гримасы, что исказила лицо подруги. Знает, что лучше бы ему помолчать. Волосы её растрепаны, лицо красное, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Хару рывком забирается в вагон и падает на пол, прислонившись к стене. Дышит тяжело, не в силах что-либо сказать. Принимает из рук Чонгука бутылку воды, и только после того, как вода увлажняет пересохшую глотку, выдаёт, — — В Пусан собрался? Всегда мечтала увидеть.

***

— И сдались тебе эти колёса, бабки… начерта ты всю эту кашу заварил, хён… — Прежде не задававшийся такими вопросами Юнги теперь их задаёт. Он сегодня слишком угрюмый. Даже по собственным меркам. Или просто бомба замедленного действия внутри начала свой отсчёт. Тэхён же, не жалея и без того ободранных и старых конверсов, шаркает по щебенке. Да так, что камешки разлетаются в разные стороны. Так, от скуки. А то как-то слишком тоскливо. Чересчур. Они бредут вдоль железнодорожных путей, обогнув вокзал, в сторону ямы. От нее дойдут до Квачхона, а там, на одолженной у приятелей Джина тачке рванут в Пусан. Встряли они на немалые бабки, а все близлежащие покинутые городки уже давно обрыскали. Покрытый золой мегаполис открывает куда большие перспективы. И вроде, всё как в старые добрые времена. Вновь дорога, сумасшедшие куртки с безумными рисунками, цепями и шипами, такие, что аж издалека видно. Вновь их трое, а впереди лишь горизонт… но что-то всё равно не так. Не так, как раньше. Напряжение в воздухе чувствуется. Даже Джин молчит. Шмыгает носом. А Тэхён глядит ему в спину, на развевающуюся белую рубашку на его широких плечах. Вопросы младших он игнорирует. — А ты ещё не понял? — Вдруг отзывается Тэхён. Сегодня он в настроении болтать. И как ни странно, оно даже приподнято. Может, слишком привык к тому, что всё всегда хреново, и потому даже погром в Чхондоне не кажется ему катастрофой, — Наш хён хочет поднять бабок, отмазаться от армии и убежать… может, в Сеул, может куда подальше. Поступит в неплохой университет, первое время будет снимать какую-нибудь хату, потом устроится на какую-нибудь работу на полставки… Тэхён его план не так давно раскусил. Сложил два и два и всё понял. А когда увидел в его объятиях трясущуюся от страха Ынрён, картина и вовсе сложилась. Только вот Юнги ещё не в курсе. А сам Джин не реагирует. Всё так же идет себе, не оборачиваясь. — Разве мы не планировали держаться вместе? — Обычно незаинтересованные глаза Юнги расширяются. В них недоумение волнами плещется. И неверие тоже. Словно у маленького ребёнка, которого вот-вот бросят родители. Их Тэхён смакует. Привык питаться негативом. — Хёну это всё больше не надо. Хён о другом теперь думает. Так ведь, хён? — Тэхён будто дразнит, знает, что по краю пропасти ходит, и что терпение старшего не безгранично. — И о чем же? Просвети. — До Юнги всё ещё не доходит. — Как о чём? О Ли Ынрён, конечно. — Тут. Именно тут слабое место Джина. И Тэхён его безошибочно определяет. Ведь старший даже замирает. Больше ни шагу ступить не может. И только рубашка на его широких плечах все трепещет. Точно на статуе. — Шлюшка сначала с нами развлекалась, и вот и до старшего очередь дошла. Только что-то мне подсказывает, что виды у нее на нашего хёна куда более серьёзные, чем пару раз переспать. Наш хён — парень перспективный. Не то, что мы с тобой — два охламона. — Что этот придурок несёт, хён? Какая ещё к черту Ли Ынрён?! — Недоумение теперь Юнги с головой накрывает. Три, два, один — бомба внутри него взрывается. Кто угодно от него отвернуться может, но только не Джин. Только не он с Тэхёном. Это единственное родное, что у Юнги есть. — Да, хён, какая ещё к черту Ли Ынрён? — Тэхён от скуки разыгрывает настоящий спектакль. Слишком долго он наблюдал за тем, как эти двое по всем углам жмутся, и слишком долго ждал, пока правда на поверхность всплывёт. С той самой ночи, как Ынрён пришла к Джину с жалобой на младшего, что-то между ними закрутилось. Тэхён нутром чуял. А нутро Тэхёна не подводит. — На кой хер тебе местная шлюшка? А вот и черта. Черта, которую не стоило пересекать. Ведь в следующий миг Тэхёна грубо хватают за полы серой расстёгнутой кофты, дёргают, словно тряпичную куклу, якобы намереваясь привести в чувства. А он лишь смеётся. Улыбается, но вместо улыбки оскал. — Сдохнуть захотел? Да что ты вообще знаешь, щенок?! — Джин злится: пухлые губы поджаты, брови к переносице кренятся. — А я что не прав? Ну так скажи, что это не так… Дилер влюбился в шлюху, вот так история… хоть роман пиши. — Тэхён же потешается. Хотя за потехой этой стоит боль и обида на старшего. За предательство. Ведь это своего рода настоящее предательство. Выбрать не их с Юнги и армию, в которую они вместе намеревались пойти, и пройти, прикрывая друг друга от пуль, как настоящие братья, а сеульский универ, съемную коммуналку и продажную шлюху. Учёбу и несколько подработок, пелёнки и распашонки. — Хён, это правда? — Со стороны, должно быть, комично выглядит. Один другого за грудки держит, а третий будто между ними встревает. Юнги всё ещё не верит. — Не понимаю только, что ты в ней нашёл… Ынрен, несомненно, красива, но… не так уж, чтобы с ума сойти… — Слишком много себе Тэхён позволяет болтать, находясь в не совсем выгодном положении, практически, в руках и полном контроле противника, -…пустая, поверхностная. Продажная. С тобой она тоже за таблетки спит? За эти беспардонные бесстрашные слова получает неслабый удар в челюсть. Отчего даже отступает, заставляя щебенку разлетаться в стороны, прижимает рукав к лицу, тут же промачивая собственной кровью. — Ты ни черта о ней не знаешь! Ты вообще ничего не смыслишь в этой жизни, сопляк. Только умеешь, что вымещать свою злость на ком-то другом. Ты ослеплен своим гневом и жаждой мести, Тэхён. Уж не знаю, что за мутная история у тебя произошла с девчонкой Кан, но точно знаю, что ты влюблён в неё по уши, только слишком тупой, чтобы это признать… или просто не умеешь своими чувствами распоряжаться и вообще кого-то любить. Ты ведешь себя как обиженный жизнью пятилетний ребёнок, Тэхён! Но тебе пора повзрослеть, потому что однажды меня не будет рядом, и Юнги тоже может не быть. Я не твой отец, в конце концов и я чёртовски устал вытаскивать тебя из всякого дерьма. — По крайней мере, я не распыляюсь на чувства к шлюхе. — Правда режет острее ножа. А упоминание фамилии «Кан» так и вовсе по сердцу саднит. Это уже Тэхёнова черта, которую пересекать нельзя. Ни в коем случае. Только вот Джин всё равно пересёк. — Ты предпочитаешь вообще их не испытывать! — Джин кулаки сжимает, будто собирается вновь ударить. Да только сдерживается. На слове «шлюха» корчится, будто кислую конфету съел. —Только и умеешь, что ломать, калечить и причинять боль! Я раньше думал, что это возраст, что ты перебесишься, что это пройдёт… но нет, блядь, не проходит! Почему ты ведёшь себя как конченный отморозок?! — Потому что я он и есть. Отвечает, глядя из-под нависшей на глаза пшеничной чёлки. Сплевывает кровь, скопившуюся за губой. — А это не Кан там как раз? — Внезапно спрашивает Юнги, переключая внимание с товарищей на фигурку вдалеке, заглядывающую в каждый вагон товарного поезда. И правда. Эту фигурку Тэхён всегда безошибочно узнает. Хару скрывается в одном из вагонов товарного поезд, и вот уже только что вспыхнувшая с Джином ссора блекнет в рассудке, тает, как снег. Всё собой вымещает она. Вновь они встретились.

***

Мимо проносятся зеленые холмы, кое-где тронутые золотыми лучами солнца, а кое-где устеленные дымкой. Или, вернее, это они с Чонгуком проносятся мимо всех этих холмов. Хару глядит в открытые двери поезда, прислонившись спиной к противоположной стене. В ушах шумит неистово. Ветер, задувающий внутрь, треплет волосы в разные стороны, и девушке приходится собрать их в высокий хвост. Хотя, Чонгуку нравится, как до него долетают нотки белых цветов каждый раз, когда каштановые прядки случайно щекочут его нос. А ещё пахнет персиком. Поезд уносит их всё дальше и дальше от Чхондона. От полуразрушенного Чхондона. От войны. И от чего-то родного. В городке остаются мама и Саюри, и Хару буквально кончиками пальцев осязает расстояние, что между ними с каждой секундой ширится. Чувствует, что поступает неправильно, оставляя их. Потому что действительно не знает, чем обернётся вся эта безумная задумка Чонгука и вылазка в умерший мегаполис. У Чонгука тоже внутри странно: спокойно, ведь он едет домой. Не знает только, готов ли увидеть свой дом таким. Или, точнее то, что от него осталось. Но вместе с тем, как отдаляются они от Чхондона, на душе легчает: подальше от эпицентра боли. Если бы Чонгук мог, он бы никогда не возвращался. Забрал бы Хару с собой и увёз далеко-далеко… нашёл бы такое место в мире, где войны нет вовсе. И там они смогли бы жить… Только вот это малодушные мысли. Мысли безответственного ребёнка, а не мужчины. Мужчина всегда готов до последнего вздоха защищать то, что дорого. Семью, людей, родину. Так отец учил. И был прав. Всегда был прав. За эти мысли Чонгук хочет ударить сам себя. — Куда пойдем, когда приедем? Где искать этот… генератор? — Спрашивает Хару, отрывая взгляд от проносящихся мимо пейзажей. — Дорога лежит прямо через город. Поэтому спрыгнем у первой же уцелевшей высотки. В них можно найти мощные штуки, которые подойдут в наш щиток. — Понятно. — Чонгук по сгорбленным плечам видит, как Хару от этого всего не по себе. Коленки руками обхватила, шея втянута. Хочется прижать её к себе, да только он не решается. Боится показаться слишком напористым или неуместным, глупым, неловким… — Ты не… — У Хару пальцы в замок сцеплены, она их теребит, мнётся, сказать, что хотела, не решается. А в голове мысли быстрее поезда бегут. Она всё крутит утренний разговор с мамой. «Чонгуку сейчас… очень тяжело. Знаю, ещё совсем мало времени прошло, он толком родителей не оплакал… Но если захочет… пусть перебирается к нам. Всё лучше, чем одному в пустом доме…» — вот что прозвучало из материнских уст, как-то и грустно, и со светлой тоской одновременно. И с тех пор завертелось: на месте облезших и сгоревших картин церковки, скромного венчания и квартирки с видом на Чхондон вдруг вспыхивают новые: совместные завтраки у неё на кухне. Вот они вместе чистят зубы, борясь за место у зеркального шкафчика в ванной и у раковины, вот он в своих шерстяных носках (потому что отапливают дома на окраине крайне паршиво) у них в гостинной клеит поделки для Саюри, вот они вместе готовят ужин на её несуразной кухоньке, забитой кучей вязанных салфеток, ляпистых цветочных горшков, рисунков младшей сестры, а потом болтают допоздна в её комнате… там же и засыпают, переплетаясь телами. Это очень эгоистично, но отчего-то в душе становится так радостно… и даже солнце ярче светить начинает. Хару знает, нельзя о таком мечтать. Неправильно, ведь если бы родители Чонгука остались живы, то и повода для этих мечтаний и не было бы. Но… сердцу не прикажешь. А ещё это будущее, в отличии от того с церковью и квартиркой с видом на чхондонский парк, хоть и не такое далекое, но зато реальное. Только руку протяни. — А я не… что? — Переспрашивает Гук. Слишком долго тянется между ними пауза. «Какая же ты эгоистка, Хару». У Чонгука в глазах несмываемая ничем боль, а она о таком думает. Нет, даже мечтает. Этот разговор лучше отложить. Сейчас совсем не время. Слишком сильна в беспроглядно чёрных глазах боль. Неутешительна. И ни один совместный завтрак, ни одна шуточная драка за место у раковины её не смягчат. — Ничего. Просто хочу поскорее вернуться обратно.

***

Довольно быстро зеленые пейзажи пропадают. Вдали вырисовывается костяк оставленного города: высятся подбитые по бокам небоскрёбы, отблёскивает металл зданий и уцелевших мостов. А там, за всей этой грудой металла виднеется лазурная лента моря. Точно мираж. Хару впервые видит море. Мимо начинают мелькать редкие постройки пригорода. Что Хару удивляет и поражает, так это исписанные граффити стены. Красные и чёрные буквы вопят едва-едва доходящие до Чхондона лозунги: «Война не пощадит никого», «Пусть солнце воссияет вновь!», «Долой врага!», «Долой продажного президента!». Тревожные надписи оседают на сетчатке глаза, медленно прогружаются в мозг, и Хару затем буквально всем существом осязает реальность, от которой спряталась в своём маленьком пузыре — Чхондоне. То, что учитель Ли пыталась им донести, то, о чем они писали эссе: революционной запал, что очагами вспыхивает по всей стране. А она, дурочка, не замечала. Ослабленная войной страна на грани внутреннего раскола: одни люди, ею измученные, ровно как и нехваткой ресурсов, недовольные коррумпированным правительством, агитируют за то, чтобы добровольно стать колонией одной из вторгающихся стран — северной Кореи или Японии. Другие, (такие как Чонгук) преданные родине, восхваляющие идеалы верности и доблести, стоят до последнего за то, чтобы давать отпор. Даже если, в итоге проиграют. Как же слепа была Хару… Только что мир Хару стал чуточку больше. Мир Чонгука — пошатнулся. Если и не приглядываться, можно подумать, что всё ровно такое же, как и раньше. Но когда поезд входит в город, иллюзия целостности и счастливого прошлого выскальзывает из пальцев. Скорость заметно снижается, вероятно, в целях безопасности, и они погружаются в тень обгорелых и покрытых копотью гигантов-зданий. Вместе с тем мраком ею покрывается и несчастное сердце юноши. Чонгук словно оказался в подростковой книжке про конец света. Только это не вымышленный город из книжки, это — его дом. Взглядом скользит по раскореженным домам и пузырящейся дороге. Видимо, железная дорога — это единственное, что тут восстановили для логистики. Остальное в последний раз тронуто бомбами. Улицы покрыты грудой металлолома, обломками крыш, стёклами, мусором, разукрашены золой. Забавным Чонгуку кажутся рождественские украшения, полуоборванные, а кое-где кусками свисающие с карнизов и козырьков магазинов. Это случилось под Рождество. Когда люди по оживлённым улицам сновали с подарками, цветными пакетами, румяные и веселые, несмотря на войну идущую полным ходом, несмотря на острую внутриполитическую обстановку и частые протесты, ищущие радости в простых вещах и с надеждой в сердце… на рождественское чудо. Всё плохое ушло на второй фон. Но чуда не случилось. Перед глазами вспыхивает тот ад, что творился здесь, и Чонгука передёргивает. По иронии судьбы он в тот миг уже был далеко отсюда. А вот Чимин… Чимин, наверняка, тоже, как и все, бродил по продовольственным лавкам и искал подарки родным. Как всегда зимой не носил шапку, зато в модной джинсовой куртке на меху и джинсах в облипку. Позёр. Чонгук видит легкий румянец на бледных щеках, глядя на которые невозможно не подумать про рисовый пирожок. Его так и дразнили в детстве, что самому Чимину дико не нравилось, а Чонгук считал забавным. Ему, кстати, Чонгук должен был подарить шапку. Не успел. Слишком много отняла эта погонная война. Отняла почти всё. Но больше он не позволит ей забрать то последнее ценное, что у него осталось. Напоминает себе, зачем они вообще здесь. Напоминает про неработающие сирены и семью Кан. И зачем нужен этот чертов генератор. Когда поезд максимально сбрасывает скорость, а под ногами стелется более менее ровный асфальт, Чонгук сигналит Хару о прыжке. Сам прыгает первым, не забывая сгруппироваться, отчего приземляется вполне мягко. У Хару так не выходит: она падает на четвереньки, при этом больно царапая ладони. — Цела? — Чонгук помогает ей подняться, тут же осматривает покрасневшие ладошки, хмурясь. — Ничего. Всё в порядке. — Отмахивается Хару, пряча саднящие руки в складках рубашки, пытаясь отряхнуть грязь с одежды. Чонгук её словам верит, и морщинка на лбу мгновенно разглаживается. Слишком часто в последнее время Хару её видит. И вид этот угрюмый ещё больше свидетельствует о разительных переменах, что с ним произошли: лицо бледное, повзрослевшее и совсем осунувшееся. Хару даже не верится, что с той ночи прошло пару дней, а не лет. — Куда пойдём?

***

— Значит, такой у нас план? — Хару ловит взглядом отблески солнца в пыльных витринах небольшого магазинчика. Тех, что остались целы, — Заходить в каждое здание подряд, пока не найдём нужный генератор? — Ну да. — Призрачная тень улыбки впервые посещает уста Чонгука. Он, кажется, почувствовал азарт. Впервые делает что-то… не совсем незаконное, но и явно не входящее в рамки законопослушания. Тяжелый ботинок на высокой шнуровке переступает битый край отсутствующей витрины. Под Толстой подошвой тут же хрустит мелкое стекло. И куртка болотного цвета затем скрывается во мраке. Только Хару замирает. Не решается последовать за ним. Страхи прошлого оживают. — Долго ещё там топтаться будешь? — Откуда-то из глубины магазинчика слышится голос Чонгука. Там уже мелькает лучик фонарика, что он достал из рюкзака. А Хару всё медлит, обстановка навевает неприятные воспоминания о последней такой вылазке. И они же толкают её на шаг вперёд. Мало ли что там может случиться с Чонгуком? Мало ли что скрывается там, во тьме… Инстинкты вопят: «Защити! Береги! Наблюдай!» Под ее кедами тоже хрустит стеклянная крошка. Взгляд скользит по витринам и полкам, покрытым сантиметровым слоем пыли. Солнечные лучи прорезают тьму, освещая некоторые точки своей досягаемости. В помещении очень влажно и пыльно… Тэхёну бы тут точно не понравилось. Что ещё за черт? К черту Тэхёна. На кривых полках помимо давно просроченных и раскиданных продуктов всякая рождественская ерунда, типа игрушек, еловых веток, фигурок Санта-Клаусов упаковочной бумаги. Забавно, что Рождество здесь как будто бы замерло. И несмотря на разгар весны, оно всё ещё здесь. Никуда не ушло. А затем взгляд приковывает отблеск. Чисто рефлекторно. Скользящий лучик света касается целого скопления хрупких стеклянных шариков, которые каким-то чудом уцелели. Часть их, конечно, разбита на полу, но те, что на полках, целы. Вспотевшими пальцами она касается одного из них, сдувает серую пыль, которая золотыми крупицами разлетается в лучах солнца. А затем вертит вещицу на свету, встряхивает… чтобы поднять вихрь искусственных снежных хлопьев. Такие она давным-давно в детстве видела. За тонким стеклом начинает кружить снег: крупные снежинки падают на пластмассовые небоскрёбы города, на изогнутые мосты и морское побережье. Снегопад засыпает город, которого больше на самом деле нет. И таким Хару его увидела лишь за тонким стеклом снежного шара. А там, за разбитой витриной, лишь его останки. Шарик почему-то безумно хочется сохранить. Подарить Саюри. — Милая вещица. — Тут же комментирует Чонгук. Он шуршит фольгой шоколадного батончика, который тут же надкусывает. Остальное предлагает Хару, но она отказывается, боясь представить, что могло случиться с шоколадом за пару месяцев. Чонгук сам вспоминает, как в таких вот магазинчиках выбирал подарки родным. Не то, что бы у него их было много: мама, папа, да Чимин. Но к выбору подошел тогда серьезно. Несколько часов бродил по лавкам. — Рождества в этом году не было… — Грустное замечание, за которым Хару накрывает укор. Какая же она эгоистка, черт возьми! Чонгук в то время был вынужден выживать, а она негодует, что рождества не было, — Прости… — Ничего. Его ведь и правда не было… Бросай в рюкзак. — Чонгук протягивает расстегнутый полупустой рюкзак, что всё то время болтался у него на плече, и снежный шар исчезает в его глубинах. — Нашёл генератор? — Тот, что питает кондиционер и холодильники, недостаточно мощный. Не подходит. Нам нужно найти здание побольше. — Чонгук глядит в разбитую витрину. Вернее, на обгоревший фасад огромных высоток через дорогу, — Нам нужен небоскрёб. Генератор, который обеспечивает светом такую махину или хотя бы один этаж, должен подойти. Несмотря на то, что путь от магазинчика до указанного Чонгуком здания совсем невелик, Хару его преодолевает словно мышка: быстро и опасливо оглядываясь. Пустынность улиц напрягает и пускает по рукам столп мурашек. Они ползут под рукавами прямиком к сердцу. Всё кажется, что в треснутых витринах, да зеркалах чья-то тень за ней следует. Но ещё больше пугает полное отсутствие каких-либо признаков жизни. Город будто и не находится на контроле правительства. Никаких колючих проволок и заборов под напряжением, никаких камер наблюдения, пропускных пунктов, караула… ничего. Будто бы… город и без всех этих мер сам по себе опасен и способен разобраться с нарушителями самостоятельно. Он успел обрасти вьюном, в бетонных трещинах проросла густая трава, а шорох был не от людей, а от мелких зверьков, что без страха теперь обитали в городском ландшафте. К великому облегчению, они с Чонгуком очень быстро оказываются у башен международного финансового центра Пусана. Прямиком у дверей одной из них. Ну или того, что от них осталось: металлическая рама, да битые куски стекла, торчащие тут и там. Гук без труда переступает, не зацепившись за острые края. Затем разворачивается и при виде испуганной Хару решает не рисковать: бьёт уцелевшее стекло тяжелым ботинком, заставляя его раскрошится об асфальт. Так безопасней. Теперь Хару без рисков может переступить через дверной проем. Внутри, благодаря панорамным выбитым окнам, довольно светло. Солнце уже кренится к горизонту, окрашивая мраморный пол в золотистый. Они минуют искореженные турникеты и пункт охраны, пустующий ресепшн. Там только зомби в форме охраны не хватает. В здании лишь тихо: только эхо шагов. Чонгук быстро находит накренившийся на бок план здания на одной из стен. Объявляет, что им нужно попасть на технический этаж. Самый верх небоскреба в восемьдесят этажей. По подсчетам Хару на это ушел бы целый день, если бы лифты не работали. Как оказалось, они подключены к резервному источнику питания, и потому один из них исправно приехал, лязгнул металлической дверью, впуская непрошенных гостей в объятия приглушенного света и классической незамысловатой музыки, предназначенной успокаивать пассажиров или разгонять скуку. Кажется, что лифт — это единственное, что в этом здании ещё живо. Правда, Хару никак не прогонит мысли о том, что они с Чонгуком могут запросто рухнуть в бездну и сгинуть в этом металлическом «гробу». А дурацкая классическая мелодия может стать саундтреком их финала. Черт знает, насколько исправны механизмы после бомбежки города. Хотя, этому небоскребу повезло больше, чем остальным. Все прочие обрушены или наполовину, или под основание. К счастью, технического этажа они достигают в целости. От Чонгука она старается не отходить, петляет через джунгли проводов, мимо серверов, кое-где даже упавших на пол. И он, кажется, находит то, что нужно: электрические щитки. Ловко взламывает двери одного из них и с головой уходит в работу. Хару быстро становится скучно наблюдать за тем, как парень скручивает тысячу винтиков с металлической коробки, которая, о боги, к счастью запросто поместится в рюкзак. Она даже недоумевает, почему ради такой маленькой штуковины им пришлось забраться в такое огромное здание. Хару влечет ярко-оранжевый свет, что льется с противоположной стороны. Оттуда же и веет ветерок. Противоположная панорамная стена оказывается значительно повреждена: стекла почти все выбиты. А Хару от того, чтобы хотя бы одним глазком на Пусан с высоты глянуть, отказаться не может. Слишком тянет к краю. Путь к окну устелен стеклянной крошкой, пару раз кеды за что-то цепляются, провоцируя чертыхания, но Хару уперто идет на свет. Кажется, руку протяни, и почти коснешься солнца. Девушка подходит к самому краю, держась за бетонный косяк уцелевшей стены. Замирает. Там, внизу, застыл опаленный огнём и разрушенный взрывами город. Поблескивает в апельсиновых лучах его скелет. Во многих зданиях стекла выбиты, куски стен отсутствуют… прямо как в этой. Артерии улиц вскрыты и искорежаны. И только вдалеке неизменно плещется бесконечное море. Неужели это то, что ждет весь остальной мир? — Хару. — Тихий голос за спиной вырывает из печальных мыслей. Будто бы кто-то позвал домой. Девушка оборачивается. Видит огромные, полные ужаса глаза, которых впервые свет коснулся. Их тёмные воды вмиг воспламеняются. — Отойди от края… — Он замер, точно испуганный зайчишка, рюкзак к груди прижимает, не дышит почти. А Хару вдруг смешно становится. Надо же, а думала, Чонгук ничего не боится. — Ты, выходит, высоты… — Констатирует. А он ни кивнуть, ни мотнуть головой не может. Стоит, как вкопанный. — Не так уж это и страшно… Хочу показать тебе кое-что. Хару делает шаг назад, отходя от опасной зоны, отчего у Чонгука тут же становится спокойней на душе. Берет тёплые ладони в свои и снова идёт к краю. Черт бы он с места сдвинулся, будь на месте Хару кто-то другой. А он идёт ведь, точно козлик на привязи. Послушно шагает следом. Правда, колени всё равно дрожат. Она тянет его руку вниз, сама на пол опускается, и его приглашает сделать то же самое. — Видишь… у тебя есть надежная опора под тобой. Так точно не свалишься. — И Чонгук действительно будто всеми конечностями пытается за эту опору ухватиться. Очень бы он хотел к полу прирасти. Чтобы наверняка, от него не отлипнуть. — А теперь взгляни туда. Кивает. В отсутствующее окно кивает. По началу солнце слепит глаза, но Чонгук быстро свыкается. Старается не дышать глубоко и часто, чувствуя надвигающуюся паническую атаку. Больные ребра провоцировать работать на полную не хочется. Особенно, когда викодина осталось ничтожно мало, и неизвестно, жив ли врач с военной базы и выпишет ли он ещё спасательных таблеток. — Посмотрим, как с закатом догорает мир. Грустно, правда? — Правда. Ничего грустнее в своей жизни Чонгук ещё не видел. Хотя, родительские медальки в принесенной солдатами коробке и свидетельство о их смерти куда печальнее, конечно. — Угу. — Угукает, а сам метры пытается считать, да этажи. — Неужели, так скоро будет везде? — Угу. — Сколько их тут? Восемьдесят. Больно ли падать с восьмидесятого этажа? Определенно. Ещё и досадно, ведь Чонгук этого не планировал. — Не хочу, чтобы так было. — Признается Хару. А в янтарных глазах слезы. Чонгук больше вниз не глядит, лишь на неё смотрит. То, как хрустальная пеленка покрывает сетчатку, да ветер волосы треплет. — С Чхондоном… с нами. — Не будет. — Чонгук обещает. Твердо. И себе и ей. Рукой по шершавому холодному бетону ведет, её холодную руку нащупывает, своей сжимает. — Будет, Чонгук. Так везде скоро будет. — Хару такая же, как и он упертая. Только на всё совсем по-другому смотрит. С противоположной стороны. Чонгук — идеалист-мечтатель, Хару — ярый реалист. Чонгук всегда их видел как инь и янь, чёрное и белое. Уравнивающие друг друга. — Поэтому, пожалуйста, не уходи туда. На войну. Всё равно ничего не исправишь. Я не хочу тебя терять. Я попрошу лишь однажды, хорошо? Больше не стану. Но, пожалуйста, не ходи. Чонгук глядит, как вот-вот из янтарных глаз хлынут хрусталики слез, как ягодные губы дрожат, брови надломлены. Господи, как же он её любит. Лю-бит. И глаза янтарные, и ресницы и каждую слезинку. Лицо ладонями обхватывает, как самую большую драгоценность на свете, и думает о том, как сильно хочется её поцеловать. Всё возможное сделать, лишь бы ни одна слезинка по мраморной щеке больше не скатилась. Чонгук что угодно сделает, лишь бы так и было. Но ещё больше ему хочется, чтобы щеки её всегда были теплыми, румяными, губы — горячими, глаза горели. Чтобы живой была. Жи-вой. И для этого он тоже что-угодно сделает. Про всё на свете забывает. Про то, что они где-то в вымершем Пусане, про то, что под ногами восемьдесят этажей, и про то, что он почти на самой краю пропасти. Держит в ладонях её лицо, а сам как дышать забывает. Ещё немного, и поцелует. Несостоявшийся поцелуй так и повисает между ними: всему виной оповещающее приглушенное «дзинь» лифта, да лязг дверей. — Надо же, какая сцена. Почти как в кино. А мы не вовремя. — У Хару от до боли знакомой деланой театральной интонации выдрессированные мурашки от шеи по каждому позвонку хребта бегут. Уместно было бы опустить занавес, но Хару знает, что представление только начинается.

***

Пусан Тэхёну не нравится: тут влажно и душно, будто сейчас на дворе лето, никакой не апрель. О свежести зеленых холмов Чхондона остаётся только мечтать. Кроме того, воздух пропитан порохом, будто бомбили город вчера. Вспоротые брюхи зданий, порушенные мосты, оборвавшиеся дороги наводят зеленую тоску. А на душе и без того паршиво: стычка с Джином хоть и была отчасти веселой, последствия её весьма гнетущие. И поездка в Пусан оказалась не такой веселой, как всегда грезилось. О веселье можно напрочь забыть: дорога на тачке знакомого Джина проходит в гробовой тишине. Гнетёт и невыносимый запах бензина, который пропитал салон, и к которому, казалось бы, давно пора привыкнуть. Но нет. Да и вылазка по пустынным улочкам тоже оказывается тошнотворной. Хочется поскорее убраться из этого злачного местечка. Тишина обостряет каждое из пяти чувств, и Тэхён, кажется, затылком чувствует, будто за ними кто-то наблюдает, хотя он больше чем уверен, что это всё просто… наваждение, паранойя. Он себя почему-то чувствует уязвимым, передвигаясь по открытым пространствам: черт знает, кто явится из-за угла. Жизнь однажды научила (проучила). А Пусан, насколько известно, сейчас кишит мародерами и прочими маргинальными лицами. Столкнуться с ними не хочется. Не сказать, что Тэхён напуган. Защититься он сможет. Ведь ему уже давно не тринадцать. Тем более, когда под курткой кожу холодит металл пистолета. — Хоть скажешь, куда мы идём, умник? — Тэхёну гордость не позволяет задать этот вопрос. А Юнги вот не в лом. Они следуют за Джином, который будто точно знает, куда им идти. — Сюда. — Джин, не оборачиваясь, тычет пальцем на мраморную табличку с ровными печатными буквами, гласящими «Международный финансовый центр». Они подошли к скоплению небоскребов, из которых полностью уцелел лишь один. — И с чего ты взял, что там мы найдём бабки? Это ж не чертов банк, что б его. Если видишь где-то слово «финансы», это вовсе не показатель того, что там запрятана куча денег. — А нам и не нужен банк, дуранчелус. — Джин наконец поворачивает голову, одаривая товарища лишь взглядом искоса. — Деньги из банков первым делом эвакуировали после бомбежки. Ну или обчистили их первым делом. А вот в финансовый центр частенько захаживали разные юридические лица с кучей и кучей деньжат. И в таких зданиях обязательно должны быть предусмотрены ячейки для их хранения. Перед входом у Тэхёна в груди клубится что-то нехорошее, тяжелая щекочущая легкие дымка недоброго предчувствия. К ней он уже привык. Перед каждым пустым зданием и перед тем, как туда войти, её привык рассеивать, прогонять. Вдох-выдох, крепко зажмурить глаза, нырнуть в темноту, и вынырнуть уже пустым. На самом деле, внутри зданий эта дымка лишь концентрируется ещё больше, тяжелеет, и клубами оседает в грудной клетке. Но Тэхён себя каждый раз убеждает, что так лишь себя испытывает. Проверяет на прочность. Болезненно бередит старые раны, чтобы не забывать. Не забывать никогда. О том, что «предатели должны умереть». Ловко Тэхён перевернул ту фразу, брошенную одним из своих мучителей напоследок. И сам рассудил, кто там был настоящим предателем. Внутри лишь звон капель слышится: где-то техническая вода стекает по треснутым потолкам. Да скрежет гуляющей неустойчивой конструкции порой. И ничего больше. Ни разговоров чужих, ни шагов. Можно бы выдохнуть, но Тэхён не расслабляется. Ждёт подвоха, не забывая про оружие под курткой. Готов выхватить в любую минуту и нажать на спусковой крючок. Но ничего такого так и не происходит. Они исследуют кабинет за кабинетом, тщетно пытаясь найти хоть что-нибудь хотя бы смутно похожее на деньги. Находят лишь кучу канцелярии, документов, бумаг, потерявших свою ценность, и никаких ячеек для хранения. Кажется, даже если что-то здесь и было, всё уже давным-давно до них обчистили. — Нам нужно выше. — Констатирует Джин, опустошая очередной ящик офисного стола. Стопка бумаг разлетается за его широкими плечами и оседает на пыльном полу. И они поднимаются выше. А потом ещё выше. И ещё. Чудо, что лифт работает. Каждый этаж и кабинет смысла обыскивать нет. Им и целого дня для этого бы не хватило. Полагаются на удачу, выбирают несколько этажей И когда огромный директорский кабинет под крышей тоже оказывается перевёрнут и, в общем-то, пуст, Джин возлагает все надежды на самый последний этаж. Надеется найти ячейки для хранения денег там. Но Тэхен уже считает их чем-то сродни выдумке. Больше толка было бы, пойди они по заброшенным заправкам. Там всегда немного, но чего-нибудь найти можно. На последнем этаже довольно мрачно. Слишком много проводов, технических блоков, куча непонятных сооружений. И ничего, что походило бы на ячейки. От слова совсем. Зато вдалеке закат брезжит. Там полоса панорамного окна. Тэхен щурится и делает пару шагов вперёд. Шаг затем ускоряет, не слыша ничего кроме биения собственного сердца. Ведь у края сидят две фигурки, одна из которых по своему силуэту кажется чертовски знакомой. Ее он везде узнаёт. Что-то тормозит. Резко. Вырывает из багрового тумана, что стелется в голове, перед глазами. — Тэхен. Брось. — Ну конечно. Джин-хён в своём репертуаре. Снова играет в заботливого папашу, который лучше знает, что делать. Как-то поздно папаша прозрел: сам все те годы таскался за младшим, закрывал глаза на все, что творил Тэхен, а порой и сам принимал участие в издевательствах над Кан Хару… и прочих забавах. А сейчас просит остановиться? Взывает к морали? Кто бы говорил про мораль? Барыжит наркотой, трясётся о деньгах, пока Тэхен и Юнги у него на побегушках толкают колёса. Сколько времени умалчивал про изменившиеся планы, про Ли Ынрен, про то, что ни в какую армию не собирается, затирал про братство, а сам ныкал брошюры из Сеульского Национального, да шептался с учителями о повышении среднего балла для поступления в вуз. Смешно. Тэхен глядит на старшего исподлобья, снизу-вверх, во взгляд этот все свои мысли вкладывает, весь укор и обиду, а затем резко стряхивает с плеча руку старшего. Под кедами продолжает хрустеть стекло. — Наломаешь дров, потом сам разбирайся. — Шипит ему вслед Джин, но Тэхён лишь отмахивается. — Я вмешиваться не стану. «И чудно».

***

— Так-так… — Бархатистый баритон волнами проходится от макушки до пяток. Последних Хару, кстати, не чувствует. Они с Чонгуком успели вскочить, будто готовясь обороняться против хищника. Или бежать. Но бежать некуда. За спиной разбитое панорамное стекло, да восемьдесят этажей высоты. А перед ними он: в старых джинсах, кедах, да кожаной куртке, разрисованной сумасшедшими красками, и утыканной металлическими заклёпкам. А за спиной и остальные шакалы мелькают. Как всегда ходят стаей. — … Ромео и Джульетта на краю мира… жаль, что вы оба пережили бомбежку. Красивый был бы конец у истории. Грустный, но красивый! Тэхен как всегда язвит. Придумывает яркие метафоры и сравнения. Хару не удивлена. В его духе. — Поразительно, что из всех районов Пусана, и из всех многочисленных его домов и примерно… пятидесяти небоскрёбов… мы оказались в одном и том же. Ирония? Или судьба? — Тэхен взгляда не отводит, и Хару вновь пытается угадать, что же за этими глазами прячется. — Как же вас сюда занесло? Может Ромео ответит, раз Джульетта всегда молчит? Чонгук сжимает ладонь Хару, которую все это время держал. Девушка буквально чувствует пронизывающую Гука ярость. — Не твоё собачье дело. — Цедит сквозь сжатые зубы Чонгук. Он буквально на пределе. Все то время по просьбе Хару бегал, но сейчас, когда бежать некуда, парень как никогда готов дать отпор. И сражаться. Сражаться за то, что дорого. Волчонок повзрослел. — Ай, как забавно, что ты напомнил. Кстати, о собачках… — Ладошка Хару сжимается ещё сильнее после только что сказанных слов. — Кого было больнее потерять: собаку или родителей? Они ведь, вероятно, померли на военной базе, да? Тэхен провоцирует, и у него это блестяще получается: парень подрывается прямиком к обидчику, выпускает ладонь Хару из своей, про всё на свете забывает, да так быстро, что девушка даже остановить не успевает. Пытается ухватиться за рукав, да только ткань со свистом скользит под пальцами. — Не надо, Чонгук! — Кричит ему в спину, как в замедленной съёмке смотрит, как Чонгук хватает врага за края куртки. Снова его защищает? Или Чонгука защитить пытается от глупостей? — Да, не надо, Чонгук. — Бархатный баритон вторит Хару. Только как всегда театрально, наигранно. Вслед за ним раздаётся громкий щелчок. Хару этот щелчок из тысячи узнаёт: Так звучит отвод затвора. Щелчок сигнализирует о том, что пистолет готов к выстрелу. Страшная догадка подтверждается, когда Чонгук делает шаг назад, разведя руки перед собой. Самопроизвольный призыв к перемирию. А под подбородком, к шее у него приставлено дуло пистолета. Тэхён ему прямо в глаза глядит, да таким взглядом, какого Хару ещё не видела. Никогда не видела. Яркое и нескрываемое, отчетливое превосходство. Тэхён ещё и выше немного, отчего смотрит сверху-вниз, победно задрав подбородок. — Уже не такой смелый? — Спрашивает он, когда Чонгук отходит на ещё один шаг. Да только и Тэхён не отстаёт, следует за своей жертвой, не отрывая металла от тёплой шеи. Это никогда не закончится. Вот, что проносится в голове Кан Хару. Этот ад никогда не закончится. Глаза Хару расширяются, когда она безошибочно распознаёт пистолет. Корейская марка, последняя модель. Один в один как тот, что она сперла из товарного поезда с припасами армии. — Занимательная вещица. Помнится, — Тэхён выглядывает из-за чонгукова плеча, переводя взгляд на Хару, — ты сказала, это отцовский… я даже почти поверил. Если бы не обратил внимание на то, что после выстрела курок взводится автоматически. Такой функцией наделены только пистолеты последней модели. Они вышли в этом году, ты знала? А насколько меня не подводит память, отец твой помер давным-давно. Хару соврёт, если скажет, что то, как пренебрежительно Тэхён отзывается про её отца, её не задевает, не саднит ножом по сердцу. Вроде бы он и никто ей, а слова всё равно задевают. Да и от привкуса собственной лжи во рту вяжет. Значит, в поезд тогда он всё-таки вернулся. — А ты не изменилась, Кан Хару. — И снова полное имя, отчего коленки подкашиваются. — Всё так же крысятничаешь. Тэхён взглядом скользит по пистолету, что всё ещё в опасной близости к Чонгуку. Вещицей он доволен. — И что, правда выстрелишь? — Чонгук усмехается. Первичный шок прошёл. В глазах поблёскивает наглость и дерзость, которые только бесят. Кажется, все напряглись, чтобы ни слова не пропустить. Даже слышно теперь, как ветер задувает в бетонные щели, да бесконечное «кап-кап-кап» где-то в глуби этажа. — Настолько поперёк горла у тебя стою, что даже убить готов? — Продолжает Чонгук. Зря. Зря. Зря. Лучше бы молчал. Хару-то знает, как легко Тэхёна могут взбесить слова и вывести из равновесия. А в такие минуты он вообще не соображает, что творит. — Чего ты так боишься, что мне проходу не даёшь? Чем я тебе так насолил? — Гук не скупится на вопросы, будто совсем забывая, что под горлом у него приставлен пистолет. — То, что ты — ублюдок, не контролирующий свою агрессию, это и так понятно. Но далеко не случайно выбираешь себе «жертв». Так почему же я, а? Тэхён всё молчит. Куда-то испарилась его болтливость. Слушает внимательно. Впитывает каждое Чонгуково слово. — Так сильно насолить хотел, что как последний выродок, убил пса. Поступок, достойный такого отморозка, как ты. Ну так не ограничивайся. Давай же! Оправдай то, кем все тебя считают. Стань тем самым отбросом, которому ничего, кроме тюрьмы сразу после школы, не светит. Стреляй! — Чонгук последнее слово даже выкрикивает, и оно эхом идет от бетонных стен. Делает шаг назад, раскидывая руки в стороны, будто и правда готов принять пулю. А для Хару всё это — страшный сон. Она умоляющим взглядом смотрит на Джина ведь он, кажется, единственный из них троих, кто мыслит чуть более здраво, чем остальные. На Юнги надежды нет, он как всегда с распыляющим огнём в глазах с интересом наблюдает за разворачивающимся представлением. Но вот Джин… Джин мог бы что-нибудь сделать. Да только он статуей каменной застыл. Смотрит на Тэхёна незаинтересованно, будто просматривает сцену из кино. Хару мысленно кричит: «Очнись же, Джин, пожалуйста!». Без толку. — Или может скажешь хотя бы из-за чего весь сыр-бор? — Хару не понимает, чего добивается Чонгук, но и в его глазах, и в глазах Тэхёна понимание сквозит. Оба прекрасно знают из-за чего. И сама Хару прекрасно знает. Поправка: только не из-за чего, а из-за кого. Но Тэхён молчит. Губы поджал, раздумывая над словами противника. Кажется, сам не знает, как поступить лучше. Чонгук окончательно смелеет, шагает навстречу врагу, пока пистолет вновь не упирается ему в шею. Тэхёна хватает за загривок, приближая его голову к себе, и в ухо шепчет, так, что никто кроме его слов не слышит. — Я тебе её не отдам. Или лучше сразу закончи то, что должен был ещё в Яме сделать. — Затем отстраняется, угольными глазами в самую душу глядит. Даёт мгновение на раздумья, но ничего не происходит. Победил? Разворачивается на пятках и шагает к Хару. За холодную руку её берет, крепко, и она снова себя в безопасности чувствует. — Идём, Хару. Уходим. — Твёрдо констатирует он, и делает шаг вперёд, в сторону выхода. Она только и хлопает глазами, всё ещё понять не может, что такого Чонгук чудовищу сказал, что оно застыло как вкопанное, и жертв своих опускает. Не верит. Не зря не верит. Ведь мир её в следующим миг взрывается. Взрывается с хлопком выстрела. Чонгук дёргается, но мгновение ещё стоит, как ни в чем не бывало. Сжимает её руку. А за плечом его Он. Чудовище, с руками, держащими пистолет. В глазах… испуг. Как тот, что Хару видела почти четыре года назад на складе. В огромных глазах цвета патоки испуг. Очерченные продолговатым сердечком губы подрагивают. Он шаг назад делает. Опускает руки, что кажется, трясутся. А затем ещё шаг. И ещё. Хару не сразу понимает, что выстрел всё-таки произошёл. И пришёлся в Чонгука. Мозг это осознаёт с задержкой, а вот сердце разбивается вовремя. Затем мир взрывается снова. Только уже с другой стороны. Совершенно неожиданно и внезапно. За спиной в щепки разлетается уцелевшая половина соседнего небоскрёба. За этим взрывом следует череда других вдаль по улице. Хару не понимает, что происходит, теряется, мысли разбегаются, как тараканы. — Город заминирован, нам пора убираться. — Кричит Джин. Хару как в замедленной съёмке наблюдает за тем, как он хватает такого же ошарашенного Тэхёна за шкирку. За его плечом и ментоловая макушка Мина мелькает. Шакалы стремительно убираются прочь, пока Хару руками ловит накренившегося на бок Чонгука. Колени сами собой сгибаются, но она не падает, обхватывает парня за торс, позволяя навалиться на себя. А потом её взгляд пересекается с Его. Сквозь пелену слез смотрит. Не понимает, кажется ей или нет, но его глаза тоже будто влажные, холодные и испуганные одновременно. Растерянные. Будто мечется: то ли к ней броситься, то ли Джину поддаться, который за руку тянет. Этот миг метаний Хару долго не сможет из памяти выбросить. И то, как он делает выбор в пользу второго. Пшеничная макушка скрывается во мраке, а потом и лифт звякает. Они с Чонгуком одни. Хару не знает, что делать. На него глядит. А у него вид такой же растерянный, как и у остальных. Но в мыслях он пытается собраться, хоть и сложно. Особенно когда под рёбрами кровоточащая дыра, а за спиной здания на воздух взлетают. Глядишь, как бы и это не зацепило. Чонгук не совсем понимает, что происходит, не в полной мере, в голове ведь все ещё туман, но одно знает точно: отсюда нужно убираться, и как можно скорей. — Хару, нам нужно торопиться! — Он что-то говорит, но Хару не слышит, только смотрит, как губы шевелятся. Да за глазами следит. Он больше не испуган. Смотрит как всегда по-доброму и с заботой, достучаться до неё пытается. — Нам нужно идти Хару! Пошли! И только когда он кивает головой в сторону лифтов и пытается сделать шаг, до неё доходит: стоять истуканом не вариант. Быть в здании, что в непосредственной близости от эпицентра взрывов, не безопасно. Этот небоскрёб в любой момент может рухнуть. Она семенит к лифтам, всё так же поддерживая Чонгука. И ей вроде даже не тяжело. Он и сам бодро шагает, будто боли совсем не чувствует. Ударяет по кнопке вызова, и они мучительные мгновения ждут, пока лифт приедет с первого этажа, куда уже умчали шакалы. Пока ждут, у Хару есть время прийти в себя и задрать Чонгукову футболку, осмотреть рану и оценить масштаб катастрофы. Кровь фонтаном не хлещет, что уже хорошо. Она рывком срывает с плеч рубашку, оставаясь в белой майке, и туго рукавами обматывает ткань вокруг пояса парня. Не знает, правда, насколько это поможет Чонгуку продержаться. Он уже побледнел, точно мел. Лоб испариной покрылся. Вскоре и лифт приезжает. А взрывы на улице всё это время не прекращаются. Каждый чертов миг, что они мчатся вниз, Хару ждет, что тросы оборвутся из-за очередного взрыва, случившегося на одном из этажей здания. Кажется, где-то сверху даже слышны хлопки. Сердце замирает так же, как тогда на холме. И вновь она отчётливо чувствует дыхание смерти на своем затылке. Лифт все время трясёт, отчего страшней вдвойне. Но он, тем не менее, благополучно прибывает на первый этаж, в пустынное лобби. Быстро, ковыляющими шагами они следуют к выходу, на солнечный свет, а когда снаружи оказываются, вдруг ещё страшней становится. Там всё застилает пелена смога, дышать тяжело… воздух раскален до предела. На целую тысячу градусов горячее стал. Они будто попали… в настоящий ад на земле. Куда теперь? Чонгуку за это время заметно поплохело, и он теперь то отключается на плече Хару, то вновь приходит в сознание, и иногда ей приходится его волочить. — Чонгук, только не оставляй меня, прошу, не оставляй, не оставляй, не оставляй! — У Хару всё перед глазами плывет, улицы, мусор, взрывающиеся углы зданий и улицы вдали. Руки трясутся от слабости. Она не понимает, что происходит, и куда идти. Ещё и с полуживым Чонгуком. Хочется просто разреветься посреди улицы, упасть на землю, его к себе прижать, и будь что будет. Помощи ведь ждать неоткуда. — Чонгук, Чонгук, Чонгук! Она кричит, не слыша собственного голоса, пытаясь докричаться до парня, вновь потерявшего сознание. Он смутно реагирует, подергивает головой, а затем вновь закрывает глаза. Неужели всё так и закончится? Так глупо… и… Из бездны отчаяния её вырывает ангел. Настоящий ангел, который почему-то кажется знакомым. Мальчишеское лицо с пухлыми щеками и губами выныривает из ниоткуда. Губы его безмолвно шевелятся, глаза огромные, на пол лица. А она всё равно ничего понять не может. Замечает, что волосы у него рыжие… даже оранжевые, точно апельсин. Он подхватывает Чонгука подмышку с другой стороны, тем самым частично снимая груз с плеч Хару, и ей вдруг становится так легко-легко… а затем парень быстро идет куда-то. Хару не знает куда, ведь слезы застилают глаза. Понимает только, что к такому же яркому оранжевому пятну, которое позже оказывается машиной. Не понимает, как они вместе затаскивают Чонгука на заднее сидение, как сама оказывается на пассажирском. Как они отдаляются от взрывов и сыплющихся с неба осколков и пепла. Знает только одно: они спасены. Они с Чонгуком спасены.

***

я — рак.

ты — лекарство.

жажда так опасна.

любовь так непорочна.

твое сердце в моих руках.

я чувствую жестокий ритм.

я хочу любить тебя вечно, во веки веков.