последняя весна нашей юности

— увидишь меня, или если мы случайно встретимся… обойди.

цвета плесени

Сутки. Сутки в четырёх стенах унылой приютской комнаты уходят на разглядывание одной-единственной точки в одной из этих самых стен, потрескавшейся, но выстоявшей после бомбежки. По возвращению в Чхондон их троица обнаружила, что приютские перебрались из школы обратно в свой наполовину уцелевший гадюшник. За время их отсутствия в город из районного центра нагрянула проверка, постановившая, что полуразрушенное здание пригодно к жизни. Трещины в стенах размером с автомобиль не показались этому помехой. А вот Ким Тэхен для жизни себя пригодным не чувствует. Ким Тэхён внутри мёртв. Этакая сомнамбула. Дышит, ходит, что-то отвечает, но всё как во сне. Тэхён бы даже сказал, амёба. Простейшее одноклеточное, что выполняет лишь две функции: передвигаться, да есть. Тэхён, в принципе, и их не выполняет. Стены обнимают своей удушливой тоскливостью. Они выстояли после атаки, и хоть что-то в этой жизни осталось по-прежнему серым и унылым. Тэхён даже на секунду может представить, что всё по-прежнему. Приют цел, заяц жив, а вместе с ним и подружка детства. Мозг, погружаясь в эти иллюзии, даже начинает строить планы очередной пакости или издевки. Но всё это всего лишь иллюзии, и Тэхён от них просыпается вновь и вновь, точно выныривая из приятного сна в ужасающую реальность. В реальности её больше нет. Есть лишь серые, покрытые трещинами стены. Тэхёну кажется, что он и сам как эти стены — весь в трещинах. Тронь и рассыплется. — Ты бы хоть поел… что ли. — В очередной раз бросает Джин. Окно открывает. Он неоднократно притаскивал какую-то жратву из столовки, кажется, превратившись в заботливую мамочку, подмечая землистый цвет лица младшего и внезапно ещё больше впавшие щеки. Своих попыток Джин растормошить убитого горем сорванца не оставляет. Даже на тихое и делано безразличное «оставь ты его», произнесенное Юнги, не обращает внимания. — Вышел бы на улицу, подышал… а то рожа уже цвета плесени. Тэхён не отвечает, не реагирует, не слушает. Он — амёба. Сил и расползающихся во все стороны жуками мыслей хватило лишь на то, чтобы себя, на куски изрезанного, собрать и донести до крыльца дома семейства Кан. Два слова связать, объяснения из себя, и без того выжатого, выжать, для тех кто её ждёт. У неё-то такие люди есть. Удивительно, но ещё в далеком детстве Тэхёну не довелось познакомиться госпожой Кан. Иронично, что пришлось сделать это сейчас, когда и дружба-то закончилась. Он перед женщиной этой замер, обомлел, всё слова растерял. Как рыба словно, что лишь рот открывает беззвучно. Пришёл объясняться, но в итоге на слёзы рассыпался, как сопливый мальчишка, провинившийся, на колени упал. Вместо повинной реки сожалений. Вместо объяснений материнский страх. Вот так Ким Тэхён даже тут налажал.

***

танцы со светлячками и допросы за кухонным столом

Ретро-автомобиль цвета апельсиновой кожуры под треки восьмидесятых въезжает в Чхондон. Хару на заднем сидении откидывает голову назад, таращится в стекло, считает загорающиеся в чернильном небе звездочки. Даже видит совездия. По старой памяти находит созвездие козерога. Его созвездие. Ехать бы так и ехать по проселочной дороге, и неважно куда, мимо черных полей и гор, но Чонгук вдруг говорит, — — Заедем в одно место сначала. Вот тут сверни. — Указывает куда-то, — Не зря же этот генератор перли. Хару так и знала, что он не успокоится, пока что задумал не сделает. Думает, что если бы не гребанный генератор в рюкзаке, то и тащить Чонгука на своём плече было бы куда проще. Но в бурлящей панике она и в него вцепилась, бросать не думала. В плен фар попадает алюминиевое строение, обвешанное кричаще-желтыми знаками опасности. Чонгук, как свечка, загорается, хватает рюкзак и мчится внутрь, тут же морщась от боли. Его даже пули не остановят. Все трое покидают ещё заведенное авто. Чимин помогает Гуку отпереть дверь, оба ныряют во тьму щитка, Хару следует за ними. Парни затем с неподдельным мальчишеским энтузиазмом копаются во всех эти приборчиках, которые для Хару непонятны. А она, закатывая глаза, лезет в чонгуков рюказк, выуживает снежный шар. Разбитый. На дне рюкзака даже можно нащупать осколки. Не самый удачный подарок пятилетнему ребёнку: бесснежный Пусан, окруженный острыми скалами-осколками. Никакой больше магии. Может, Чонгук сможет склеить? — Да будет свет! — Объявляет он, рычажки дергает, хлопает по паре кнопок, и на улице вдруг вспыхивает свет. Мягкое фонарное сияние заползает в щели алюминиевой постройки. Миссия выполнена. Все трое вне себя от счастья: скачут вокруг щитка, точно дети малые, вместе с светлячками, Хару даже хлопает в ладошки. Чонгук и сам светится, точно лампочка, ярче тысячи фонарей. Чернильную тьму прогнал. Ну и что, что ценой дырки под ребром и риском быть сожженным во взрыве? Кажется, вернулся, наконец. Оранжевый шевроле вскоре увозит путников домой.

***

А дом встречает собачьим лаем со двора, силуэтами военных, снующих туда-сюда у армейского грузовичка, бликами фонариков. В свете крылечной жалкой лампы и худые плечи матери видны, покрытые шалью. Рядом широкая спина по всей видимости полковника — официального опекуна Чонгука. У Хару все внутри ледовой корочкой покрывается. От детской радости, плясок вокруг щитка и смеха ни черта не остаётся. Ни улыбки, ни смешинки. Им на смену приходит мерзкая такая вина. Как всё объяснить? — вопрос насущный. Прости, мам, что пропала почти на двое суток. Ты ведь не надумала себе ничего такого? Вот они мы, живы-здоровы. Не в канаве, не под обломками зданий. Живы. Почти здоровы. В голове у Хару мысли путаются. — Влипли же вы, детки. — Чимин присвистывает пухлыми губами, оценив весь масштаб катастрофы, — Целый поисковый отряд собрался. — Говорить буду я. — Ровно говорит Чонгук. Как всегда строит из себя отважного. Он, едва слышно шипя от боли, выбирается из автомобиля, который ответно скрипит: старенькие дверцы ноют при открытии. Чимин и Хару идут следом: деваться некуда, пора сдаваться. Не успевает никто из троих и слова вымолвить, как полковник басит на весь двор, — — А не наши ли это потеряшки? Хару его впервые видит: крупный, крепкий, подбородок волевой, нос с горбинкой, виски седина уже тронула, лоб испещрен морщинами. Серьёзный. — Хару! — Голос матери непривычно жесткий, скрежещущий: со вздохом облегчения на первом слоге, и интонацией «объяснись немедленно!» на последнем. Она не знает, то ли обнимать дочь, то ли хорошую такую оплеуху дать. — Где вас черти носили?! Я всех на ноги подняла! Госпожа Кан выдаёт целую автоматную очередь полагающихся ругательств. Хару мимо ушей пропускает, как всегда. — Хару! — Другой вопль противоположен материнскому: искренне радостный, тёплый, наивный. Младшая сестрёнка пулей летит к старшей с крыльца, чуть ли полковника с ног не сшибая, виснет на поясе. — Привет, обезьянка. — Хару треплет маленькую макушку. — Извините, госпожа Кан, что заставили вас так волноваться. Прошу прощения за доставленные неудобства, полковник. — Чонгук рассыпается в извинениях. — Дело в том, что… И тут же запинается. При всей готовности взвалить на свои юношеские плечи груз ответственности, речь он не продумал. Как и объяснение всему, что случилось. — Дело в том, что эти две поехали в Пусан за мной. — На выручку приходит третий из их чудной компании. — Я Пак. Пак Чимин, полковник. Может, вы были знакомы и с моими родителями тоже. — Рыжеволосый делает уважительный поклон грузному и суровому мужчине. — Пак? — Мужчина вмиг оживает: суровость на его лице плавится, точно металл при высокой температуре. — Сын Пак Хэвона? — Он самый, полковник. — Чимин улыбается. Как подобает самому очаровательному засранцу. Таким обычно всё сходит с рук. — Но… как? — Полковник четко вопрос сформулировать не может. Удивлён. Будто призрака перед собой видит. Интересно, как очаровательный засранец и из этого выкрутится. Что-то Хару подсказывает, что ему дотошный допрос предстоит. — Полковник, я с радостью отвечу на все ваши вопросы, но в Пусане кое-что произошло… и вот этому парню срочно нужно сменить повязку. Чимин, не думая, поднимает полы футболки товарища, показывая всем бинтовую повязку прямо под рёбрами. Госпожа Кан тут же взволнованно ахает, — — Опять?! — Руками всплескивает, причитает, — Да что ж такое-то? Что ж за горе ты такое?! — Эй парни, срочно звякните доку на базу. — Полковник резво отдаёт приказ молодым солдатам, что скопились у грузовичка. — Не стоит, полковник. Я и сам справлюсь. Умею. — Чимин хлопает гуково плечо и делает шаг к дому, явно намекая на спешку. Так они и расходятся по своим домам. На допрос, только опрашивающий у всех разный. И Хару кажется, что ей достался самый суровый. Дома тепло. Пахнет выпечкой, кардамоном, геранью, валерьянкой. На душе кошки скребут от надвигающегося разговора с матерью, от валерьянки с ума сходят. Младшая под строгим взглядом матери топает на второй этаж, время-то уже не детское, тащит за собой долговязового медведя, лапы которого волочатся по ступеням. Короткий кивок направляет на кухню. Ноги, как марионеточные, повинуются, на кухню и ведут. Обеденный стол превращается в тот, что ютятся в блеклых допросных, только металлических наручников, приваренных к нему, не хватает. Стул чуть ли не электрическим кажется. Лампа, висящая над столом, зазывает присесть, ни одного секрета на лице не скроет. За столом её ждет колкий взгляд родных глаз, мелкие морщинки на бледном лице, седые волоски к линии роста волос. Хару ждёт тирады, ждет выговора… да чего угодно ждёт, но морщинки вдруг разглаживаются, взгляд смягчается, и госпожа Кан роняет голову в сухие руки, усыпанные венками. Плечи, покрытые связанной ей шалью, мелко трясутся. Плачет. Впервые за четыре года. С тех самых пор, как они покинули Тэгу. — Мам… — Хару замолкает. — Разве можно так, Хару?! Почему не сказала, куда идёшь? Женщина себя в миг собирает, как нитку вытягивает, лицо серьезное, сухое, губы — тонкая линия, взгляд твердый. Момент слабости прошел. — Что прикажешь мне думать? Я тут такого уже надумала… накрутила! Полковника от работы оторвала. Ты хоть знаешь, какая важная у него работа?! А он вас по всем канавам искал! Хару молчит. Как партизан. На самом деле просто не знает, что говорить. Пришла с повинной. И чистосердечным. — Сама же знаешь, что обстановка неспокойная, всё вокруг бомбят постоянно, всюду мародёры… вон парень твой бедовый опять в неприятности ввязался?! Что на этот раз? Ножевое небось?! — Огневое. — Сама не знает зачем, поправляет Хару. Чувствует себя Пиноккио, у которого нос от неправды вырасти может. Мать качает головой: они с Чонгуком превзошли все её ожидания. — Бедовый… ой бедовый… — Только и сетует она, — Когда тот парнишка из детдома пришёл… тот, с которым ты в детстве якшалась в Тэгу… и сказал, что ты не вернешься, я же чуть с ума не сошла, Хару! Запястья будто несуществующими наручниками сковывает. Электрический стул приходит в действие, и Хару хорошенько так бьёт током. Что только что сказала мама? — Что? — Рот открывается, а собственных слов не слышно. Мир звенит. — Я его сразу узнала. Явился на порог. На нём лица нет, трясётся, дрожит. Бледнющий, как мел… у меня аж мороз по коже. Про тебя расспрашивал. «Хару дома?». Затем глазища на меня поднимает свои огромные… «И не придёт». Выдал, что что-то про Пусан, а там… там взрывы. Мол, всё заминировано. — А потом что? Что-то ещё сказал, мам? — Сама себя корит за любопытство. Тут же прикусывает язык. — Упал на колени. Упал и заплакал. А вот и новый разряд. Он заползает под ногти, кожу пронизывает, проходится по каждому внутреннему органу, опутывает клетку ребер, ударяет сердце, заставляя его с двойной скоростью биться. — Мам… я должна идти. Тишина. Строгие глаза округляются в недоумении. — Крыша поехала?! Домашний арест. На неделю. Нет, на месяц! Нет. До конца учеюного года будешь у меня дома сидеть! — Вот и вердикт в ходе допроса вынесли. — Я должна идти, мам! Он думает, я умерла, понимаешь? Хару отодвигает стул, поднимается медленно, готовясь с низкого старта бежать. Её уже ни одни оковы не удержат. — Вернусь, и делай со мной, что хочешь! Хоть четвертуй! — Куда собралась?! Совсем с ума сошла?! Больше за порог этого дома не выйдешь! — Мать реагирует чересчур остро, но Хару отступать не намерена. Три. Два. Один. Хару пулей летит из кухни. Вдогонку ей летит мамин крик, — — Приютские в приют вернулись! Больше не в школе живут! И Хару улыбается. Всё-таки, мама у неё классная.

***

Хлопок дверью. Ныряет в ночь. По улице растекается весенняя свежесть. Над головой омут звезд мерцает, вот-вот на макушку осыплется. И Хару бежит так быстро, как только возможно. Знает, как будет даже быстрее. На свет окон соседского дома бежит, по-хозяйски отворяет дверь, врывается в кухню вихрем. За столом трое: перевязанный парнишка, размышляющий полковник и по-прежнему очаровательный засранец. Она торопливо кланяется, а затем обращается к Чимину, — Мне нужен ты, твоя машина и услуги водителя. Срочно. — Опять в Пусан? — Полковник меняется в лице, готовый к очередному строгому выговору. — Мне срочно, просто жизненно необходимо прояснить одно недоразумение. — В янтарных глазах мольба, точно она сейчас умрет, если не получит желаемого. Нетерпеливо переминается с ноги на ногу. И кажется, даже Чонгук всё понимает. Очень четко понимает, куда так тянет Хару. Точнее, к кому. — Эх, молодые! — Только и хмыкает полковник, — Мать хоть отпустила? Хару торопливо кивает, точно болванчик на машинной панеле. — И за что мне всё это… идите. Хару ушам не верит. Полковник соглашается как-то слишком быстро, но Чимин знает, что такой момент лучше не проворонить и быстро ретироваться, пока разрешение не отозвали назад. А затем они с Чимином покидают дом Чонов, оставляя его обладателя наедине с суровым полковником. Не без укола вины, конечно.

***

Хару чуть ли не тащит Чимина за длинный рукав красной кожанной куртки к машине авто. — К чему такая спешка? — Чимин недоумевает, хоть шага и не сбавляет. — Все вопросы потом. Мне нужно, чтобы ты отвёз меня кое-куда. И как можно быстрее. От волнения руки леденеют, да что там руки… тело. Хару превращается в ледышку, ведь она задумала настоящее безумство. Ещё чуть-чуть и облачка ледяного пара начнёт выдыхать, и вовсе не от того, что окна опущены. Губы кусает до крови. Её ведь как магнитом к этому чудовищу тянет. Как бы ни хотелось, как бы ни билась она, как бы ни противилась, тянет… Дурацкая нить судьбы, связавшая их четыре года назад, всё никак не ослабнет. Не порвётся. Язык заплетается, но все же объясняет Чимину, как выехать в город. И где находится приют. Когда авто подъезжает к частично уцелевшему забору, так сильно напоминающему тюремную изгородь, Чимин не глушит мотор, фары продолжают гореть, ведь Хару сказала, что ненадолго. Девушка выпрыгивает из салона, беспрепятственно проскальзывает в дыру меж железных клиньев забора, которой тут раньше не было, и быстрым шагом направляется к той самой половинке здания, что осталась целой. И по счастливой случайности, это та самая половина, в которой расположилось нужное ей окно. Хару уже готовится рукой щебень зачерпывать, да в стекло бросать, только без надобности. Перед ней силуэт: безошибочно его. Рост, контур плеч, копна непослушных волос. Манера держать руки в карманах толстовки, что всегда придаёт ему скучающий флегматичный вид. Хотя Хару знает, что на самом деле он ингалятор держит, чтобы в случае приступа, быстро его достать. Стопы врозь. Он, кажется, и не ждал ее тут увидеть. Просто стоял. Стоял и вглядывался во тьму. При виде незваной гостьи даже не шевелится. Не шелохнется. И тогда Хару набирается смелости: в ней просыпается нечто новое, неизведанное, звериное. Гнев. Слова не нужны. Прибавляет шаг, приближается вплотную, заносит правую руку для удара и бам... У него столп искр перед глазами. У неё кожу, как от крапивы, печет. Тэхен по инерции отворачивает голову, следуя ударной силе. Пощечина. Это несомненно пощечина. От Кан Хару. Не показалось. Не почудилось. Мир тонет в искрах. Они на щеке шкварчат, как масло на сковороде. Не угасают. Глаза щиплет, и далёкие мелкие точки в небе расплываются от слезинок, скопившихся в уголках глаз, ни то от боли, ни то от инородных сердцу чувств. — Сукин ты сын! — Хару пощечиной не ограничивается. Лупит словами нещадно и наотмашь, — Подонок! Мразь! Ублюдок! Хару прорывает, как кухонный кран: поток не остановить. — Тварь! Гад! Сволочь! Поехавший! О чем ты думал, когда стрелял?! Захотелось убийцей стать?! — Пару раз в его грудь прилетают удары кулачками, — Какого черта приперся к моей матери?! Напугал её до смерти?! Она чуть с ума не сошла! Хару кричит, и им обоим, в общем-то все равно, если кто-то из приютских услышит. И оба абсолютно точно в слезах. Ничего не меняется: между ними неконтролируемый поток ругательств, грязи и обвинений. А ещё реки соленых дорожек сожаления и обиды. Все как всегда. Тэхен в этом находит какое-то больное упоение. Все на кругах своя. Все по-прежнему. И весь его шаткий, хлипкий и унылый мир будто склеивается обратно, пусть и неумело и с огромными трещинами. Но воедино. Его постоянная переменная цела и невредима. Колотящие чужую грудь руки умело перехватывают другие. Длинные ледяные пальцы обвивают запястья, и удивительным образом, в этих пальцах силы больше, чем в двух ее руках. Тэхён дёргает её на себя, из-за чего она вмиг замолкает и делает вынужденный шаг навстречу, чуть ли не носом тыкаясь в него. А Тэхен всё боится, что перед ним мираж: стоит взгляд отвести, и тот исчезнет, рассеется лунным светом и разлетится по весеннему ветру. Оба тонут в тягучем дежавю: все как тогда, в лесу, его горячий лоб соприкасается с ее, руки льдом скованы, только в этот раз Тэхен не медлит. Знает, что времени, до того, как его накроет очередной астматический приступ, мало. Оба хватаются друг за друга так, будто земля сейчас под ногами разверзнется. Дыхание на пределе. Веки смыкаются, ресницы дрожат. По телу дрожь. Губы приоткрыты, друг друга встречают, как путников, вернувшихся домой. Он как, как и подобает изголодавшейся дворняжке, целует жадно, остервенело, жестоко, точно ягодные губы обгладывает. Пахнет лимоном, бергамотом и сигаретами, страхом и жалостью. Она мягкая и податливая. Как Тэхён любит. Тэхёну мало. Он всё больше и больше захватить пытается, ягодные губы смять, искускать, но не выходит. Выходит выдохнуть. И с этим выдохом ей остатки своего жалкого существования передать. Последний свой миг. Мир затем стремительно ныряет во тьму, колени подкашиваются, рушатся, крошатся о холодную траву, ладони тонут в ней же. И Тэхен даже в этот момент думает, не бредовая ли иллюзия все это, ведь в стрессовых ситуациях мозг и не на такое способен. Тогда ты точно поехавший, парень — сам себе говорит, падая на землю. Он в позорной позе, на четвереньках у ее ног. Охуенно, дожили. Вот он, непоколебимый Ким Тэхен. Во всей своей жалкой красе. Вот она вся мощь его безразличия, холода и непоколебимость стержня, что годами закалялся на наковальне ненависти и злобы. Все это треснуло с одним лишь колдовским, пиздецки коротким поцелуем. В щепки. В атомы. Пальцы цепляются за мокрые травинки. Мир — перегоревшая, мигающая лампочка. Губы то смыкаются, то размыкаются, как у глупой рыбы, выброшенной из воды на сушу. А тело… каменеет без единого глотка кислорода. Всю свою оставшуюся дурацкую жизнь он отдал Кан Хару. Некто (она) садится на корточки рядом с ним, трясущиеся пальцы заползают в карман толстовки, обкрадывают его на целый ингалятор. Чертова трубка оказывается у рта, его пальцы по привычке совершают нажатие на механизм, впрыскивая лекарство в организм, по пути накрывая её — нежные и холодные. Действует мгновенно. Раз. Тиски, сковавшие лёгкие ослабевают. Он делает вдох. Два. Мир-лампочка возвращается в строй, переставая мигать. Три. Пытается перетерпеть неприятно стучащее сердце и остаточную боль спазма. Четыре. А ещё втянуть запах ее шампуня, ведь она невыносимо близко. Белые цветы… жасмин или лотос, черт его знает, и… персики. Сладко так, что аж желудок спазмом сводит, а во рту слюна выделяется. Вот как пахнет Кан Хару. И если Тэхен не прекратит как сумасшедший вдыхать этот запах, то обязательно словит и второй приступ. Ведь пахнет чудовищно отвратительно сладко. Хотя, по правде, он хочет задохнуться в этих чёртовых белых цветах и персиках. Это было бы самой милостивой смертью из всех, на которые Ким Тэхён обречен в этой жизни. И аромата становится так нестерпимо много, будто юношу засыпает этими чертовыми персиками с головой. И он тонет, тонет, тонет в них. Голова кругом идёт, и её от себя оттолкнуть хочется, а он сильнее прижимает. Демоны внутри, что кажется, за последние сутки передохли, воскресли из мёртвых, и воют. Шепчут и вопят, приказывают толкнуть ее, повалить на мокрую землю, прижать всем телом, схватить за шею, сжать, ядовитым дыханием опалить лицо, что-нибудь едкое сказать, вытворить что-то такое, отчего они хоть на миг заткнутся. Придумал. Мозг живо и красочно рисует следующую картину: цепкие пальцы надавливают на челюсть, заставляют губы разомкнуться. Скопившаяся во рту слюну тонкой струйкой стекает в её рот. Унизительно-нежный плевок. Тэхену это кажется единственно приемлемым способом хоть как-то заявить о том, что лёгкие его раздирает пожёстче любой астмы: о захудалых и извращённых… чувствах. И мозг выбирает такой же извращенный и неправильный способ это сделать, как и сами эти чувства. В его стиле. И свой план он приводит в действие. У Хару глаза огромные, размером с луну, тело каменеет под его манипуляциями, а челюсти предательски разжимаются под нажимом его пальцев. Не остаётся ничего другого, как вынести очередное унижение, а потом посмотреть прямо в ни о чём не сожалеющие глаза. Тэхён вновь хватает тонкие запястья, так и не поднявшись с земли, чем провоцирует испуганный вдох. Слабый, но испуганный, порождающий приятное слабое чувство удовлетворения внутри. Но ещё одно касание обжигает похлеще тяжелой пощечины: касаний слишком много за вечер. Так много, и все они ядовиты, что Тэхёну ни морально, ни физически не вывезти. Ещё немного, и он точно расплавится прямиком на ней лоскутами кожи, жгучими обидами, внутренностями, больными легкими, страхами, воспоминаниями, прочитанными строчками, да костями. В горле пересохло, оттого и слова даются с трудом. — Хватит. Меня. Спасать. В слова вкладывает весь холод этого мира, всю твердь земли. Слова размазывают Хару бетонной плитой. А потом на её плечо льётся горячий шепот с лимонной хрипотцой и привкусом сигарет. Она ловит каждое слово. — Послушай меня внимательно. Теперь даже не смей смотреть в мою сторону. Не приходи сюда. Не смей провоцировать меня. Я всеми силами пытаюсь тебя заставить держаться от меня подальше, а ты все никак не понимаешь, чем это чревато. В следующий миг он тянет Хару на себя. Оба все ещё коленями упираются в землю, полусидят, она теперь ладонями прижата к его часто вздымающейся груди. Руки не вырвать: они в плену его рук. — И зайца твоего это тоже касается, если он, конечно, жив. Жив ведь? — Темный взгляд блуждает по девичьему лицу в поисках правды. Как открытую книгу читает. Все ответы и так лежат на поверхности. Губы тянутся в улыбке, — Ещё как жив. Я знаешь ли, просто хотел проверить кое-что. И моя теория подтвердилось. Тэхен позволяет себе момент откровений. А еще в этой интимной и почти невыносимой близости носом уткнуться в ее висок, вобрать удушливый запах персиков. И в извращённом блаженстве он переходит на шёпот, в упоительной молитве признаётся, — — За него ты боишься больше, чем за себя. Вот, что я усвоил из своего маленького и не совсем обдуманного эксперимента. И это… разочаровывает. Снова и снова выбираешь его. Почему? Почему всегда он, а не я? Почему, Хару? — Его руки больно сжимают запястья, чуть прокручивая, создавая эффект, знакомый детям как «крапива». Хару собирает в себе всю оставшуюся смелость и подбитую искренность в кулак, на выдохе говорит, — — Потому что он собрал мой мир по кусочкам, склеил каждую трещинку, принес в него тепло… а ты… ты его сломал. — Те самые губы, вкус которых всё ещё ядом сахарится на тэхёновом языке, трясутся от обиды и тягостной правды. Правда нелегка. Кожа продолжает гореть, ведь Тэхён сжимает запястья сильнее. Но Хару плевать на боль. К ней она уже привыкла. С ней она срослась. — Все, что я делал, Хару, — Собственное имя из его уст обжигает похлеще кипятка из-под крана в школьном туалете, — …я делал, чтобы показать тебе, насколько губительно быть рядом со мной. И для тебя, и для меня. Начиная с того самого момента, как запустил в тебя лампой из того самого окна. — Он касается маленького шрама под глазом кончиками пальцев. — Все, чего я хотел, чтобы тебя больше не было рядом. Никогда. — Почему ты не можешь просто простить меня? — Я никогда не смогу простить твоего поступка. Я не могу, Хару. Ничего не могу с собой поделать. Я давал тебе это понять на протяжении долгих лет, но ты, как глупая псина, вновь и вновь возвращалась ко мне. Всегда ошивалась рядом, мозолила мне глаза, бесила, — В следующий миг одна его рука отпускает ее запястье, и холодная ладонь ложится на ее макушку, пальцы путаются в волосах, фиксируя голову в одном положении. Шепот становится тише и горячее, губы ближе к уху, почти мажут мочку, — … Все, чего я хотел от тебя, чтобы ты была тише воды, ниже травы… превратилась в мышку. Хару внезапно осеняет: он псих, а она, по всей видимости, слепая, раз признать этого никак не может. — Ты вновь и вновь продолжаешь испытывать мои переделы. И так, мы продолжаем с тобой этот бесконечный эксперимент под названием «когда же Ким Тэхен сломается?» Окончательно слетит с катушек. — Его руки по-хозяйски ложатся на бёдра, на ткань джинс и притягивают к нему. Хару не думает противиться. Растворяется в лимонах и куреве, в хлопке серой толстовки и джинсах. Их тела на расстоянии нуля миллиметров друг от друга. — Правда в том, что я не знаю. Я… как бомба замедленного действия, понимаешь? А когда рванет, никто не знает. Но ты видимо очень хочешь это узнать? Хару признаёт: он прав. Иначе бы давно забила тревогу. Сказала маме, учителям, капитану Чону, да в ту же полицию, черт ее дери, заявила. Но она продолжала играть с ним в опасные игры, ходила по краю бездны, имя которой «Ким Тэхён». Кан Хару вмиг осознала свой диагноз: она зависима. Как наркоман, который не может соскочить с иглы. Безнадежный наркоман. Без шанса на исцеление и избавление от больной зависимости. И слушая все эти самые омерзительные слова на свете от некогда самого родного человека, Хару решается на ещё одно маленькое бездумное действие. Тянется за ещё одной дозой, как и полагается самому прожженному наркоману. Руки обхватывают плечи, прижимают его к себе. А он вмиг превращается в сталь. Лёгкие сдавливает, будто в очередном приступе. Это образуется внутренняя броня, чтобы не дать почувствовать ее тепло, не дать Кан Хару коснуться его сердца. Ведь то проклято. Стоит ей его коснуться — Ким Тэхён умрет. Вот оно — его проклятье. Только сегодня Кан Хару сильнее, под ее пальцами образуются пробоины, бреши, сквозь которые в его темный мир все-таки проникает свет. Роняет горячие слёзы на серую ткань его толстовки, они наверняка прожигают дыры, носом тычется в шею, точно слепой котёнок, ищущий тепло. А у неё внутри… будто все пустоты затягиваются хлипкими нитями: они друг к другу тянутся, сплетаются в узелки создают лишь намёк на целостность. И пока этого не случилось, она торопится сказать последнюю свою правду, жалкую и хлипкую, как и их зачахшая дружба, в такой же жалкой надежде, что это что-то, да изменит, — — Я пыталась с тобой покончить. Пыталась игнорировать. Пыталась отпустить. Даже убить пыталась, помнишь? — Припоминает ту глупую попытку выстрела, пистолет и чащу леса, — Всё без толку. Ты по-прежнему мне дорог, Тэхён. Объятия ее становятся крепче, а вместе с тем, трещит его внутренняя броня. Ещё чуть-чуть и осыпется в порошок. То тепло, что сейчас концентрируется где-то в самой сердцевине существа Хару, то жалкое тепло, что пронизывает насквозь дрожащее тело, трепещет внутри и рвётся к нему. Она знает, этот душевный порыв, это откровение оголенных воспаленных чувств — обречено на поражение. Сколько ни пытайся — всё равно проебешь. Всё обернется лишь сожалением. Так и случается. Тепло гаснет, потухает, точно от порыва леденящего ветра. Виной тому два слова — — Не верю. Сладкие слова Тэхён считает за наглую ложь. У лжи этой запах персиков. — Ты такая же ненормальная, как и я, Хару. Тебе никогда не было до меня особого дела. Я не был тебе дорог, не ври ни мне, ни себе. Тебя лишь увлекали все эти игры и больная привязанность к другу из детства, которого давно нет. Что говорит о том, что ты ничуть не лучше. Ну и кто из нас больной, если ты всё ещё со мной? У Хару никакой брони нет: она сейчас вся перед ним, открыта и уязвима, обнажена. И в пыль рассыпается вовсе не металлический костяк, которым так гордился Тэхен, а все ее существо. Сердце, внутренности, полумёртвые бабочки в животе, то сплетение нитей, что заполняли пустоты внутри, всё превращается в пепел. — Не надо так… — Из последних сил цепляется за то светлое, что осталось у неё из далёкого детства. Но знает, что Тэхен бесповоротно прав. Он уже берет лопату и засыпает землей тех тринадцатилетних Кан Хару и Ким Тэхёна. Нет смысла цепляться за трупы. — Заткнись, Хару. Замолчи. Даже когда у тебя появился Он, — На последнем слове Тэхён замирает, будто ему действительно неприятно продолжать говорить, — … Посмотри, где ты сейчас? С кем ты сейчас? Морозишь колени во дворе приюта. Вцепилась в бесхозного дворняжку. А должна бы своего покалеченного обхаживать. Почему не с тем, кто твой мир по кусочкам собрал и склеил, а с тем, кто его разъебал, скажи мне? Тэхён резко отстраняется от горячего виска девушки. Вместо его губ её целует холод ночи. Он во тьме вглядывается в её заплаканное лицо, и кажется, даже кривится от отвращения. Хотя, может Хару только кажется. В округе ни одного фонаря. — Хватит лить слёзы. Не устала ещё? Хватит, Хару. Я пытался заставить тебя избегать меня. Я всё перепробовал. Яма, салки, лес… ничего не помогло. Поэтому в Пусане… думал, выстрелю, и тогда-то она поймёт. Увидит, что я того не стою. Но нет. Ты снова здесь. Со мной. — Он улыбается, как-то иронично-грустно, голову вскидывает к небу. К горящим точкам в надежде, что они на него рухнут, — Я ведь не железный. Хотел бы быть, хотел бы вообще ничего не чувствовать. Выблевать всё то, что к тебе испытываю. Но стоит мне тебя увидеть, я зверею. Настолько зверею, что аж трясти начинает, понимаешь? Что мне ещё сделать, а? Убить его, может? Ну, знаешь, окончательно. Может, тогда ты, наконец, перестанешь вечно путаться под ногами и считать, что меня ещё можно спасти?! Тэхён больше не видит смысла в неуместных неловких объятиях. Пора с этим бредом кончать. Сам весь вновь обращается в лёд, безразличный и беспристрастный, — — Поэтому отныне… увидишь меня, или если мы случайно встретимся… сделай одолжение, обойди. Руки плетями падают вдоль туловища, выпуская её. Юноша оседает на земле, совсем без сил, будто разговор забрал остатки оставшейся за последние сутки жизненной энергии. Выпускает свою добычу, а она глядит на него с неверием в глазах, с обидой, слезами. Обожженные поцелуем губы мелко дрожат. — Уходи. — Роняет он, опустив голову. Челка закрывает усталость. Хару не движется, и кажется, идти не собирается, что только сильнее раздражает. Выводит из себя. И тогда Тэхён кричит, отчаянно, по-животному, вкладывая остатки сил, не щадя легкие, — Убирайся! И только тогда Хару, как испуганный зверек, вскакивает на ватных ногах, пятится, глядит напоследок в патоку его глаз. В них холод, в них неприязнь, омерзение… ничего, что могло бы её заставить остаться. И она уходит. Спасается бегством. Как всегда. Как испуганная мышка. Крыса. После чего Тэхён действительно выташнивает остатки своих покалеченных чувств на лужайку перед приютом. И поскольку за последние сутки в его желудке не побывало ничего, кроме воды, рвет именно ей. А когда и воды не остаётся, желудок продолжает биться в спазмах, и Тэхёна рвет воздухом.

***

бренность бытия

— Чонгук-и… — Пытливому уму все никак не спится. Ни то от накопленных за день впечатлений, ни то из-за нового места, ведь Чимин всегда плохо спит на новом месте, ни то черт знает от чего, и тогда парнишка занимает себя разными мыслями, которые кажутся ему занятными, — Спишь? Расположились в гостиной. Чимина Чонгук пристроил на диване, а сам расстелил себе на полу. Чимин на новом месте всегда спит хреново: долго ворочается, ищет удобную позу, думает. Чонгук же просто думает. Про ноющую боль под ребром, про заканчивающиеся таблетки викодина, про Хару. С обезумевшими глазами, нетерпеливо переминающася с ноги на ногу в проеме его кухни, прикусывающая нижнюю губу. — Не сплю. — Отвечает Чонгук. Он, как и Чимин, изучает деревянные балки под потолком. — Тебе совсем неинтересно, куда она ездила? — Чимин, вообще-то, в себе эту черту не очень любит. Вернее, целых две: первая — любопытство, второе — невозможность ему противиться. — Я знаю. — Знаешь?! — Чимин даже привстает на локтях, голос его тут же скачет, удивлённо глядит вниз, на друга. Наверняка ещё и глаза выпучивает. Чонгук и так знает. — К нему же, да? Чимин молчит. Кусает пухлые губы и ложится обратно на подушку, возвращается к разглядыванию потолка. Вдруг чувствует себя виноватым за то, что невольно стал свидетелем чужой драмы. Хотя не так уж невольно: никто ведь не просил высовываться из машины и идти к ограде, у которой все так прекрасно было слышно. Да и сама Хару не просила ничего таить. — Твоё молчание лишь подтверждает мой вопрос. — Констатирует Чонгук. И как же он чертовски прав. Чонгук всегда прав, а Чимина это всегда бесит. — Откуда знаешь? Экстрасенс что ли?! — Он вновь поднимается на локтях, головой дергает. Оба молчат. — Это он в тебя стрелял? Из-за неё? — Так уж получилось, что Чимин является обладателем острого слуха. Да и пытливый ум способен прикинуть что к чему. — Экстрасенс — это у нас ты, Чимин. Я бы даже сказал экстрасекс. Да. — Все так же сухо констатирует Чонгук. — И тебе все равно?! Она же тебе нравится, да? — Да. Комната на короткий миг погружается в тишину. Чимин складывает все переменные в одно уравнение. Такая математика ему даётся куда проще чем та, что преподают в школе. Он прокручивает в своей голове все, что увидел и услышал. Хару на пассажирском, сидящую как на иголках, по пути к указанному месту. Носом хлюпающую, отвернувшуюся к окну. Неизвестного придурка, несущего всякий бред. — Это ответ на оба вопроса? Да если бы ты только видел, что там… — Возмущение волной поднимается где-то из недр грудной клетки, начинает аспирином кипеть в крови. — Он ее не ранил? Не сделал ничего плохого? — Но ровный голос Чонгука действует как нейтрализатор. Кипение прекращается. Чимин в ступоре. Неужели другу действительно все равно на то, что творит его подружка за его же спиной?! — Скорее она ему, братан. Чонгук даже едва улыбается. Скучал по чиминовым словечкам. Да и факт того, что теперь Хару раздавала заслуженных люлей жутко радует. — Каким образом? — Чимин слышит, как друг говорит сквозь ухмылку. В голосе нотки заинтересованности скачут. — Пощечину влепила. — Вот и все. Закрыли тему. Вновь тишина. Вновь извилины Чимина напрягаются, реагируют на только что сказанное, анализируют. Слышно даже, как скрипят. — Правда не хочешь узнать, что было? О чем они говорили?! Нет, я тебя не понимаю, братишка! Ты какой-то слишком правильный. Если бы моя девчонка была на ее месте, я бы волосы на голове рвать начал, — — Учитывая твои предпочтения, девчонки у тебя быть не может. — Поправляет Чонгук. Он твёрдо настроен не вмешиваться в личные дела Хару. Верит, что она сама расскажет, если посчитает нужным. Но Чимина прорывает. Вот и сработал механизм словесной бомбы, — — Не суть! Ты не понимаешь, Гуки, я как будто в мыльной опере оказался. Она к нему подлетает, бум! Пощечина! Она орёт: «Сумасшедший, чекнутый!». Я сразу в непонятки, из тачки выскочил, мало ли что? Ты не думай, что я из любопытства подсматривал, я же за неё переживал! Он парень так-то рослый, и втащить бы в ответку мог! А он… он ее поцеловал! Представляешь?! — Что? Хруст. Треск. Материя вселенной по швам расходится. На лоскуты падает. Органы в жгут, дыхание сбито, точно ударом. Рассказ Чимина кажется каким-то бредом, в который Чонгук отказывается верить. — Да, поцеловал, представляешь?! А потом я сам не понял, что произошло, этот парень рухнул на землю, как тюфяк. То ли она ему по яйцам двинула, то ли что… но кажется, она и сама перепугалась… Прочие слова звучат как из-под толщи воды, в голове на повторе бегущая строка «он ее поцеловал, он ее поцеловал, он ее поцеловал». Пальцы сминают простынь, постеленную на толстое перинное одеяло, устроенное на полу. Чимин вновь приподнимается на локтях, потому что даже не в силах находиться в одном положении. Голова дергается вслед словам. Глядит на друга, а он даже не шелохнётся. Замер и таращится в потолок. Дышит часто. Хорошо, что рыжий не видит слезинку, скатывающуюся на ткань наволочки, а то бы точно сопляком назвал, как когда-то в детстве, — Я тоже в шоке, брат, я-то думал, у вас там шуры-муры, а чего она к этому ублюдку кинулась, я так и не понял. Он на неё тоже запал, выходит? Жёсткие у вас терки, брат, раз он на тебя с пушкой из-за девки попер. Серьёзный тип. — У них с Хару долгая история, Чимин. И… все сложно. — Почему именно сейчас так тяжело контролировать голос? Лишь бы слишком смышлёный друг не раскусил, не распознал слез. — Гораздо сложнее, чем нам с тобой кажется. — Да что там может быть сложного?! — Но Чимин так возмущён, что забывается в своём порыве. Машет руками, — Она тебе нравится, ты ей тоже, сумасшедшим ублюдкам с пушкой тут не место! Третий лишний. Все. Точка. Ты хоть сам-то знаешь, что у них за история такая? — Нет. Знаю, что они раньше дружили. Но это неважно. — Дааа… — Чимин медово протягивает, — Дружили… Только вот, брат, на дружбу это больше не похоже. Иначе мы бы с тобой уже давно взасос дружили. К своему собственному удивлению, Чонгук слабо улыбается. Гнев, боль, обида — все отступает на второй план. На его место приходит какое-то спокойное осознание того, что по другому быть не может. Что для Хару это замкнутый круг. И Чонгук, по всей видимости, был круглым дураком, раз этого не осознавал. Тешился иллюзиями взаимной симпатии и даже любви. Только нужна ли ей эта любовь, если она все время выбирает извращённое и искалеченное ее подобие из рук другого? Впрочем, это тоже неважно. Неважно, примет Хару эти трепещущие в груди Чонгука чувства или нет. Ответит ли тем же. Что по сути есть эта любовь? Она лишь заставляет людей сходить с ума, идти на безумные вещи, терять голову. И даже вон других из пушки дырявить. А Чонгук… он этому всему противоположность. И даже если его любви будет Хару недостаточно, он станет для неё тем, кто круг этот разомкнет. — Странно все это. — Чимин, кажется, сдаётся. Огонёк интереса угасает, и он таращится в потолок. Чонгук не видит, но наверняка знает. — Да. — Чонгук сам себе усмехается. Там где Хару и Тэхен в одном предложении, всегда странно. По-другому быть не может. Но он уже к этому привык. — А знаешь, я до сих пор не верю, что мы с тобой нашлись. — Рыжеволосый по всей видимости меняется русло разговора, и Чонгука это вполне устраивает, — Как такое возможно, скажи? — Случайности не случайны. Мы с тобой связаны. — Хмыкает он. История Хару и Тэхёна — прямое тому доказательство. Доказательство того, что люди порой самой судьбой связаны, и как бы ни отдалялись, ни противились, все равно будут друг к другу притягиваться, сталкиваться снова и снова. — Как теперь все будет? — Чимин беспокоится. Он, конечно, пофигист до мозга костей, и ему и море по колено, но порой он и правда много тревожится, хотя с виду и не скажешь. Но Чонгук-то знает. Он его уже как облупленного знает. — Хорошо все будет. — Он и сам в это хочет верить. Судьба забрала у него самое дорогое, а в обмен вернула нечто не менее ценное и утерянное. — Пойдёшь в школу. Полковник тебя параллельно на медкурсы протащит. А потом пойдём в армию… в какие-нибудь элитные войска… вместе. Это маленькое «вместе» светлячком греет душу. И уже не так темно и страшно становится. Уже не так сложно. Чимин, будто знает, о чем Гук сейчас думает, и спрашивает, — — Не страшно? В армию идти? — Почти шёпотом. Будто Чонгук этот вопрос за малодушие посчитать может. За страх, хоть и вполне оправданный. Это ведь нормальная человеческая реакция. Но Чимин в глубине души все равно боится, что друг его осудит. Чимин не тот, кто обычно всего опасается. А Чонгук и сам, что сказать не знает. Страшно ли ему? Конечно. Ведь придётся оставить ее. Хару. Домик семейства Кан. Тихое королевство. Зелёный Чхондон. И как тут все без него? Конечно, страшно. Да только Чонгук знает, что другого варианта нет. Потому что надо. Потому что по-другому нельзя. Так отец учил. А отец всегда был прав. — По статистике, восемь из десяти солдат, ушедших на фронт, не возвращаются. — Чонгук даже удивляется, откуда Чимин берет эти факты. С потолка? — А это значит, что вполне себе вероятно, что мы с тобой попадём в эту восьмерку… Чонгук чуть молчит, думает. А потом отрывает взгляд от деревянных балок под потолком, глядит на рыжего, устроившегося на диване, и говорит, — — Мы будем теми двумя, что вернутся. Чимин хоть отнюдь и не оптимист, но от того, как твёрдо и уверенно звучат слова друга, на душе становится чуточку легче. Тревоги, мельтешащие перед глазами мотыльками, уходят. — Давай спать? — Чонгук переворачивается на бок, вытирая мокрую дорожку от слезы о наволочку, устраивается поудобнее, и веки сами смыкаются. День был длинным. — Спокойной ночи, Чонгук-щи. — Шепчет Чимин, наверняка, все так же таращась в потолок. Чонгук знает, что он ещё некоторые время будет так лежать, пока не проиграет в поединке с сонливостью. Чимин всегда хреново спит на новом месте. — Спокойной ночи. — Отвечает он, практически сразу же проваливаясь в сон.