последняя весна нашей юности

пошли мне сны — мягкие, словно подушка.

море деревьев, взывающих к людям,

что повисли, словно ветви ивы.

осколки возможного прошлого и невозможное будущее

Кажется, нет ничего приятней, чем оказаться в собственной постели. Тут безопасно и хорошо. Будто ничего плохого и не происходило: не было Пусана, не было выстрела, Тэхена, бомб, ничего из этого. Просто кошмар, который тут же забудется. Хару выскальзывает из-под одеяла и, по обыкновению игнорируя существование тапочек спешит вниз. На запах… блинчиков? Удивительное дело: мама сегодня с утра должна быть на работе, а не у плиты. Она по будням всегда уходит в шесть утра. Саюри еще слишком мала, чтобы делать такие сюрпризы. Остаётся… Чонгук? Девушка мчится по лестнице, преодолевает узкий коридорчик и врывается на кухню… на пороге которой и застывает. И выглядит, наверное, чудовищно глупо: в розовой пижаме, на лице ноль косметики, волосы растрёпанны, рот открыт… и никак захлопнуться не может. Ведь у плиты орудует вовсе не мама, не Саюри, и даже не Чонгук… спина готовящего облачена в неизменную серую кофту с капюшоном, на поясе повязан их забавный ляпистый домашний фартук. Взглядом Хару сейчас в пшеничной макушке дыру просверлит. — Какого черта ты тут делаешь?! — Выпаливает она. Как только наглости хватило явиться?! Прикасаться к ее личным вещам? Готовить завтрак на ее кухне? После всего, что натворил? Пшеничная макушка тут же дергается, и кухню наполняет бархатный смех. От него все тело передергивает, ведь этот смех ей всегда напоминает… рык дикого зверя. Насмехающийся и злобный. — Столько лет прошло, а ты все разыгрываешь это удивление. Тебе ещё не надоело? — Тэхен снимает со сковороды последний блинчик, выключает плиту, оборачивается, и скрестив на груди руки, прислоняется к кухонной тумбе. Выглядит он не менее комично, чем Хару: ляписный фартук, повязанный на поясе, резко контрастирует… с тем Тэхеном, которого Хару знает. Он смотрит лукаво, наклонив голову на бок, с полуулыбкой на губах… и глаза… глаза непривычно тёплые. Добрые. — Чего застыла? Я для кого это все готовил?! — Молодой человек указывает на целую стопку блинчиков, испеченных на американский манер, а затем щедро поливает их кленовым сиропом. — Я, конечно, не повар века, но выглядит вполне сносно. Завтрак готов, мадмуазель. Так и будешь стоять в проходе? А у Хару ноги не идут. Еле порог перешагивают. Она на Тэхена как на диковинку смотрит: все равно что взять горного льва, повязать ему фартук и засунуть в крохотную кухоньку. Вряд ли это возможно. Вот и Тэхен что-то сродни этому горному льву. Хару присаживается за стол, хлопает глазами, а затем целая стопка панкейков оказывается у неё под носом. Первый из-под того же носа и ускользает. Тэхен складывает блинчик пополам и тут же отправляет его в рот. Губы пачкаются сиропом, да и длинные пальцы тоже. — Что с тобой сегодня? — Тэхен щурит глаза, разглядывая собеседницу. Не прекращает жевать, умудряется говорить с набитым ртом. Он искренне не понимает, что именно пошло не так. — Ты кушать-то будешь? Или я сам все слопаю? Девушка мотает головой, утыкается взглядом в тарелку, все ещё сложно мысли собрать. Перед ней оказывается ещё и чашка чая. Зелёного. С бергамотом. Ее любимого. — Ешь, мелкая. За все четыре года, что у тебя живу, ты все ещё не привыкла к моему присутствию? Сама же упросила маму меня приютить… — Тэхен как ни в чем ни бывало уплетает блины, и кажется, мрачнеет. До Хару, кажется, медленно доходит. От фартука этого дурацкого они с семьей давно избавились, он прохудился и порвался. А то, что Хару любит зелёный чай, Тэхен знать не знает. Все это не более, чем сон. Приторный, что аж тошно, сон. Но хороший. Солнечные лучи пробираются через занавески кухонного окна, путаются в пшеничных волосах, Тэхен улыбается, кухня наполнена запахом блинчиков, а на душе… так спокойно. Просыпаться не хочется. — Интересно, все бы было именно так, если бы я тебя тогда не бросила? — Хару, кажется, начинает размышлять вслух, но почему-то задаёт вопрос Тэхену. В его глазах удивление, да такое, что он аж жевать прекращает. На пухлых губах поблескивает клиновый сироп. Сон слишком реалистичный. Слишком. — О чем ты? — Тэхен откладывает недоеденный блинчик на блюдце и вытирает губы. Вид у него становится серьезный, но совсем не такой, как в реальной жизни. Во сне у него лицо живое, не лишённое настоящих эмоций, без театральных масок. Такое, как в детстве. Каким она его запомнила. — Заболела что ли? Или кошмар приснился? — Нет, Тэхен… не заболела. И кошмар мне не снится. Насторожённость на лице юноши тает, лоб разглаживается, и он спокойно возвращается к поеданию блинчиков. — Уверена? Несёшь тут ерунду. Может, не пойдём сегодня в школу? Останется дома… будем смотреть дурацкие шоу весь день, я напеку ещё блинов… Хару не видит себя со стороны, но чувствует, что плачет. Поразительно, как хитер мозг: всего лишь воспроизводит картинки, но эмоции от этих картинок настоящие. Хару, кажется, заливает слезами стол. А напротив глаза цвета патоки — удивлённые и ошарашенные. — Мелкая, ну ты чего? Настолько блины ужасные что ли напек?!

***

— Это уже слишком, Тэхен! Ты перешёл все границы. — Ор Джина не прекращается вот уже, наверное, час. Но Тэхену, в общем-то, по боку. Он ничего не слышит. Слышит, конечно, но как через толщу воды. В голове до сих пор звон. Смотреть в зеркало заднего вида не решается. Знает, что столкнётся с разгневанными глазами хена. Лучше сидеть во тьме, на заднем сиденье, низко опустив голову и подавлять накатывающий приступ, а он, падла, уже близок. Пальцы теребят ингалятор в кармане толстовки. — Гонять шпану- пожалуйста. Бить, пугать, резать отморозков из Квачхона — да без проблем. Я долгое время даже закрывал глаза на девчонку Кан. Играйся сколько хочешь… но теперь ещё и новенький. Это… это убийство! Слышишь, ты, говнюк?! Джин пытается докричаться и повышает голос до высоких частот. Так, что даже Мин дёргается всем телом. Джин опасно отрывается от дороги, поглядывая на безразличного младшего. А опасно это потому что единственное, что освещает им путь по витиеватому серпантину — тускленькие фары старого авто, одолженного у друзей из Квачхона. Тэхен сейчас напоминает бездушную поникшую куклу, голова которой покачивается. Его бы на машинную панель усадить, вместо тех зверушек с головами на пружине. Даже Мин не смеет встревать. Ему приходится выслушать гневную тираду и за младшего тоже. — Ты совсем рехнулся?! Я тебя сам укокошу, коли так сдохнуть хочешь! Это дерьмо за тобой я подчищать не буду! Как только приедем в Чхондон, я отведу тебя в участок, слышишь?! Сам во всем признаешься, пока девчонка Кан тебя не опередила. Чистосердечное напишешь и сядешь, если придётся! Может, хоть в тюряге мозги на место встанут! Тэхена сейчас мало заботит тюрьма. Он все сделает так, как говорит Джин. Все, что его заботит — это как дольше оттянуть момент, когда легкие сожмутся настолько сильно, что дышать станет невозможно. Когда железные тиски разорвут их на кусочки. Ко всему, ещё и тошнота накатывает. Под ложечкой сосет, слюна скапливается. Все признаки того, что скоро сблюёт. Но и это его, по правде сказать, не особо волнует. Перед глазами ее глаза. Янтарные, огромные и испуганные. И тот миг, когда к ней потянулся. Когда хотел за руку схватить и на себе потащить, если бы пришлось, вытащить из здания, что вот-вот взорвется. А она в этого придурка вцепилась. По рукам кровь, по щекам слёзы. Его бы даже мёртвого не бросила. И ненависть в тех глазах. И злость. И вопрос «останется или уйдёт?». А он ушёл. Ушёл. И ее там бросил. Как и она его когда-то. Справедливо? Справедливо. Только от этого не легче. Легче не стало. На душе паршиво, больно, тяжко, погано, невыносимо. Невыносимо настолько, что это она рвётся в клочья, а не легкие. Интересно, она потом так же чувствовала? Все то врем себя так же паршиво чувствовала? Стихла ли эта невыносимая тяжесть с годами? Или все ещё гложила? Кто теперь ответит на все эти вопросы? Она, вероятно, вместе с ним погребена под обломками того чертового небоскреба. И в Чхондон уже не вернётся. Вероятно, никогда. Глаза нестерпимо жжёт. А слюны во рту все больше и больше. Желудок уже скрутился в несколько тысяч узлов. Лоб мгновенно покрывается испариной, и Тэхену кажется, что он отрубится, если сейчас же не выйдет из сраной машины. — Тормози. — Одно слово прерывает нескончаемый поток громких слов хена. Но тот пропускает мимо ушей, и Тэхен тоже срывается на крик, — ТОРМОЗИ! Иначе просто выпрыгнет из мчащейся на полном ходу тачки. Точно выпрыгнет. — Тормози, хен, ему реально хуево. — Мин даже во тьме видит, что младший ни то белый, ни то зелёный. И Джин, наконец, ударяет по тормозам. Молча. Наконец, перестаёт орать. Тэхен вылетает из старенького хёндэ, и опустошает желудок прямо под колёса. Вместе с его содержимым, из организма высвобождается холодной пот и горькие слёзы. Тело пробивает на озноб. Руки безвольными нитями повисают вдоль тела. И о чем он только думал, когда стрелял? И зачем? Из тщеславия? Из желания одолеть противника? Из ревности? Из глупого желания быть первым и единственным? Если бы он этого не сделал, они бы все покинули здание. Все бы выбрались. И он бы продолжил издеваться над Хару в школе. Продолжил бы салки с этим глупым крольчонком. И все было бы как раньше. Тэхен, кажется, кричит. Колотит машину. Кричит, пока голос не садится, пока не пропадает. Пока легкие не затягиваются в один сплошной узел. Пока доступ к кислороду не исчезает. Пока кто-то из товарищей не нащупывает ингалятор в кармане толстовки. Чуть ли не силой прижимает его ко рту. А он отбивается. Не хочет. Без неё все равно не дышится. Проще сдохнуть. Чем жить с такой ношей. Чем без неё. Но губы предательски и рефлекторно обхватывают трубку ингалятора, и вдох все же случается. Долбанный инстинкт самосохранения. Мир выныривает из беспроглядной тьмы. Над головой темно-синее, разгневанное небо. Где-то внизу шумит чёрное море. Чайки вдалеке о чем-то своём кричат. Интересно, о чем? Будто тоже кого-то потеряли. Тэхена усаживают на капот. Бьют по щекам, пытаясь привести в чувства. А он все никак не перестанет плакать. Все никак не прекратит лить солёные реки из глаз. Во рту даже солено становится. И он впервые говорит, — — Если бы я не выстрелил, хен… — Голос точно у тринадцатилетнего напуганного мальчишки. Губы трясутся. Горло дерёт. — Если бы я не… она бы… они бы… что я наделал, хен?! Хочет позорно глаза спрятать, в ладони утыкается. И позволяет себе навзрыд рыдать. Точно малое дитя. Все его существо распадается на маленькие кусочки. И ему, как те волны внизу, у высокого обрыва, хочется разбиться. Вниз упасть и разбиться. Но никак. Крепкие руки с двух сторон держат. Встать не дают. Он видит ботинки Джина. Он совсем близко подошёл. Стоит в свете фары. Молчит. А потом одна его рука ложится на загривок, к широкому плечу притягивает. И Тэхен уже в него позорно ревет. Ревет и ревет без остановки. Черт знает сколько. Знает, что налажал. Непростительно налажал. И ничего уже не поделать. Ни-че-го. — Мы разберёмся, Тэхен. Со всем справимся. — Роняет над ухом Джин. Шёпот этот резко констатирует с тем ором, что слышался в машине. — Вместе. И Тэхену на незначительный грамм становится чуточку легче.

***

В горле чудовищно пересохло. Пересохло так, будто там раскинулась Сахара. В голове туман, такой же разгоряченный, как в той самой Сахаре. Только вот он постепенно рассеивается, и в глаза даже через закрытые веки слепит свет. — Хару… — Получается прохрепеть. Очень тихо. Из тьмы все ещё сложно вынырнуть. — Хару… Хару… Сейчас, она — все, что ему нужно. Даже если он вдруг попал в мир иной… первым делом ее искать будет. Хару даже не верится. Она, не успев после сна протереть глаза, моргает часто, на него таращится. На своего Чонгука. Даже пара мгновений во вселенной, где его не существует в ее жизни, невыносимы. Он по-прежнему бледный, брови нахмурены, губы совсем сухие, кадык на смуглой шее дергается. Девушка оживает, хотя даётся это с трудом: сон в положении сидя, полу облокотившись на кушетку совсем не лучшая штука для спины. Тут же переплетает свои пальцы с его: чуть шершавыми, но тёплыми. Тёплыми! — Я тут, Гук-и… я тут… — Шепчет она горячо, и пальцы сжимает, будто подтверждая «я тут, я настоящая, чувствуешь? Я с тобой». — Хорошо… — Морщинка меж нахмуренными бровями разглаживается. И кажется, Чонгук вновь готов нырнуть в свой сон. Приятную тьму. Но не выходит. Чувствует ещё чье-то присутствие в чудовищной близости к себе. А точнее, кто-то буквально дышит ему в лицо. Глаза, все-таки, приходится открыть. Свет кажется как никогда ярким, чуть успокаивается, и пятно перед глазами обретает форму и цвет. — Ты ангел? — Говорить все ещё тяжело. Но удивление преодолевает жажду. — Я умер и попал в рай? Нависший над ним человек Чонгуку до жути знаком: каждая мелкая черточка лица знакома. Но как? Невозможно. И потому предположение его, скорей всего, не далеко от истины. — Полегче… Иначе я переступлю черту наших дружеских отношений, а твоей подружке это не понравится! Легкий хлопок в плечо окончательно выводит из дремы. Хару, сидящая с другой стороны, прыскает от смеха. — Хорошо выспался? — Чимин все ещё улыбается. Разглядывает лучшего друга пристально-пристально. А тот чуть не подскакивает на своей кушетке. Благо, Чимин успевает его вовремя остановить и мягко возвращает в исходное положение. Но Чонгука уже так просто не успокоить. — Какого хрена?! Ты… ты… — И даже про жажду и пересохшую глотку забывает на время. Про боль под ребром. Про туман в голове. — Живой? — Чимин улыбается, отчего его глаза сужаются, а у Чонгука сердце екает. Он думал, что никогда больше его улыбки не увидит. А теперь она вновь ярче солнца за окном. — Ну да. Я не меньше твоего удивился, когда тебя увидел. Правда, на тот момент, нельзя было точно сказать, живой ты или нет… на вид был очень даже мертвым. Это точно Чимин. Безошибочно он. Он плюхается на кровать, пружины в матрасе лязгают, цокает языком. — Но… как… как это возможно? Где мы? — Чонгук с каждой секундой приходит в себя. Начинает осматривать помещение, в котором они находятся: ничего необычного, небольшая старая квартирка с типичным корейским интерьером. Они, кажется, в кухне-гостиной, потому что в противоположном углу стоит холодильник, и запах жаренного риса щекочет ноздри. — Мы… у Дока дома. — Чимин не знает, как объяснить, чешет рыжую макушку. Впрочем, за его спиной вдруг появляется старичок, не слишком бодрый на вид, в очень и очень преклонном возрасте. — А это он и есть… твой спаситель. Господин Хван. Но я зову его просто Док. Да, Док? Чимин глядит на старика из-за плеча, пока Чонгук его разглядывает: лицо смуглое, загоревшее, покрыто пигментными пятнами, на лбу и вокруг глаз глубокие морщины, но сам старик поджарый, не скрючившийся, как большинство людей в его возрасте. — Ну со спасителем ты это загнул. Ты же своего друга сам штопал. — Голос у Дока оказывается приятным, будто отцовским. Чимин тут же оживает, — — Кстати, это я тебя штопал! Док научил. До этого лишь кошкам аппендицит вырезал, да ещё что-нибудь по мелочи, а тут целую пулю достал! Из человека! Живого! — Чимин будто про кого-то другого рассказывает, глаза звездочками разгораются, — Круто, да? — Ты уж извиняй, что этому оболтусу доверил. Мои руки давно уже не руки лучшего хирурга страны. Старость, что б ее. — Док демонстрирует трясущиеся ладони, увитые вздутыми венками и жилами. — Он неплохо справился. Был молодцом. А я то думал, точно в обморок грохнется. Это тебе не кошки! А то всю животню в окрестности уже подлатал. У Чонгука голова кругом: потрясение за потрясением. Тэхен, выстрел, взрывы, побег из небоскреба, Хару, живой Чимин, Док, кошки… мысли совсем не поспевают. Лучше становится, когда Хару даёт юноше стакан с водой. —… И ты… считай в рубашке родился. — В трясущихся пальцах Дока поблёскивает гильза. — Застряла в мягких тканях, не дойдя до жизненно- важных органов. Редкость. Чистая удача. Пуля тут же оказывается рядом с ладонью Чонгука, на хлопковом покрывале. А он чуть было ладонь не отдернул, точно метал раскалён. Вещица заставляет думать о том, кто ее Чонгуку подарил. Затем все же прячет пулю в ладони, сильно сжимая. Думая о… монстре. — Ну, хватит отлеживаться. Пойдемте завтракать. — Док угрюмо чмокает губами и, шаркая тапочками, торопится в обеденную зону. Чимин поворачивается к Чонгуку, но перехватывается его взгляд. Точнее, их с Хару переглядки. Сверкает лукаво своими лисьими глазами и уже улыбается вовсю. — Даю вам две минутки, голубки, и жду на кухне! — На прощанье подмигивает и спешит к уже вовсю орудующему старику на помощь. Гук на пару с Хару лишь прыскают со смеха, хотя оба понимают, что подкол был не безосновательным. Их связь слишком очевидна. Даже несмотря на то, что оба ее пока никак не определяют. Холодные девичьи пальцы накрывают кисть юноши, что все ещё сжимает вытащенную пулю. Она наклоняет своё лицо к нему, чтобы ему самому не пришлось делать лишних телодвижений. — Как ты.? — Шепчет она. А в янтарных глазах… вина? Это Чонгуку не нравится, тут же заставляет нахмуриться. — Лучше, чем когда-либо! — Спешит заверить. — Даже не болит ничего почти. Я теперь ещё и пуленепробиваемый. — Улыбается. Через боль. Хару знает, что через боль. Такой уж Чонгук. Про все на свете забудет ради кого-то. — Про… — С губ не успевает сорваться второй слог «ти», потому что Чонгук обхватывает ее лицо ладонями и ласково шикает. — Ты ни в чем не виновата, слышишь? Ты ни при чем. — А потом он лишь секунду колеблется и позволяет себе одну маленькую, но до жути интимную вещь: чмокает ее в нос сухими губами. Происходит это быстро. И вдруг становится жарко и нечем дышать. Щеки пылают у обоих, точно у маленьких детей. Чтобы скрыть неловкость Чонгук так же быстро (и через боль под ребром) поднимается с кровати, обнаруживает что на ногах чиминовы трико, ныряет ступнями в тапочки и поднимается с кровати. Хару подскакивает, готовая помочь, но юноша ее останавливает. Зашитая рана под бинтовой повязкой побаливает, но не настолько, чтобы самому не дойти до кухни. Тем более, док сказал, что все не так уж серьезно. Значит, можно и потерпеть. Чонгук, правда, забывает про свои только-только заросшие рёбра, что были в недалёком феврале сломаны. Завтрак проходит за болтовней Дока. Он юнцам и пару слов вставить не даёт, все травит байки про свою работу, сложные операции, кровь и про забытый одним практикантом пинцет в теле пациента. Да и еда невероятно вкусная, хотя и простая: жаренный рис, кимчи, ветчина. Но ребята будто неделю не ели, и от того приготовленный завтрак кажется самым вкусным завтраком за всю их жизнь. Поэтому им и не до разговоров, уплетают за обе щеки, да слушают стариковскую болтовню. Хотя Чонгук с Чимином и переглядывается, томясь от множества вопросов. Обоим не верится, что живы-здоровы, а не просто фантомы с того света. Когда с трапезой покончено, все вместе убирают со стола, моют посуду. Потом Чимин выдаёт Хару и Чонгуку по свитеру с длиннюшими растянутыми рукавами, ведь сегодня, кажется, прохладно, а затем второпях выталкивает этих двоих на улицу под тот же стариковский бубнеж. Скорее-скорее, вдохнуть свежий воздух, свободу и наконец поговорить. — Док, мы на причал! — Кричит Чимин, с затем хлопает дверью. Они вываливаются на улицу и вдыхают солёный воздух. Пахнет сыростью и водорослями: море совсем близко. Ребята оказываются на тесной улочке рыбацкой деревушки. Пустой. Вдоль улочки с двух сторон тянутся поваленные набок хлипкие домишки с маленькими оконцами: всюду сети разбросаны, удила, лодки, а на островке травы между домами припаркован старый ретро-автомобиль ярко-оранжевого цвета. Такого же, как и макушка у Чимина. Хару кажется, будто она в царство морское попала. Дом принца морского пришла. — Пойдемте, дотелепаем до причала, хоть булки разомнем. — Бросает Чимин и достаточно бодрым шагом направляется вниз по улочке. Хару переживает, как бы шаг был не слишком быстрым для Чонгука, ведь из-за раны он так быстро, как раньше передвигаться не может. Чимин и сам это вскоре понимает и сбавляет темп. На горизонте, прямо между домишек, расстилается море. Небо сегодня свинцово-серое, совсем бессолнечно. И от того море кажется бледным-бледным, едва голубым. Хару его видела вчера с сумасшедшей высоты, и оно казалось необъятным. А сегодня оно совсем близко — только руку протяни, и кажется ещё более бескрайним. — Расскажи мне все. — Начинает тараторить Чимин. У него тоже в ушках сережки-висюльки, что забавно качаются в такт легким шагам. Шагает он мягкой поступью, с носка на пятку, точно танцор, точно над землей парит, а не идёт. — Как оказалось, что ты жив? Куда ты делся из Пусана? Откуда ты здесь взялся? Где сейчас живешь? Что за девчонка с тобой такая красивущая и чего так печётся о тебе? Встречаетесь? Сколько дней? Как ты оказался ранен? Кто стрелял? Затем Чимин касается пухлых губ пальцами, будто пытается остановить поток своих же вопросов, коротко смеётся, понимает, что надо бы притормозить, ведь у Чонгука вид совсем растерянный. В то, что Чимин — не фантом, он все ещё не верит. Рыбацкая деревушка кажется раем на земле. Здесь так тихо и спокойно. И все близкие рядом. За исключением родителей. Хару и самой интересно, как Чонгук тогда выжил. — Под Рождество родителей направили на новую базу где-то под Пусаном. Их долго не было, помнишь? А потом они вдруг приехали в самый сочельник и… забрали меня. Сказали, что не хотят, чтобы я встречал рождество один. А я и предупредить тебя не успел, что уезжаю. Связь в тот день дерьмовая была из-за пурги, а я так и не дозвонился. Голос у Чонгука становится поникшим, грустным. Он погружается в воспоминания и сожаления, пока ноги ступают на причал. Тут чайки всюду, чуть ли не в ряды сидят, а потом в воздух взмывают, кричат что-то своё. Хару вдруг думает о том, понимают ли они друг друга… и если да, то о чем говорят? — База открылась под Пусаном в городке по имени Чхондон. И Рождество я справлял там. Только на утро узнал, что произошло… ты… — Чонгук вдруг останавливается, стоит как вкопанный, отчего и Чимин, и Хару тоже останавливаются. Чимин, как впереди идущий, оборачивается к ним. Рыжие волосы треплет ветер, позади, за спиной его волны бегут, да чайки парят. И все как во сне, что снился Чонгуку много-много раз. Где Чимин так же стоял и улыбался. А не сон ли это все? — Ты и представить не можешь, что со мной тогда было… я думал ты… — Я знаю. — Чимин, в отличие от Чонгука сохраняет спокойствие, улыбается, совсем не грустит, не в шоке. Совсем другой. — Я тоже все это чувствовал, Чонгук. Ведь думал так же, как и ты. — А как выжил ты? — Чонгук так и стоит на месте, будто и не собирается двигаться, пока не получит ответ. Боится, что если сделает шаг, Чимин, как сон, растает, и он останется на причале один. Только что, в этот раз с ним Хару. — Просто… как? — Везение…. Или… неудача. Уже не знаю, что это. В Рождество, я со своими разругался. В пух и прах. Так сильно, что клочки по закоулкам летели… — Чимин активно жестикулирует. Кажется, из него жизнь фонтаном бьет. — Самое тупое, что сейчас я даже на помню из-за чего поругались! Просто… схватил куртку, прыгнул в тачку и втопил на газ… потом все как в тумане, не помню даже как выехал на трассу… а потом началось. Бабах-бабах! Помню, как в заднем зеркале горел город… и помню как добрался до этой деревушки, в шоке и ужасе… волосы на голове дыбом встали! Казалось, сердце вот-вот остановится! Чесслово, я думал тут и подохну от страха! А потом на меня наткнулся Док, привёл в чувства, сказал, что это была паническая атака… ну с тех пор тут я и тусуюсь… Док приютил. Чимин по ходу рассказа не останавливается, двигается вдоль причала, пугая поступью чаек, что мгновенно разлетаются. Длинные рукава его полосатого свитера причудливо болтаются в воздухе, а он их даже закатать не думает. — Чимин. — Чонгук вдруг снова останавливается, пока друг из-за плеча бросает что-то типа бессвязного «мм?». Тогда он вновь повторяет, — Чимин. И рыжеволосый тоже замирает, поворачивается лицом. И тут же теряется в объятиях. Крепких, цепких объятиях. Чонгук только сейчас, сжав Чимина своими руками, осознает, что это все не сон. Что он жив и здоров. Цел и невредим. И что он не растворится и не исчезнет. Не рассыплется, словно мираж. А Хару глаз оторвать не может. Кажется, только что, частичка ее сердца, треснутая и болящая за Чонгука, вновь стала целой. — Я очень рад, что ты жив, Чимин. — Куда-то в плечо выдавливает всегда сильный духом Чонгук. Но голос звучит надломленно, точно он сейчас заплачет. Хару из-за чонгукова плеча видит мордашку Чимина: у самого глаза на мокром месте, кончик носа покраснел. Висящие рукава обвивают спину товарища. — А я рад, что ты жив, Чонгук-щи. — Чимин поднимает глаза к небу, на парящих чаек, и кажется, в них отражается все облегчение этого мира. Они стоят так ещё какое-то время, и кажется, даже мир замирает, чтобы продлить это мгновение. Даже Хару боится нарушить его. Но затем Чимин ярко улыбается, вытирает длинным рукавом покрасневший нос, и сквозь слёзы говорит, — — Пойдёмте что ли жопы уже уроним… — Умеешь же ты… — Чонгук шутливо толкает друга в плечо, и сам не удерживает смех, — я скучал по этим твоим фразочкам, что б тебя! Они втроём доходят до конца длинного причала, где постелена циновка, брошены удочки и снасти. Кажется, Чимин сюда наведывается часто. Он изящно показывает на заготовленное место, приглашая присесть. И все садятся, свешивая ноги с бетонной плиты. Там, внизу, под ними о каменные столбы разбиваются волны. Море сегодня тревожное. Да и солнца нет. Но Хару нравится. Безумно нравится. Она тянет носом воздух, позволяет каплям достигать оголенных джинсами лодыжек. И все никак налюбоваться не может. — Почему вчера были взрывы? Я думал, тут все уже давным-давно затихло… — Начинает Чонгук. Разговор, кажется, сейчас будет серьёзным. — Потому что город все ещё заминирован. В ту ночь… далеко не все бомбы взорвались. Ты обратил внимание, что тут никого? Ни военных, ни рабочих камер, ни патрульных машин. У правительства нет денег и сил на то, чтобы искать остаточные подарки врагов и… вернуть Пусан к жизни. А жаль… — В голосе Чимина сквозит боль и тоска по дому. По родному городу. И Хару смутно понимает, что он сейчас чувствует. То же самое чувствовала и она, когда Тэгу разбили. — Поэтому тут и мародёров то немного… знают, крысы, что опасно. На знакомом и уже прилипшем слове «крысы» Хару передергивает. Снова он просачивается во все разговоры. Его фантом. Интересно, выбрались ли шакалы из эпицентра взрывов? Или… погребены сейчас под обломками кого-то здания? Сердце предательски сжимается от этой страшной мысли. — Даже я ещё и половины бомб не вычислил. Кое-где стоят засечки… задеваешь натянутую леску и бум! Один взрыв провоцирует другой, и так по цепной реакции уничтожаются целые районы. Кое-где они очень заметны, кое-где нет… видимо, вчера в районе финансового центра не одни вы шарились… кстати, как вы там вообще оказались? — За генератором для электрического щитка приехали. — Хару подключается к разговору. Хотя за репликой прячет мягкий укор Чонгуку. — В Чхондоне, там где мы живем… перегорел генератор. Свет у нас есть, но вот сирены на случай тревоги не работают… а после последней бомбежки, вторую ожидать вполне предсказуемо… кажется, война ещё не скоро кончится. — Чонгук с пугающим спокойствием делает это предположение. Но тут даже Хару вынуждена согласиться. Вряд ли конец близко. — Я слышал по радио… об атаке… да даже тут громыхало… — Да. — Подтверждает Чонгук. И Чимин без слов понимает, что это значит. Но все же таит крохотную надежду, и потому спрашивает, — — Родители…? — Были на базе. — Беспроглядно темные глаза устремлены за горизонт. В них суровое свинцовое небо. Хотя бы не слёзы. — Выходит, мы с тобой одни остались… — Чимин подтягивает колени к груди и обвивает их длинными рукавами свитера. Оба, что этот забавный рыжеволосый парень, что Чонгук, ей кажутся всего лишь потерянными мальчишками. — Поехали со мной в Чхондон? — Вдруг говорит Чонгук. Оживает. — Все равно тут больше незачем торчать… школа закончится и вместе в армию пойдём. Там курсы для медиков, ты поступишь. Станешь военным врачом, как мечтал, а? Будем жить у меня, дом большой. Не хочу больше тебя терять. Чимин замирает. Глаза округляются, пухлые губы от неожиданности вытягиваются в букву «о». Он думает, взвешивает, принимает решение. А Хару про своё предложение старается забыть. Прощается мысленно со своими эгоистичными фантазиями о совместных завтраках, чистке зубов и том, чтобы просыпаться под одной крышей. Она все это отпускает, ведь у Чонгука теперь другой план. Чонгук обрёл то, что потерял. И она не может у него это забрать ради своих эгоистичных фантазий. — За мной теперь якобы приглядывает один полковник. Начальник родителей. Обещал им позаботиться обо мне, если что случится… — Чонгук кусает нижнюю губу. И Хару с замиранием сердца почему-то наблюдает за тем, как ветер морской треплет его смоляные волосы. — По факту он теперь мой опекун и будет заглядывать иногда домой. Мы договорились, что я закончу школу в Чхондоне, а потом он пристроит меня в какие-нибудь элитные войска. Думаю… полковник мог присмотреть и за тобой… если я попрошу. И на курсы медиков пристроить. Ну, что думаешь? — Конечно я поеду. — Чимин дарит миру самую лучезарную улыбку, которую только видела Хару. — Нам теперь нельзя порознь. Куда ж ты без меня, олух? Вон, даже продырявить успели… что б ты делал, если бы не я? Кстати, кто это сделал? Мародёры? По городу столько ублюдков теперь рыскает со всей страны… Чонгук напрягает челюсть, думает как ответить. Переглядывается с Хару: всё-таки это и её касается. И Тэхён долгое время был сугубо её секретом. Хару кивает. Если Чимин поедет с ними в Чхондон, он так или иначе станет полноправным владельцем их маленького мирка, и участником их команды. Значит, должен быть в курсе всего. — Не совсем. Это… один ублюдок из школы. Он без тормозов… и… — Слова путаются и теряются, Чонгук и сам не знает, как объяснить всю ту концентрированную чёрную ненависть, что кипит к во враге. — … Ненавидит меня. А значит и всех, кто со мной. — И тогда слова находит Хару. В них она отчасти вкладывает предупреждение на будущее. Чтобы Чимин знал, на что идет… и был готов. Хотя Хару очень не хочется, чтобы за нее огребал ещё и этот чудесный парень. — Там очень долгая и давняя история… Чимина, кажется, это не пугает. На лице по-прежнему улыбка. — Тогда, надеюсь, однажды я её услышу. Хару слабо улыбается в ответ, хоть глаза и полны грусти. Её она топит в волнах, что разбиваются о каменные столбы причала. Сегодня море тоже о чём-то грустит. — Ну чего оба скисли?! — Чимина кислые физиономии друзей в корне не устраивают. Он сам светится ни то как рождественская ёлка, ни то лампочка. И кажется, никакие трудности его не пугают. Или же это попросту потому, что он ещё лично не знаком с тем, чей фантом сейчас сидит рядом на пирсе. Со всей его концентрированной черной ненавистью, дикостью… и жестокостью. — А ну жопы подняли и домой, а то глядишь отморозите! Док уже небось обед сварганил! Чимин вскакивает на ноги, и длинные рукава свитера взмывают вслед за ним. Они ещё какое-то время дурачатся. С Чонгуком гоняют по причалу чаек, как когда-то давно. Чонгук, правда, несколько ограничен в активности, но его это не останавливает от того, чтобы спугнуть наглых птиц. Хару делает пару снимков на пленочную камеру, которую, как чувствовала, прихватила с собой. И уже в тот момент не может дождаться того, чтобы эти снимки проявить. Какими же драгоценными воспоминаниями они станут… Ведь на этот краткий миг все тревоги отступают. На этот миг они просто подростки, которые дурачатся на берегу моря, гоняя чаек, и не думая ни о чем. Потом все трое следуют обратно в маленькую рыбацкую избушку, где уже вовсю пахнет едой. Док и правда сварганил обед.

***

— Все собрал? — Док осматривает немногочисленные пожитки юноши, которые уже брошены на заднее сиденье машины. Пожитки совсем скромные: маленькая дорожная сумка, небольшой медицинский набор, да пара книг по той же медицине. — Да мне много и не нужно, Док. — Чимин улыбается, а у самого глаза на мокром месте. Уже который раз за день. — Никак рыдать собрался?! — Старец тут же вскрикивает, захлопывая заднюю дверь оранжевого авто. — А ну отставить. Хороший доктор слёзы по мелочам себе не позволяет. Нервная система крепкой должна быть, усёк? — Усёк. — Чимин незаметно смахивает мелкие слезинки все тем же длинным рукавом, смеётся. Хару терпеть не может прощания. Сразу вспоминает, как прощалась так с отцом, ушедшим на войну. И не вернувшимся. — Ты станешь хорошим врачом. Может, даже хирургом. Я в тебя верю, парень. Не похерь все, чему я тебя успел научить. — Док по-отцовски кладёт морщинистую руку на плечо парня. Даёт напутствие. Чонгук в эту минуту другу даже завидует. Он бы все на свете отдал, чтобы кто-нибудь близкий так же по-отцовски держал руку на его плече, и по-доброму, с огромной мудростью в глазах провожал во взрослую жизнь. Жаль, отцу не довелось. — А то ты парень шебутной, ты-то можешь. Но я-то знаю, что ума в тебе так же много, как и придури. Что б после школы сразу на медкурсы. Понял? — Понял, док! — Чимин переходит в армейскую манеру речи. Точно соглашается исполнить приказ. — Не пить, не курить. Хотя, черт ты, знаю же, что куришь, лис проклятый! — Парнишка получает подзатыльник. Но легкий, шуточный. — Ну да ладно, тут я тоже грешен. По девкам не бегай, голову в книги, а не под юбки! — Там-то моя голова точно не окажется… — Чимин недвусмысленно закатывает глаза, и Хару, кажется, начинает смекать что к чему. С Чонгуком переглядывается, а он слегка кивает, в знак подтверждения. — Так ну все! Затянули мы! Вам уж ехать пора. — Старичок и сам кашляет, чтобы спрятать внезапно севший голос. Так обычно бывает, когда слёзы накатывают. Он неловко оглядывается по сторонам, а затем наклоняется к заднему окну, что опущено. К Чонгуку обращается. — Ты уж присмотри за ним, парень. У этого оболтуса великое будущее. Руки штопают как надо. Пусть все это не просрет. — Не беспокойтесь. Я о нем позабочусь. — Уверяет Чонгук. — Эх ты… простофиля. — Доктор как-то по-доброму на него глядит. Затем глаза на Хару переводит. — О тебе бы кто позаботился. Ты уж следи за ними двумя. Вся надежда на тебя, девочка. Хару и сама растрогалась от этой сцены. Сама носом хлюпает, ничего сказать не может, лишь твёрдо кивает. Затем Док даёт ещё пару наставлений о том, как снимать с Чонгука швы, крепко обнимает своего подмастерье и захлопывает за ним дверь машины. Пару раз стучит по крыше, отправляя всех в путь. И оранжевый автомобиль тихо урчит, трогается с места, выезжает из маленькой рыбацкой деревушки. Морской ветер беспрепятственно проникает в салон, треплет волосы, ласкает щеки. Машина выезжает на трассу, разгоняется, мчит мимо моря, обгоняет чаек. На сердце становится так легко у всех троих. Кто-то сохранил то, что ему дорого. Кто-то обрёл давно утерянное. А кто-то обрёл свободу. Чимин делает моментами работающее радио громче, и все, подпевая шипящей песне, кричат от восторга и прилива чувств. Все победителями направляются в маленький зелёный Чхондон. Все трое едут домой. — Ну, как там у вас все устроено, в этом вашем Чхондоне? — Интересуется с переднего сиденья Чимин. — Скоро сам все увидишь. — Чонгук подбадривающе сжимает его плечо с заднего. А затем крепко берет за руку Хару. Двое дорогих ему людей оказались рядом. О большем Чонгук и просить не мог. Хотя бы сейчас он до одури счастлив. Слабые иллюзии возможного будущего под крышей дома семьи Кан все ещё едва клубятся в сознании Хару. Слабым огоньком сгоревшей почти дотла свечи. Но при виде этой счастливой улыбки, тут же гаснут. Пусть так. Лишь бы он был счастлив. И Хару тогда тоже будет.