последняя весна нашей юности

когда я на тебя смотрел,

моя кожа лопалась,

закипая.

ты не стала той,

кого я хотел,

но запомнилась

как чума или первая мировая.

***

Той ночью Кан Хару видит сон. Сначала хороший, но быстро превращающийся в кошмар. Ветер качает полевую траву, треплет волосы. Она бредет вверх по излюбленному холму, что разделяет Тихое Королевство и город. Небо охвачено золотым сиянием, проплывающие оранжевые облака свидетельствуют о закате. На вершине холма прорезается слишком знакомый силуэт. Серая толстовка, пшеничного цвета пряди, сидит спиной, подтянув к себе колени, смотрит вдаль. Безобидный на вид, но вызывает так много страха. Сердце вновь болезненно сжимается: даже во снах он её не покидает. Чувствует её приход, юноша оборачивается из-за плеча, и на девушку глядят те же глаза, как и в детстве: большие, светлые, без чего-то темного, мрачного, холодного в них. Там свет, любопытство, искорки. Радость. Вот бы и в жизни её увидеть, хотя бы разок. — Ты пришла! — Он солнечно улыбается, оголяя зубы и растягивая губы в своеобразном сердечке. И Хару вдруг вспоминает, как однажды в детстве ему об этом сказала: «Ты когда улыбаешься, у тебя губы в сердечко превращаются! Забавно, да?». — Я ждал. Хару делает пару шагов к нему. Поравнявшись, садится рядом. Хочет урвать драгоценные секунды с другом из прошлого, которого в реальности уже давным-давно нет. Они с ним только во снах и видятся. — Давно ждешь? — Спрашивает будто по сценарию. — Уже очень. Карие глаза отражают закат, наполняются теплом, светом. В них плавает уставшее за день солнце. Взгляд Хару затем почему-то падает за его плечо, на примятую траву, над которой танцуют полевые цветы: аконит, василёк, гвоздика. В именно этот момент как мед сладкий сон омрачается почти животным ужасом, накрывающим с головой. В примятой траве лежит Чонгук: бездыханный, бледный, глаза открыты и устремлены в небо, в белой футболке, а та в крови. И черт знает, сколько уже времени прошло, одно ясно: слишком много, чтобы что-то предпринимать. Остается наблюдать за прощальным танцем цветов над его головой. Они точно в поцелуях касаются его холодных щек, лба, век. — А… — Тэхён перехватывает её испуганный взгляд, замечает ужас, исказивший лицо. — Не обращай внимания…теперь он нам не помешает. — Хмыкает он, вновь обращаясь к закатному небу цвета ванили. И ноздри вновь заполняет аромат лимона и табака. Воображаемый Тэхён прикуривает, пачкает сигарету кровавыми пальцами. Голова идёт кругом. Хару определенно точно тошнит от него. И она понимает, что ничем его не вытравит: он её везде найдет. Он у неё под кожей. Найдёт и уничтожит все, что ей дорого. Даже во снах. Хару вмиг хочется проснуться. Чтобы ни секунды больше не провести с этим чудовищем. Обратно в реальность, где Чонгук жив и почти невредим. Именно это и происходит: она резко выныривает из сна, с облегчением нащупывая под собой кровать. Ни холма, ни заката, ни Тэхёна. И Чонгук в этой реальности живой, спит сейчас у себя.

***

После Пусана всё ощущается по-другому. Хару казалось, что стоит наступить понедельнику, как прежняя жизнь возобновит свой ход. Но нет, что-то безвозвратно изменилось. Что-то невидимое глазу, но остро ощутимое, кажется, не толко для Хару, но и для всех жителей Чхондона. Изменения претерпели следующие вещи: — В Чонгуке заштопанная дыра от пули. — Чудовище затихло, и кажется, вообще залегло на дно. — В классе теперь на одного человека больше. И третий пункт пока что самый явный, вызывающий у всех молчаливый интерес. Чимин занимает свободную парту у окна перед той, за которой сидят Хару и Чонгук Его рыжие пряди, светящиеся в солнечных лучах, сигнальными огнями притягивают взгляды. Его появление создаёт волну шёпота: редко в Чхондоне появляется новенький. Читай никогда. Чонгук тоже был исключением. И заинтригованные обыватели их маленькой школы вполне имеют право на свой интерес. Пара человек даже подходит познакомиться, узнать имя, да откуда родом. Среди них и парни, и особо смелые девчонки из робеющего большинства. Но Чимин держится особняком, и даже холодно, отвечает сухо, мол, кто такой, да про то, что из Пусана. Девчонкам и так даёт поворот-отворот сходу, чуть ли взглядом не испепеляет. Постоянно о чем-то переговаривается с Чонгуком и Хару, и другие понимают, что он свою компанию уже нашёл. Особо больше не лезут. Молва о «рыжем» ходит по школе до конца дня. Но Чимин, кажется, всё пропускает мимо ушей, хоть и слышит, чуть ли не каждое слово. Он — сама неприступная крепость. Позже друзьям поясняет, что смысла заводить новые знакомства не не видит: «всё равно из этой шараги через полтора месяца линять. Так и зачем якоря понапрасну бросать?». Правда, Чимин сам себе солжет, если скажет, что совсем не приметил одного на вид, как и он, чудаковатого паренька: рубашка измята, галстук совсем неумело завязан, волосы цвета мяты, за щекой чупа-чупс и кроссовки что надо. Любой пацан из Пусана (а там ведь одни выпендрёжники) позавидовал бы. Один раз они даже взглядами пересеклись, и, возможно, Чимину показалось, но лишь на миг этот незнакомец ухмыльнулся кривовато так, что у Чимина аж мурашки по коже побежали. В любом случае, якоря понапрасну бросать он не хочет. Поэтому мятноволосого он быстро выбрасывает из своей головы. Быстро входит в курс дела, ведь Хару без устали на ушко нашёптывает всё про всех, а память у Чимина хорошая, он там у себя в мозгах уже на каждого досье завёл. Якоря всё ещё не собирается бросать, но чисто для досье и о мятноволосом интересуется… как бы мимоходом. Папочка-то заведена, а информации ноль. Непорядок. Надо исправлять. Буквально за пару минут и анкетка вырисовывается: Мин Юнги. Враг. Задира, уличный боец, мародёр. Максимальный урон. Особое пристрастие к ножам. Это то, что рассказывает Хару. От себя Чимин добавляет (так, для общей информации): ухмылка всегда в одну сторону — правую, смеется плечами (они дергаются вместе со смехом), постоянно треплет мятные волосы, курит (много!). К концу дня анкета пополняется до конца страницы с двух сторон. И якоря бросать Чимин всё ещё не намерен. Это всё так… для общей информации.

***

Хару расслабляется, и кажется, слишком рано. Сегодня чудовища в школе нет, но это ведь не означало, что оно не могло выползти из своей берлоги в любое время. Так и происходит. Чудовище появляется к обеду. — Какой-то этот Мин… дикарь. — Чимин следит за тем, как мятноволосый за шкирку вытаскивает одного паренька из очереди на разносе и становится на его место. Без каких-либо угрызений совести. Напротив, с таким видом, будто всё так и должно быть. Компания из трёх человек разместилась в столовой, с аппетитом поедают скромный обед, почти как те, что были раньше, стучат палочками и болтают. — Это ещё мягко сказано. Он чокнутый. — Чо-кну-тый… — Под нос бормочет Чимин, а Чонгук мысленно делает пометку, что не просто так его друг приметил этого персонажа. Он Чимина вдоль и поперек знает, и знает, что если и закрадывается в его мысли что-то или кто-то, о ком он выпытывает информацию, то остается это что-то или кто-то там на долго. — Ты бы видел его в яме… Хару и не припомнит, когда вообще была такой разговорчивой. Чимину хочется рассказывать все, ведь Чимин обладает чем-то таким… неописуемым, к нему притягивает, но скорее просто как к человеку, ему хочется выбалтывать секреты, его хочется ввести в курс дела. Очарование. Чимин обладает неземным очарованием, и перед ним даже Кан Хару не в силах устоять. Чонгук, должно быть, дуется, ведь когда они только встретились, Хару вообще боялась кому-либо доверять, и Гуку приходилось все из неё тянуть клешнями. Порой казалось, что это он набивался к ней в друзья и рушил стену за стеной, которые она так усердно возводила вокруг себя. Но причин для беспокойства быть не должно — Хару надеется, что Гук знает, что такая как сейчас — открытая и даже смеющаяся во весь голос, она лишь благодаря ему. Это он постучал в её тихий мир, вошёл мягкой поступью и приручил, как дикого зверька. Приручил своей заботой, теплом, запахом выпечки и корицы, объятиями по ночам. И научил доверять. Срастил сломанные кости и исцелил. Починил. Почти. Почему почти? Потому что не затянувшиеся трещины скрипят и болезненно саднят, когда глаза скользят по непроницаемому лицу, по другим тёмным и, кажется, бездушным глазам. На голове капюшон. На лице — маска. И холодом веет, как от мертвеца. Забавно, ведь Тэхён так бы себя и описал — беспризорный мертвец. Никому не нужный, покинутый и внутри давным-давно мертвый. Хару как молнией прошибает, пальцы холодеют, а еда больше не лезет в горло. В горле ком и эхом отдаются удары собственного сердца. Друзья замечают перемены в лице и прослеживают обеспокоенный взгляд. Гук мрачнеет. Лицо Чимина искажается презрением. Он все ещё смакует ощметки прошлой ночи, свидетелем которой стал. И хотя всё это он наблюдал издалека, ощущение того, что Тэхён этот малоприятный персонаж, очень яркое и ничем не перебиваемое. Даже едой. Зрительный контакт длится не дольше пары секунд, а Хару смывает цунами. Палочки ложатся на стол, и все понимают, что есть она больше не будет. Тэхён отводит взгляд и поспешно отворачивается. Вчера ночью он выразился довольно ясно: «Увидишь меня — обойди». Вторую часть своей мысли он не озвучил: »… потому что иначе жди беды». Но Хару об этом не знает. Пока что.

***

— Слушай, а это чё ещё за придурок? — Юнги нехотя ковыряется в рисе. Настроения сегодня нет. Хосока в школе нет. И аппетита тоже нет. Да и день сегодня какой-то шибко нервный. Все вокруг чего-то треплются, щебечут об этом новеньком, и это только бесит. Сейчас бы тишины. — Кто? — Джин тоже не особо заинтересован в обеде. У него под глазами залегли тени. Юнги знает, что хён в последнее время мало спит и много думает. — Рыжий. — Юноша косится в сторону дальнего стола у окна, за которым разместилась троица: Кан Хару, её ухажёр и абсолютно новый тип, щуплый, невысокий, рыжий, с виду смазливый, но даже Джину он неизвестен. А он, на секундочку, знает каждую псину в округе. — Хер его знает. Говорят, друг офицерского сынишки из Пусана. Они, наверное, его там и подцепили, да сюда привезли. — Джину, общем-то, на него плевать. У Джина есть проблемы посерьёзнее. Но поддеть всё же хочется, — А что, заинтересовался? — Отъебись, я тебя умоляю. — Юнги всё же отправляет еду в рот, чтобы больше о нём не трепаться. — Хуй с ним. — Хуй-то с ним, а это как раз то, что тебя и интересует, полагаю? Юнги сдерживает в себе желание подпортить симпатичную мордашку друга и воткнуть ему в глаз палочку. Ну или закурить. Но шутка-то один хрен была смешной, и потому что Джин позволяет себе посмеяться. — Ты чего такой кислый сегодня? — Юнги хрен проведёшь. Он Джина всегда видит насквозь. Целый день ходит загруженный, пыхтит, в своём блокноте черкается. С Ынрён на переменах по углам не зажимается. Поникший. — Вылазка в Пусан наших проблем не решила. У нас куча нераспроданной наркоты. Дохода за этот месяц ноль. Намджун уже дважды звонили требовал денег. — На Джине лица нет. Оно в миг сереет. — Так или иначе, разве нельзя этому додику растолковать, мол, сейчас совсем не время наркоту скупать. Спросом это дерьмо больше не пользуется. Есть проблемы посерьезнее. Конец разговора. — Если бы всё было так просто… — Молодой человек горько ухмыляется, аппетит совсем портится. И Юнги по этому маленькому действию понимает, что Хён в шаге от бездны отчаяния. — Дракон — это не тот, кого можно… — Наебать. Слышали уже. Если наебать нельзя, так давай выебем. — В глазах-полумесяцах бесята, на губах привычная безумная улыбка. Стоит Юнги себя поддразнить надвигающейся дракой, как сознание покрывает багровая пелена. Он бы и второй раз с радостью этому Намджуну зад надрал. А у Джин внутри мерзкое предчувствие, что всё это ему ещё выйдет боком. — Такое лучше вон с тем рыжим проворачивать. Но не с драконом. — Я уже просил тебя отъебаться? — Я пропустил что-то интересно? — Над ушами нависает Тэхён. Он всегда подкрадывается так внезапно и бесшумно.

***

Хару вновь преследует это дурацкое чувство. Оно липнет чем-то теплым и мерзким к затылку, иголками колет спину. Тэхён рядом. Тэхён наблюдает за ней с задней парты. Тэхён следует за ней по коридорам. Как завороженный. Как заколдованный. Ноги сами его несут. И даже компания из двух болтливых парней и их дурацкие разговоры никак не прогонят холодок, поселившийся внутри. Своим присутствием Тэхён излучает опасность, как бы говорит «опасайся, я здесь, я слежу». И Хару знает, что к концу уроков её их троих ждёт что-то неминуемо плохое. — Помнится мне, Чонгук как-то в классе восьмом случайно вместо обезболивающего принял слабительное… — Чимин шагает так бодро, что рыжие пряди подпрыгивают с его шагами. — Не было такого! — Тут вскипает Гук. Не помогает. Не помогают отвлечься даже забавные истории. В пальцах холод. В спине иглы. К затылку прилип чужой взгляд, который Хару ловит уже на уровне ощущений. И не ошибается. Ведь позади раздаются шаги и свист… знакомый такой. Ту же мелодию Тэхён насвистывал, когда обварил её ладонь в кипятке и оставил в женском туалете одну. Жуткий свист заставляет вздрогнуть, напрячься как струну. Чимин и Чонгук оборачиваются, а Хару хочет инстинктивно схватить их за руки побежать со всех ног, вот только… у Чонгука по сердцем свежая и зашитая дыра от пули. — Мне кажется, или эти типы идут за нами? — Говорит Чимин нарочито громко, кивая за плечо. «Нет, Чимин, нет, не привлекай их внимание». — А не слишком ли много чести, сладенький? — Слышит медовый голос из-за спины. Юнги говорит с улыбкой. И нахально. — Не думал, что «сладенькие» в твоем вкусе. — Чимин язвит, разворачиваясь к недоброжелателям лицом, шагает спиной вперед. — Мне кажется, или он сам напрашивается? — Юнги хрипло смеется. Слышится хруст костяшек. — Мы с тобой ещё не знакомы, и ты начинаешь не с той ноты, лисёнок. — Ты мне уже и прозвище придумал. Миленько. — Чимин криво ухмыляется. Он всегда такой — всегда смотрит в лицо опасности, ничего не страшась, прямо и уперто. Ещё и дерзить успевает. Без этого всего Чимин — не Чимин. Чонгук пытается отдернуть друга. Он не хочет больше столкновений, по крайней мере не пока он в такой дерьмовой форме. Но Чимин как назло добавляет, — — …Котик. — По-моему новенький очень хочет познакомиться с моим кулаком. Что скажите? Хару и Чонгук разворачиваются к своим преследователям и останавливаются вместе с Чимином. Между ними повисает тишина. Хару, не страшась, бегает взглядом по бесстрастному и сероватому лицу Тэхёна. Его к тому же покрывает тень капюшона. Он смотрит в ответ, лишь на неё одну, глазами затягивает в бездну, высасывает душу, и она уже знает, чем это всё кончится. — Простите, мелкие, но я пас. — Джин протестующе поднимает руки. Или точнее, «умывает». — Бегите. — Только и бросает Тэхён. Хару хватает двоих парней за руки и срывается на бег даже быстрее, чем они успевают среагировать. Сердце нещадно воет за рану Чонгука, но выбора нет. Она лишь сильнее сжимает его ладонь и собственные зубы, мысленно взывая «будь сильным». Эхо шагов отдается от покосившихся школьных стен. Где-то с потолка сыплется известка. Здание после бомбежки начало отзываться на каждый шорох и движение, ныло оконными ставнями, плакало трещинами. И сейчас даже полы нещадно скрипят под натиском подошв пятерых подростков. Двери выпускают в весну сначала Хару, Чонгука и Чимина. Затем, и их преследователей. Ветер вплетается в волосы, треплет рубашки, хлещет по лицу теплыми потоками. Хару знает, что останавливаться и медлить нельзя. Только сейчас с обрушившимся ужасом осознает, что Тэхён не просто так просил обойти его стороной. Таким образом он в последний раз сказал, что больше не остановится. Наоборот, будто заготовил для них что-то более устрашающее чем все то, что было до. Да и дурацкий сон не дает покоя. А Хару знает, что Тэхён в силах совершить то, что не получилось в Пусане — отнять у нее самое дорогое. И он, не поведя бровью, сделает это снова. Только в этот раз, наверняка, до конца. Хару сжимает ладонь Чонгука, будто его схватят и загрызут волки. Будто он — самое ценное, что есть в этом мире. Хару тащит и его и Чимина в сторону жд-вокзала. Он так близко к школе. Потом по путям к ржаному полю, а там и дом. И в этот раз лучше не через холм, а своими быстрыми ногами напрямую. Быстро и напрямик. Таков её план. — Зачем, мы черт возьми, бежим? — Чимин перекрикивает ветер, что свистит в ушах. Смотрит на сосредоточенную Хару и бледного Чонгука. Сам недоумевает, но бежит. Хотя ноги уже давным-давно от этого отвыкли. — Не хочу, чтобы твое личико пострадало! — Кричит в ответ Хару. Она слетает с перрона на щебень, порождая всплеск мелкого камня. А потом происходит ещё четыре таких же. Шакалы совсем близко, Юнги и вовсе взбудоражено улюлюкает. А у них уже дыхалка сбилась. В легких начинает колоть. Хару то и дело взволнованно косится на Чонгука. Но он держится молодцом. Не отстает, хоть иногда и шипит от боли. Господи, ну и на что им выпало это наказание? Шакалы дышат в затылок. А потом за спинами слышатся не только их шаги, но и стук колес о рельсы, тихое гудение, проезжающего мимо поезда. Проходящий без остановки. Значит, следует мимо ржаного поля в Пусан. Поезда в Пусан никогда не останавливаются. И план рождается сам собой, ведь такое Хару уже проворачивала. — Цепляйся за лестницу последнего вагона! — Орёт она в затылок Чонгука, позволяя бежать вперед, как тому, кто не имеет никаких преимуществ. Из-за боли ему будет сложно карабкаться, поэтому логично отправить его первым. — Что? — Тут же бросает он через плечо, ни на секунду не останавливаясь, но лишь чтобы убедиться, что не ослышался. Идея звучит безумно от начала и до конца. — Что слышал! — Хару легонько толкает его в спину, ускоряя шаг, пока его руки не касаются металлической лестницы. Чонгук карабкается, пока Хару и Чимин следуют за замедлившимся поездом. Чхондон он всегда проезжает на не полной скорости, чтобы снизить уровень шума. Затем и Хару поднимается вверх. Руки то и дело норовят соскользнуть с перекладин, но ее поддерживает за пояс Чимин. Непонятно, как чудом он и сам ухватился за подножие лестницы, но сейчас он как никогда тут кстати. Сердце согревается от мысли, что он — стал идеальным третьим кусочком их пазла. И глаза щиплет, ни то от ветра, ни то от слез радости. Наверху её хватает рука Чонгука и подтягивает на крышу вагона. Отсюда видно, как запыхавшийся Тэхён сдался. Видимо, астма снова разыгралась. Сбавил ход. Зато Юнги… он не отстает. И даже схватил штанину Чимина. Крепко и наровя стянуть праня вниз. Чимину приходится развернуться вполоборота, одной рукой держась за лестницу. Это даёт ему больше свободы действий. И возможности выдернуть ногу из цепких пальцев. — Личико у меня, говоришь, милое? — Кричит Чимин, перекрикивая стук колес. — Ну так и ты рожей не кривой! А потом подошва его кеда сильно припечатывается в нос противника. Юнги вынужден остановится, согнуться от боли, сжать кровоточащий нос. Наверняка сломал. И Чимин даже улыбается собственной работе. Ещё Чимин мысленно приписывает мятноволосому кличку «кот», и взбирается к друзьям. Рыжая макушка показывается из-за края вагона, а потом Чимин выныривает целиком. Чонгук и Хару крепко держатся за что только могут, тяжело дышат, озираются испуганно с крыши. А Чимин лыбится до невозможности ярко, — — Надо же! Это только первый день в новой школе, а какой насыщенный на события! И не беспокоясь о безопасности, вскидывает руки к небу, позволяет ветру трепать волосы, и радостно вопит. — Победный клич! — Объясняет он. И снова вопит. А потом к нему присоединяется и Чонгук. И даже Хару. Они впитывают ветер, свободу и победу. Позволяют этому шаткому чувству короткого триумфа заполнить их до краев. Отдаться скорости и воспеть собственную недосягаемость. Хотя бы на краткий миг они… победители. И все рассыпаются в каком-то сколотом, хрупком смехе. На лицах слабые улыбки. Они ушли от погони. И оставили врагов с носом. Одного даже с разбитым. Но улыбки, что у Хару, что у Чимина быстро меркнут, когда они замечают расползающееся кровавое пятно на белой ткани чонгуковой рубашки.

***

На кухне в доме Чонов настоящий бардак. Точнее, в доме Чонгука. Буквально десять минут назад тут была операционная. Швы лишь слегка разошлись, и Чимин без труда вернул их в прежнее состояние, ловко работая хирургической иглой из набора, который ему отписал Док. Всюду валяются окровавленные салфетки, на спинке стула висит испачканная школьная рубашка. На столе бутылка оставленного родителями крепкого виски. Все Чимин, естественно, обработал спиртом. Виски было скорее для анестезии и смелости Чонгука. Он пил, шипел и мужественно терпел, пока игла входила в края кожи. Чимин ворчал что-то вроде того, что это совсем не больно. А Хару старалась не смотреть, но была рядом, держала за руку Чонгука и пыталась не думать о запахе крови, заполняющим кухню. Всё закончилось довольно быстро. Чимин справился на ура, сообразил повязку, перебинтовал многострадальческий торс друга. Хару старалась смотреть куда-угодно, но только не на измученного Чонгука. Чимин даже успел её подколоть. Когда закончил, похлопал по голым плечам друга. — И чего ты стесняешься? Тебе это предстоит ещё долго наблюдать, если имеешь на этого паренька серьезные виды. — Он слегка потряс изрядно опьяневшего Чонгука. Хару вовсе не стеснялась его частичной наготы. Она уже видела его без футболки. Черт, да она даже засыпала в его руках, прижимаясь к груди. Просто в какой-то момент его мучения начали ощущаться как свои собственные. У неё в этот момент под сердцем тоже страшно саднило. Будто она вместе с ним истекала кровью. Девушка лишь фыркнула. А Чимин прописал Гуку постельный режим на неделю. Опять. Для него это — настоящий смертный приговор. Ведь лежание на кровати приравнивается чуть ли не к инвалидности. Он не сможет быть с Ней. Защищать Её. Охранять Её. Бежать вместе с Ней. Гук, естественно, запротестовал. Пока Хару не сжала до боли его руку, взглядом приказывая подчиниться юному доктору. Так будет лучше. Так будет безопаснее. Для него. Тэхён не остановит этот безумный бег. Рана Чонгука никогда не затянется, и в один день он точно занесет в неё инфекцию. Это будет самый изощренный способ убийства, на который только будет способен Тэхён. Такой роскоши Хару ему не предоставит. Ни за что на свете. Любой ценой она сохранит этот лучик, который подарила ей жизнь. Своего морского принца сохранит. И пусть лучше за него сотню ударов примет. Потом они быстро убирают разбросанные салфетки, оттирают с поверхностей кровь, косятся на ингредиенты для выпечки, которые передала мама Хару. У Чонгука завтра день рождение. А сегодня ему почти семнадцать. Мама Хару и сама бы испекла торт, но в последнее время работает в две смены и возвращается домой заполночь без сил. Хозяйство легло на плечи Хару. Выпечка праздничного торта тоже. Чонгук ворчит и отнекивается от этой идеи. Желания праздновать нет совсем. Он ещё не успел толком оплакать родителей, тут не до праздников. Но семья Кан считает иначе. И Чимин тоже. Он первым рвется в бой, открывая пакет с мукой. Но делает это слишком резко, и на кухне происходит мучной взрыв. — Ты точно решил превратить мой дом в хаос! — Сетует Чонгук. — Ты мне спасибо ещё скажешь, когда слопаешь кусок самого вкусного торта на свете! — Припудренный мукой Чимин показывает язык и приступает шуметь сотейниками. Готовка теста и выпечка в целом, приятные запахи ванили и клубники приносят Хару чувство удовлетворения и мешаются с грустью. Почти семнадцать… возраст призыва. Власти как назло снизили его до семнадцати. И эта цифра говорит лишь о неминуемом приближении разлуки. В этом событии Чонгук находит крупицу радости, ведь это именно то, ради чего он живет. Это то, что хотел от него отец. То, к чему он готовился всю жизнь. Для Хару… руки мелко трясутся от этих мыслей. И Чимин, подмечая это, забирает миску и венчик, взбивая сливочный крем за нее. Чимин вообще все подмечает. — Всё ещё не знаю, насколько правильно будет отмечать… — Чонгук не удерживается и пальцем лезет в крем, чтобы попробовать. Закусывает свежей клубникой. По меркам разгромленного Чхондона клубника — это роскошь. — Каждый день — это праздник жизни. Будь моя воля, я бы каждый день праздновал тортом… и не только дни рождения. — Мечтательно говорит Чимин, присоединяясь к поеданию крема. — Если бы не следил за собой, конечно. Хару бьет обоих по рукам, отбирая миску и начинает покрывать коржи толстым слоем белого крема. — Семнадцать… Это возраст, когда… Ты не передумал насчет армии? Ты ведь можешь выбрать и университет. — Хару стоит к парням спиной, поджимает губы и пытается незаметно стряхнуть подступающие слезы. Неизвестно, что движет Чонгуком — выпитое виски или разливающиеся морскими волнами чувства, но он огибает стол, подходя к Хару. Руки его обвивают её талию, нос зарывается в волосы. Он прижимает её к себе так трепетно и нежно, будто боится сломать. Хочет отдать всё своё тепло, что скопилось в теле. И шепчет на ушко, — — Так будет правильно. Просто верь в меня. И жди. Ладно? Сердце у Хару наливается свинцом, тяжелеет, обрывается. Летит куда-то к пяткам и под землю. Но он так трепетно об этом просит, что Хару не может не ответить, — — Ладно. Не может кивнуть, не может в него не верить, не может не расслабиться в этих объятиях. Ведь они ощущаются как дом. И даже если она знает, что они обречены, она все равно выбирает быть на его стороне. Верить и ждать. — Спасибо. — Облегченно выдыхает он, сжимая её талию чуть крепче и оставляя на щеке влажный поцелуй. Как печать. Как самую невинную благодарность за её доверие. — Ну хватит там зажиматься, торт сам себя не испечёт! — Чимин прерывает такую укутывающую с головой идиллию, стучит ладонями по столу в нетерпении. — А классно я этому придурку врезал, да?

***

Чонгук на следующий день остается дома. Хару так спокойнее. Так он в безопасности. Он же ощущает себя зверем в клетке, точнее зверьком, бесполезным и отдающим дорогого человека на растерзание настоящему зверю. Он порывается отправиться в школу с друзьями, но Чимин категорически против. «Я привяжу тебя к кровати, если это тебя хоть как-то остановит! Глядишь, и на ролевые игры подсяду». За что, конечно, получает подзатыльник и заливисто хохочет. Хару появляется в кухонном проеме, не постучав предварительно во входную дверь. Она в этом не нуждается. Она тут, считай, почти хозяйка. Так Чонгук хочет думать. Без неё эти стены были бы такими пустыми и никчёмными. Поэтому у неё есть полное право появляться в них когда захочет и как захочет. Сегодня на ней вместо черной школьной формы белое платье и кеды. Аж глаза режет эта белоснежность. Такая красивая, свежая, благоухающая. Чонгук знает, что это она для него… в честь праздника. Жалко только, что глаза безгранично грустные. — С днём… — Запинается. Сглатывает комок в горле. Путает пальцы в прядке волос. — …рождения, дурачок. — За спиной Чонгука Чимин. Он уже все сделал. В его руках торт, а в нём и горящие свечки. Улыбается ярко так… ярче чем все три свечи в торте. Это те, что ещё остались со дня рождения Хару. Она их припасла, боясь, что таких в Чхондон больше не завезут. Да и к тому же, это старая семейная привычка — хранить свечи с одного дня рождения до другого. Чимин ставит торт, украшенный клубникой и кривыми свечами на стол, перед заспанным Чонгуком. Он потрепанный после сна и в пижаме. Такой совсем ещё юный, но уже семнадцатилетний. Хару впервые так беззастенчиво его разглядывает. Хочет запомнить каждый миллиметр. Будто сейчас в дом Чонов явятся из военкомата и точно его заберут. Сердце сжимает тисками. Он сейчас для неё желанней, чем кусок торта. И Хару очень не хочет, чтобы тот задувал свечи. Как будто это могло бы отсрочить его семнадцатилетие и отложить весенний призыв хоть на немножечко. Чонгук же пустым взглядом следит за мигающими огоньками свечей. Так странно… это первый день рождения без мамы и отца. Мама всегда суетилась, отец даже брал выходной. А он даже на праздники, такие как Чусок или рождество, не брал выходных. День рождения сына был исключением. В душе разрастается дыра размером с галактику Артемиды. Её пытается заполнить смех вновь обретенного друга и нежное касание руки Хару. У них получается. Они — те самые ниточки, что удерживают Чонгука в этой реальности твердо на двух ногах. Без них его вселенная давно бы схлопнулась. И ему до скрежета зубов, до слезинок в уголках глаз очень хочется, чтобы родители хоть бы одним глазочком сейчас его увидели с неба или что-то вроде того. Он обещает им, что они будут им гордиться. Свечи всё-таки задувает. Вместо желания — обещание. О том, что о друзьях позаботится и защитит их любой ценой. Кажется, Чимин — единственный, для кого это действительно праздник. Он весело хлопает в ладоши и торопливо отрезает три куска торта, раскладывая их по тарелкам. Под носом тут же появляется чашка чая. Чимин — сама забота. Чимин светится. Ещё бы… он уже и не думал, что вообще увидит Чонгука когда-либо. Хотя пытался его отыскать. Всё бродил по разгромленному Пусану, по тем местам, где они часто бывали раньше, надеялся, что тот его тоже ищет. Каждый раз надеялся, но так никого и не встретил, кроме парочки мародёров… а теперь вот он, лучший друг — прямо перед ним, ест торт и никакая это не иллюзия, которыми Чимин порой бредил по ночам. Чонгук же чуть ли не давится тортом, катая в мыслях наступающий день. Хару, хоть и будет не одна, а с Чимином, он ведь знает, что после уроков снова начнутся эти дурацкие гонки. Снова Тэхён попытается добраться до неё, потянется своими когтистыми лапами. И внутри закипает животная злость. Чонгук прекрасно понимает тэхёново желание переломать противнику ноги, что он и обещал сделать в его первый день в школе. Чонгук бы сейчас и сам их ему переломал без зазрений совести. Совесть его покорно заткнулась после парочки сломаных ребер и дыры от пули под сердцем. Но так будет лучше. Это он читает в глазах Хару. Ей даже не нужно это говорит вслух, Чонгук и так знает. Изучил её слишком хорошо, что понимает, порой, даже без слов. — Обещай, что вернешься целой и невредимой. — Скривившись просит он, будто Чимин положил в торт вместо сахара соль. Хару теряется лишь на мгновение. Знает же, что Чонгук просит многого. Что обещать такого она не может. Что Тэхён может оказаться сильнее, выносливее и коварнее… и Хару лишь сжимает его теплые руки своими. Это всё, что она может ему дать. — Да хватит уже сюсюкаться. В школу опоздаем. — Чимин быстро расправляется с тортом и тянет Хару на выход. И Хару, и Чонгуку даже начинает казаться, что в сердце Чимин чуточку завидует и сам бы был не прочь с кем посюсюкаться. Только догадку эту они не оглашают.

***

Очередной школьный день проходит в уже привычным напряжении. Хару с ним срослась и породнилась. Облегчение приносят лишь навещающие её время от времени мысли о Чонгуке и шуточки Чимина. С ним ей не так одиноко. Да и со всеми его дерзкими высказываниями она чувствует себя под иллюзорной защитой. Хотя знает, что выстроенная хлипенькая стена может взорваться лишь под одним взглядом темно-карих глаз. Поэтому с ними она нарочно не встречается. Избегает даже того, чтобы смотреть в его сторону. Чего не скажешь про Чимина. Он слишком привыкший лезть на рожон, совсем не стесняясь окидывает шакалов любопытными взглядами, задаёт вопросы. Собирает информацию. Хару отвечает нехотя, советуя ему держаться от них подальше. А после уроков они вновь бегут. Двое против двоих. Джин как всегда пропадает. В погоне участвуют лишь Юнги и Тэхён. Самое забавное, что в этот раз Хару настораживает даже больше Юнги, чем Тэхён, учитывая то, какие заинтересованные взгляды с его стороны были посланы Чимину. Хару нутром чувствовала, что темноволосый только и ждет шанса отомстить за опухший нос. Но Чимин, кажется, вообще ни о чем не беспокоился. Сам тянул Хару за руку. В этот раз они тоже выбрали вокзал. Щебень сыпется в разные стороны, ноги путаются в шпалах, ветер свистит в ушах. Им что-то злобно орет единственный проверяющий колёса стоящих вагонов работник. Мол, опасно и нечего им делать на путях. Но им всё равно. Главная задача — убежать. Хару предлагает разделиться, так они будут быстрее, есть шанс отвлечь противников и уйти от погони. Хотя с другой стороны, идея эта совсем не безопасная. Ведь вряд ли они друг другу смогут помочь в случае, если попадутся в лапы врагов. Но Чимин лишь кивает, рыжие пряди качаются в такт ритмичным шагам, и они разъединяют вспотевшие руки. Чимин скрывается в открытом вагоне товарного поезда, Хару огибает его, намереваясь скрыться за следующим. Знает, кто именно погонится за ней, а кто за Чимином. И за Чимина она начинает действительно молиться. Сам Чимин уже не считает свою задумку мчаться сквозь товарный вагон такой же гениальной. Глаз не может зацепиться ни за что, за чем можно было бы спрятаться. А преследователь уже дышит в затылок. Он, кажется, просчитался. Окончательно это понимает, когда чужая рука толкает его в спину, прямиком лицом в дверь в следующий вагон. Больно. Скулу саднит. Парня резко дёргают за плечо разворачивая к себе. Не успев ничего сообразить, Чимин получает увесистый удар в челюсть. Губа разбита, в глазах темнеет. Давненько он не получал по лицу. — Должок хочу вернуть. — С хрипотцой проговаривает мятноволосый. Когда темнота в глазах рассеивается, Чимин внимательно изучает лицо своего оппонента. Оба тяжело дышат, и оба ждут «что дальше». Юнги долго не думает, нашаривает в кармане джинс перочинный нож, звякает открывшимся лезвием. Чимин почти безразлично скользит взглядом по опасному предмету в чужой руке. — Что, подпортишь такую симпатичную мордашку? И не жалко? — С вызовом и, вздёрнув подбородок, глядит в глаза врагу. — А я думал, она тебе нравится. В его собственных ни капли страха, на губах улыбка. Юнги она сбивает с толку, хотя на месте своей жертвы он бы вёл себя точно так же. — Шрам под глазом или на щеке? — Юнги великодушно предоставляет выбор, прищурив один глаз и накренив голову набок, как бы прикидывая. Лезвие в опасной близости от чиминового лица, почти касается кожи. А тот даже не дрогнул. Лишь облизнул пересохшие и кровоточащие в уголке губы. Они у него пухлые… и гипнотизирующие. Юнги не удаётся скрыть свой взгляд. А Чимин усмехается. — Скажу на ушко. — Он хитро щурит глаза. Юнги знает, что это уловка, что вероятно получит под дых, если пойдет навстречу, но почему-то идет. Возможно, потому что ему нравятся такие авантюры, возможно, всему виной чиминово обаяние. Возможно, он просто чокнутый. Приближается, наклоняя голову к его лицу. Выдыхает почти в сгиб его шеи, это получается совсем случайно. Слышит и его дыхание. Чимин прочищает горло, выдыхает медленно и тихо, и вместо всяких слов, обхватывает мочку его уха губами. Скользит языком вверх по сгибу раковины и слегка прикусывает хрящик. Юнги забывает, как дышать. Забывает, что с рождения это умел. В глазах темнеет. Не то, что темнеет, там взрываются вселенные. Его пробирает озноб. И от чего? Только от того что какой-то рыжий провел языком по уху? Горячим, влажным, нежным языком… — Понравилось? — Обольстительно шепчет Чимин. Это безумие. Это самая дикая выходка, на которую только был способен его мозг. Но это единственное оружие, которым он сейчас располагал. Язык против ножа. Один: ноль. У Юнги немеет язык. А что он ответит? Что сделает? Врежет за подобное? Рука почему-то не поднимается. Она слабеет, и нож чуть не падает на алюминиевый пол вагона. — Приму это за «да». — У Чимина сладкий голос. На вкус как мед. Как нектар. Он умеет гипнотизировать. Иначе своё бездействие Юнги объяснить не может. Чимин смелеет и снова скользит губами по мочке, мнёт её, играет с серьгой-колечком. Будоражит, дразнит, вызывает табун мурашек и ураган меж рёбер. Такой маленький фокус, а тело уже как натянутая струна. И это та выдержка, которой так гордился Юнги? В щепки летит под натиском какого-то дохляка со смазливым личиком? — Ты что творишь? — Сдавленно спрашивает он. Но Чимина не останавливает. Жмурится до вспышек перед глазами, упирается ладонью в стену за чужой спиной. — Просто хотел проверить. — Шепчет Чимин. А затем его язык скользит вниз, к шее. Влажные губы проводят по тонкой коже, мнут её, зубы нежно прикусывают. Ещё немного, и Юнги сдавленно стонет. — Какого черта?! — Он резко отстраняется, больно хватает паренька за плечи, сдавливает. Бегает холодными и злыми глазами по его довольному лицу. Впервые Мин Юнги поставили в такое идиотское положение. — Тебе ведь понравилось. — Чимин даже не спрашивает, он утверждает. Он и так это знает. Знает как сделать приятно и знает, на что способен. Знает, чего стоит, и как заставить кого-угодно сходить с ума от желания. Даже другого парня. — Сдохнуть хочешь?! — Шипит Юнги. Он со всех сил старается сбросить себя мимолетное наваждение и лихорадочный озноб. — Наоборот. — Чимин лыбится. В глазах мелькают веселые искорки. Откровенно глумится. — Наслаждаюсь каждым мгновением. — Чёкнутый. — Дашь мне пять минут форы, если я пообещаю закончить начатое как-нибудь? — Паренёк уж совсем наглеет. Но кому как Чимину не знать, что наглость — это второе счастье. Если вообще не первое. Юнги опешил. Обычно на такие дерзости способен лишь он сам. А теперь смотрит в глаза своего зеркального отражения и совсем не знает, как поступить. Руки падают по швам, нож — на пол. Этот жест Чимин тоже принимает за «да» и спешит убраться из вагона, не забыв подмигнуть своему преследователю.

***

Легкие готовы распасться на части. Волосы липнут к вспотевшему лицу. Бежать уже нет сил, но Хару должна. Руки цепляются за стены вагона. А Тэхён всё никак не отстаёт. Девушка даже мечтает, чтобы его поскорее настиг приступ. Но он сегодня какой-то особенно выносливый. Дурацкое платье, хоть с широким подолом, всё равно не даёт того комфорта при беге, как если бы на ней были джинсы. Глаза откровенно слезятся, а тело покидают силы. Только вот она… должна бежать. Должна. Даже кости в ногах болят. Но сдаваться нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Тэхён будто чувствует её слабость, он совсем рядом, всего себя собирает в кулак, знает, что это всего лишь вопрос воли и выдержки. И ему нужно её пересилить. Потерпеть. Быть чуточку сильнее, чем она. И он справляется. Легко толкает подошвой в голень, заставляя её упасть плашмя. Наконец, останавливается, судорожно втягивает воздух, с упоением слушает её шипение. Хару не обещала Чонгуку вернуться невредимой. Знала, что не сможет сдержать обещания. Смотрит на свои ободранные и покрасневшие ладони. Щеку тоже саднит — она проехалась по щебню. Платье порвалось, потому что колени тоже жжёт. Загляденье. На земле не дают полежать: хватают за локти и сгребают вверх, ставят на ноги. У него руки холодные, но прикосновения жгут, приводят в чувства. Все манипуляции слишком сильные и болючие, Тэхён не осторожничает. Обещал, что будет худо — исполняет. Для наглядности припечатывает спиной в вагону, да так, что позвонки хрустят. Дурацкое чувство дежавю. Как ещё в феврале. Только в этот раз Чонгук вряд ли появится. Он пустыми глазами прожигает её лицо, молчит, на нём никаких эмоций. Нечитаемый. Что-то в нем изменилось после той ночи — Хару ещё издалека заметила, теперь вот наблюдает пустоту вблизи. Казалось, что раньше он волочил очень болезненное и жалкое существование, мирился со своими демонами и старался их время от времени держать на перевязи. Сейчас будто перегорел. А демоны сорвались с цепей и вовсю гуляют. Тэхён и сам так чувствует. Он отдал себя им на съедение. Только им его мало. Нужен кто-то ещё. Им нужна она. — Хреново бегаешь. — Бесцветно констатирует он, но будто бьёт. Хару и не думала, что её уже можно обидеть словом. Ким Тэхён умеет. Она уже даже не спрашивает, что он сделает. Ей и самой интересно, как он навредит ей ещё сильнее. Какой ещё способ придумает, чтобы сделать по-настоящему больно. Изобьет? Изнасилует? Он и так уже исправил её душу настолько, что от нее ничего почти не осталось. Истончившееся жалкое подобие, которое изо всех сил к жизни старается вернуть Чонгук. Хару уже не страшно. Ей не страшно. И Тэхён это видит. Его это бесит. Страшно бесит. Лицо искажается в злобной гримасе. Пальцы больно сжимают её скулы. Давят в больные точки. Нет смысла оттягивать неизбежное. — Какая же ты тупая. Я ведь просил. — С горькой иронией говорит он. Уголки губ ползут вниз, будто ему и правда грустно, что все оборачивается именно так. «Поймаю — покалечу» — вот, что крутилось в голове Тэхёна все эти дни. Он всё думал, как лучше это сделать. Как изощренней. Много думал. Скрупулезно. Поймал. Осталось главное. Избить? Нет. Он же презирал мужчин, которые откровенно поднимали руку на женщин. Удары — это то, что должны получать лишь мужчины. Так он считал. Совсем не задумывался о том, что прочие физические увечья, которые наносил Хару, тоже сойдут за физическое насилие. Но Тэхён желал большего. Он хотел сделать не просто больно. Он хотел искалечить ни сколько тело. Сколько душу. Добраться. Искромсать, запятнать, очернить, прожевать и выпленуть. Это то, что принесло бы ему истинное удовольствие. Как это сделать? Как добраться до души? Проникнуть так глубоко, как только можно. Впитаться в кожу, отравить дыхание, запятнать касаниями, ворваться в тело, раздробить кости… путь витиеватый и болезненный, наверное, для обоих. Но уже раз он видел, как рождается в её глазах животный страх — когда его рука сжимала её колено и исследовала бедро в классе литературы, второй такой раз — когда нож, одолженный у Юнги, раскромсал пуговицы платья, частично оголил тело, третий — на лесной опушке, когда его тело безжалостно прижималось к её и просило о большем. Хару сколько угодно может строить из себя неприступную крепость и бесстрашного воина. Только Тэхёна не обмануть. Он слишком хорошо знает, чего она боится. У него была тысяча возможностей это выяснить. Он толкает её в поверхность вагона ещё раз, рождая новую волну боли. Для большей покорности. А затем те же пальцы, что терзали скулы, сжимают края круглого и довольно открытого ворота, тянут в стороны, и ткань поддаётся — скрипит и открывает плечи. Пуговицы на спине вылетают из петель. Хару задыхается от страха. Чувствует, как ветер омывает плечи, ключицы, как ткань тянут вниз, и вот она уже перед ним в одном белье — открытая и уязвимая, как кровоточащая рана. Не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть, глаза слезятся, моргают часто, легкие сводит. Он же пожирает её глазами. Бесстыдно исследует взглядом шею, плечи, ключицы, бархатную кожу к лучах майского солнца, кружево бюстгальтера. Сглатывает накопившуюся слюну. Чувствует себя таким жалким — чувствует себя зверем с выдержкой равной нулю. Он безразлично и множество раз наблюдал тело Ынрён. То было красивым и по-своему пленительным, но не вызывало в нем и грамма той взбудораженности, как делает это тело Кан Хару. Открывшийся вид пригвождает его к земле, обездвиживает каждую его часть. Он сейчас не Кан Хару уничтожает тем, что безрассудно ломает её границы, он себя уничтожает. Мазохист. Будь он животным, каким считает его Хару, он бы тут же сожрал её. Прокусил кожу и плоть, разломал зубами кости и сожрал сердце. Он точно поехавший раз думает о всех этих вещах. Она безмолвно плачет. Он не дышит, лишь крепко сжимает края платья. Для Хару эти мгновения растягиваются в вечность. Для Тэхёна и всей жизни будет мало, чтобы их продлить. Он пугает её? Он действительно пугает её. Тэхён прекрасно понимает: стоит перейти эту черту и всё, конец старой дружбе, её призрак будет мёртв, все связи порвутся, ностальгия превратится в ненависть. Нужно лишь сделать это. Пальцы ныряют под лямки бюстгальтера. Глаза Хару умоляют его этого не делать, и Тэхён на секунду сбивается с толку. Крошится под этим взглядом, замирает, не в силах его пересилить. Он — зверь, которого она может укротить лишь одним взглядом. Он действительно жалкий. Всё его существо может уместится в её ладонь. Знала бы об этом Хару… не задумываясь бы раздавила. И он поддаётся. Меняет свое решение. Придумывает кое-что получше. Давит жестко и сильно на плечи, заставляя её проскользить хребтом по волнистым выступам вагона. Колени вбиваются в щебень. Хару знает, что сейчас будет. Ртом начинает глотать воздух. Тело бьёт крупная дрожь. Становится так холодно, как будто на дворе не май, а самый настоящий декабрь. Она рассыпается на маленькие кусочки, на лоскуты, на ощметки и больше не чувствует себя целостной, не может найти свой центр, или хоть что-то, за что можно уцепиться. Жмурится сильно, лишь бы не видеть, как он расстёгивает ремень джинс. Только слышит звон бляшки. А его успевают остановить. Это даже смешно. Какой-то закон подлости. Стоит ему наступить носком обуви на эту запретную черту, как что-то обязательно происходит. Это уже аксиома. Именно поэтому Тэхён неожиданно для остальных смеётся, когда его валят на землю. Когда осыпают ударами по лицу. Он почему-то не противится, только смеётся. Смеётся, ощущая вкус собственной крови на губах. Противник восседает на нем и не скупится на удары, мешающиеся с утробным рыком. Бьёт новенький дико. Почти так же как Юнги. Почему-то Тэхёну сразу показалось, что они похожи. Хару не кричит и не просит Чимина остановиться. Впервые в жизни она хочет, чтобы её заклятого врага наконец-то избили настолько, чтобы он не смог пошевелиться. Пытается собрать порванное платье хоть каким-то образом, чтобы прикрыться. Пытается вернуть себе дыхание и силу мышцам, чтобы встать. Но не может. Заплакать тоже не может. Просто немеет. Пока Чимин не останавливается. Он взбешён, ноздри раздаются, челюсти сжаты, костяшки сбиты, дыхание тяжёлое. Знает, что больше бить нельзя — Тэхён без чувств. Знает, что это именно то, что сделал бы и Чонгук. Знает, что сейчас должен позаботиться о ней. Это важнее, чем добить это ничтожество. Поднимается с тяжело дышащего Тэхёна, скидывает с плеч пиджак и опускает его на плечи Хару. Поднимает её за руки осторожно. Та пошатывается и, кажется, вообще не в себе. Приходится слегка похлопать её по щекам, чтобы сфокусировала плывущий взгляд. Девушка в шоке. Даже не слышит, как Чимин завет её по имени. — Всё будет хорошо, Хару. — Обещает он. Пытается достучаться. До уха долетает едкий и низкий смех. — Не надолго. — Тэхён пялится в безоблачное небо. Обещает это самому себе. Знает, что его уже мало что остановит. Ни зайчёныш, ни этот отмороженный паренёк. Ни сам бог. — Я, кажется, недостаточно тебя отмутузил, раз ты всё ещё говоришь. — Рычит Чимин, намереваясь добавить ещё. Но Хару цепляется за его руки и еле шевелит пересохшими губами, — — Пожалуйста, не говори Чонгуку. — В её глазах столько мольбы, будто от этого зависит её жизнь. Хару уверена, что тогда Гук точно пойдет на убийство. Сделает всё, чтобы её защитить. А она не хочет, чтобы его руки были покрыты кровью, как сейчас покрыты ей руки Чимина. — Пожалуйста, Чимин. Он непонимающе смотрит ей в глаза. Качает головой. Он и сам не понимает ни одной причины, по которой ему этого делать не стоит. Но всё же в итоге кивает, понимая, что иначе её истерику не успокоить. — А лучше всё же расскажи всё нашему зайчонку. Заодно привет передашь. — За ещё одну реплику Тэхён получает пинок в селезенку. Сгибается надвое, шурша под собой щебнем. Проклинает Юнги, который не удержал этого прыткого лиса. Это на него непохоже. Чимин уводит Хару в сторону ржаного поля. Подальше от скулящего и раздосадованного зверя.

***

На подходе к белеющим домиком на пустыре Хару берет себя в руки. Ей хочется просто вычеркнуть из памяти только что случившийся эпизод. Сжечь дотла его болезненные касания и тёмные безжизненные глаза, выжечь из мозга его окровавленный смех и угрозы. Забыть свою ничтожность и покорность в его руках. Ей хочется… Но как это сделать? А когда её взгляд встречается с хмурым взглядом Чонгука, будто ждущего друзей у окна, всё, что она так усердно собирала по пути домой, ошметками летит к ногам. Он тут же исчезает из проема, наверняка, уже бежит к двери. Нельзя, чтобы он увидел её вблизи. Нельзя, чтобы увидел порванное платье и разодранные колени. Нельзя, нельзя, нельзя! Она хватает Чимина за плечи и судорожно шепчет, — — Чимин, пожалуйста, ничего не рассказывай ему! Забудь все, что видел. Я не хочу, чтобы Чонгук наделал глупостей. А он может, если увидит меня такой. И если узнает. — В глазах огромный страх. Чимин поджимает пухлые и разбитые губы. Щурится, думает. — Ты Чонгука хочешь уберечь или его? — В это «его» Чимин вкладывает всё презрение на какое способен. Он слишком отчетливо помнит, как этот парень сжимал Хару в объятиях под покровом ночи во дворе приюта. И совсем не вяжется с тем положением, в котором Чимин застал Хару перед ним — на коленях. Или она мазохистка, или он чокнутый псих. Чимин такие вещи нутром чует. — Он для меня не имеет значения. — Отрезает Хару. — Пожалуйста, Чимин. Хару кутается в его пиджак, закрывается плотно, умоляюще ждет кивка. А когда его получает, со всех ног пускается в свой дом. Влетает по крыльцу и молится всем богам, чтобы Чимин промолчал. — Что случилось? — Чонгук уже на дороге, разделяющей их дома. Порывается вслед за Хару, но Чимин преграждает путь. Оглядывает друга пристально, подмечает разбитую губы и в кровь сбитые костяшки. Слишком очевидно, что случилось что-то ужасное. — Почему на ней твой пиджак?! — Спокойней, бро. Она замерзла. — Чимину приходится надавить ладонями на грудь друга, ведь тот усердно пытается сделать шаг в сторону дома Кан. — Сегодня плюс двадцать градусов. — Сквозь сжатые зубы говорит Чонгук. Аргументы не на стороне Чимина. А ещё у Чона взгляд такой, будто он готов глотку Чимину вырвать, если тот сейчас же не отступит. Чимин таким его почти никогда не видел. Исключение — давний инцидент на крыше младшей школы. Таким взглядом он когда-то пилил Намджури. — Гук-и, она сейчас не в духе. Успокойся. — Чимин смеется, и чуть нервно под этим взглядом. Но всё равно играет дурачка, который может остудить пыл любого. Ещё знает, что Чонгука лучше не водить вокруг да около, а сразу выложить всё как есть, но Хару просила молчат. А Чимин обещания держит. — Нас догнали, но я разобрался. Он в доказательство показывает костяшки. Кровь на них успела запечься. — Видишь? Не обессудь. Чонгук кивает. Верит. Двигается дальше. — Почему на ней пиджак? Вот же упертый. Не отцепится ведь от этого пиджака. Чимину приходится плести чушь на ходу. — Она упала. Платье порвалось. Я по-джентельменски дал ей пиджак. — Правда? — Есть в Чонгуке что-то от капитана Чона. Точнее не что-то, а все девяносто процентов его. От матери только улыбка да огромные глаза. А вот мастерство вести допрос — чисто отцовское. — Правда. — Не колеблясь отрезает Чимин. И Гук расслабляется. Верит. Чувствует ли себя Чимин плохо из-за лжи? Нет. Ведь эта ложь во благо. Он не меньше Хару уверен, что узнай он правду, свернул бы этому ублюдку шею. Хару даже не нужно было ни о чем Чимина просить. Он бы и так не сказал. — Успокоился? А теперь пойдем чай пить с тортом. Я пиздец оголодал. — Но Хару… — Чонгук бросает взгляд вверх на окно её спальни. — Придёт твоя Хару. Переоденется и придёт. Чонгук вынужден сдаться, ведь Чимин буквально тащит его под локоть в дом. А потом Хару и правда приходит. Умывшись, собрав себя по кусочкам из всех сил, усмирив дрожь в руках и обработав все царапины перекисью, со слабой улыбкой на лице, так, чтобы не выдать всё, что сегодня чуть было не выбило её душу из тела. Ведь сегодня нельзя быть такой. Нельзя грустить. Нельзя позволить всем трещинам сиять под его взглядом. Сегодня у её хранителя день рождения. И Хару сделает всё, что в её силах, чтобы не испортить этот праздник. Чтобы принца своего морского сберечь. Она переодевается, берет за руку малышку Саюри и идёт в соседний дом. Там они вместе готовят для Чонгука миёккук, Чимин вырезает из бумаги разные маски для Саюри в виде кошки, лисы, зайца. Они разливают по чашкам ароматный чай с бергамотом и едят клубничный торт, весела хохоча обо всем на свете. Хару почти забывает всё, что было днём. Она в уютном доме, окруженная близкими, улыбается и смеется. И какое значение имеет всё остальное, если её Чонгук так счастлив? Его дом наполняется теплом и смехом. И любовью. Такой, что он каждого готов сжать до хруста ребер в объятиях. И второй раз задувая свечи, под традиционную песенку «С днём рождения», смахивает с глаз слезы радости. Когда погибли родители, он думал, что обречен на одиночество. Но это оказалось не так. Пока рядом эти люди, он не один и не одинок. Своё обещание — защитить их, Чонгук любой ценой сдержит.

***

Неделя пролетает быстро. Чонгук возвращается в школу, и Хару выдыхает. Они по-прежнему бегают по путям, цепляются за поезда, только теперь переживает из-за его раны Хару намного меньше. Чонгук больше не морщится и не шипит. Лишь злобными взглядами обезглавливает соперника. Хару догадывается, а Чимин прекрасно понимает, что в нём бомба замедленного действия — когда рванет непонятно, но рванет точно. А пока жизнь возвращается в привычное русло. Тэхён больше не старается изо всех сил догнать её, как будто бы знает, что попытки эти не увенчаются ничем хорошим, если всё же догонит. Рядом с ней теперь Чонгук. Он будто выжидает момент, когда жертва окажется одна. Но Хару такой возможности ему предоставлять не хочет. Пока в один вечер не приходится выйти из дома. Ещё и в одиночку. И хотя Хару больше чем уверена, что шакалы, скорее всего, как и все остальные, сейчас готовятся к выпускным экзаменами в комнате приюта, а вовсе не шатаются по железным путям, но все же ей тревожно. А вдруг это не так? Тем более, они ей тут уже много раз встречались. Да и не такие уж они зубрилы, чтобы над уроками корпеть. Что если слоняются по окрестности в поисках очередной жертвы? Или веселья? Уличной драки? Да вполне в их духе. Она бы с радостью попросила Чонгука и Чимина сходить вместе с ней: всё-таки, так сподручнее. Но оба сейчас на военной базе с полковником по каким-то дико важным делам. Чимин начинает курсы медбрата. Чонгук не хотел уезжать, зная, что сейчас их компания под особым прицелом шакалов, но полковник не церемонился. А тут и мама с просьбой сходить в магазин за молоком, которое внезапно закончилось. И Саюри завтра обязательно разноется, если её любимые хлопья не с чем будет есть. Всё складывается не в её пользу. И немудрено, если по закону подлости она встретится с Ними. Ведь так обычно и бывает. Она только на сумерки и рассчитывает, да капюшон ветровки, что посильнее натягивает на голову: авось в сумраке, да в непонятном балахоне её и не приметят. Но это всё равно что молиться на маленькую иконку в падающем самолёте: вряд ли поможет. Поэтому всю дорогу до магазина и обратно Хару как на иголках. Сердце стучит в каком-то тревожном ожидании. Ожидании? Хару с ужасом ловит себя на мысли, что она уже настолько к этому привыкла, что… этого ждет. Будто он сейчас вынырнет из-за угла ближайшего здания, будто заметит из окон приюта, который неминуемо приходится пройти мимо, будто она толкнет дверь круглосуточного магазинчика, а там, у прилавка, он покупает сигареты или ещё какую-нибудь ерунду. Но этого не происходит: в городе тихо и почти пустынно, на улицах только пожилые, вышедшие на вечернюю прогулку, в окнах приюта никого, а в магазинчике лишь одна продавщица. И тогда Хару выдыхает. Кажется, сегодня им встретиться не суждено. Поэтому и бдительность её засыпает даже в особо опасном месте: на железных путях, где всюду старые оставленные составы, за которыми так легко скрыться. И она бы и дальше была в неведении, окончательно расслабившись, если бы слух не уловил ещё одно шарканье щебнем, шаги, более широкие, чем её собственные. Преследователь, пусть хоть и размеренным шагом, но уверенно её догоняет. А Хару даже и оборачиваться не нужно, чтобы понять, кто это. Она пускается наутек. И вновь начался их излюбленный спринт. Щебень за спиной зашуршал куда более громко, шаги стали шире, да и преследователь теперь не такой бесшумный: тяжелое мужское дыхание дает о себе знать. Бежать в сумерках по железным путям довольно рискованно: слишком велик шанс запнуться о рельсы или шпалы, или что-нибудь ещё и распластаться прямо на них. Особенно когда фонари ещё не включены, но темно так, что ни черта не видно. А ржаное поле и вовсе максимально опасное место, там чудовищу ничто не воспрепятствует. И тогда Хару понимает, что единственный шанс на спасение — это завернуть в пролесок, а потом выбежать к холму. Ведь холм — это единственное, что Тэхёну не под силу. Её спасительный оплот. Так она и поступает: ныряет в сумрак деревьев, надеясь, что там её скроют хотя бы их тени. Веточки больно царапают лицо, приходится выставлять вперед руки, то и дело цепляясь курткой за кору взявшихся из ниоткуда стволов. Пару раз она спотыкается, и ей даже кажется, что чужие руки её вот-вот схватят, но всё-таки успешно выбегает из пролеска, устремляясь к чернеющему холму. Замечает, что шаги его отдалились: стало быть, Тэхён уже сдал позиции. И холм ему точно не одолеть. Эта мысль придала уставшим мышцам сил, и ноги побежали ещё быстрее. Хоть и взобраться на холм оказалось не такой уж простой задачей: Хару устала ещё в пролеске, да и пакет с молоком делает своё дело, заметно замедляя её. По-хорошему бы этот пакет бросить, но как же Саюри? Перед глазами её огромные, полные слез, глаза и миска с хлопьями… без молока. Хару настолько увлекли эти мысли, что она и не заметила, как преследователь так и не отстал: упорно взбирается на холм, и кажется, даже слишком близко. Вот-вот и должен остановиться. Ещё немного, и точно остановится: приступ не заставит себя долго ждать. Ну же… Нет, этого не происходит. А вот её силы на исходе. Легкие взрываются именно у неё, горло дерет, на глазах пелена слез. Резкий толчок в спину, и она летит на землю. На траву. Пакет с молоком летит куда-то в сторону, наверняка рвется, и пачка с молоком лопается. Хару знает это наверняка. Это даже смешно: неужели её сейчас заботит гребанное молоко? Упав, она старается тут же вскочить, да только никак: он падает сверху, прижимая хрупкое тело к земле. Дышит тяжело и обессиленно, как и она. Хару сама не понимает, откуда в ней ещё силы на слабое сопротивление, попытки дергать руками и коленями, задеть или пнуть противника. Но он ловко хватает её запястья, прижимая к земле, колени по обе стороны от его бедер вне зоны досягаемости удара: Хару в проигрышном положении. — Попалась. — Победно выдыхает Тэхён, в перерывах между тяжелыми вдохами-выдохами. Его этот забег даже больше измотал. Хотя, Хару не помнит, когда в последний раз и сама настолько сильно выбивалась из сил: на лбу испарина, в глазах темнеет, дышать тяжело, и даже голос, кажется, осип. Да и Тэхёну нужна передышка. Он падает рядом, выпуская её запястья из своих оков. Впрыскивает в себя дозу лекарства, пытаясь прийти в норму. — Как? — Только и спрашивает Хару. Голос и правда осип. Это первый раз, когда Тэхён побеждает её на холме. Когда Тэхён побеждает холм. Он делает пару глотков кислорода, проходят минуты, прежде чем он дает ответ. — Воспользовался ингалятором заблаговременно. Так что, когда наступил приступ, лекарство уже было в легких. — Долго же ты до этого додумывался… — Хару ничего не остаётся, кроме как принять поражение и с горечью выплевывать колкости. — Но ведь додумался. — Тэхён поворачивает голову к ней, изгибает одну бровь, и на секунду, всего на жалкую секунду, Хару видит в его глазах искорки, совсем как раньше. Непроницаемая маска трещит по швам, один уголок губ дергается в намеке на улыбку. На крохотное мгновение всё это превращается в безобидную игру, как когда-то в детстве. Будто он сейчас ее просто легонько заденет по плечу, осалит и убежит. Но Хару себя одергивает: ему верить нельзя. Ни за что на свете нельзя. — Что дальше? — Она отворачивается, устремляет взгляд в бесконечно-синее небо. Там ни единой звездочки пока нет. Ещё недостаточно стемнело. Так же беспросветно, как и у них с Тэхёном, — Вот ты поймал меня. Что дальше? Тэхён молчит. Думает. Прислушивается к собственным демонам, что вмиг почему-то утихли, да к болям в легких. И правда, что дальше? Так отчаянно за ней гнался, но зачем? — Что выберешь сегодня, Тэхён? Демоны в голове молчат. И не отзываются. Вот он — целый стол яств, но они почему-то от этого стола воротят морды, опускают головы, прячутся по углам. — Нет. — Отвечает он. — Нет? — Хару переспрашивает, точно не верит своим ушам. Отрывает взгляд от темно-синего неба, в котором уже загораются звездочки. Вновь молчание. Оно почему-то пугает даже больше. Неизвестность всегда пугает больше всего. И у Хару все внутри леденеет, когда Тэхен садится, слышится звяканье молнии: он расстёгивает чёрную кофту, стягивая ее с плеч. Кидает на влажную траву, пока девушка лишь гадает с какой целью. От него все, что угодно, можно ожидать. Тэхен затем хватается за тонкую ткань ее ветровки, и Хару даже перестаёт дышать. Все его касания кажутся противоестественными, опасными, дурными. Но юноша лишь подтягивает ее на расстеленную на траве кофту, укладывая на бок, спиной к себе. И Хару до последнего момента страшно. Страшно того, что будет дальше. Особенно в полном молчании, когда она слышит лишь его дыхание. Но юноша лишь ложится рядом, левой рукой притягивая ее тело к своему. — Не сегодня. — Шёпот в районе виска, губы почти мажут кожу. Он снова втягивает знакомый запах, который дурманит. Персики. — Не сегодня, крысенок. Ее тело, несмотря на физическое тепло, что окутывает обоих, ещё больше леденеет, напрягается. Внутри вечная мерзлота, которой Тэхен с ней делится. — Это никогда не закончится, да? — Хару чувствует себя в плену. — Нет. — Этим «нет» он ставит личную роспись в ее приговоре. — А что будет, когда наступит тот день? Когда ты меня поймаешь? Ну, не сегодня. — Хару пользуется моментом, когда воспаленный разум противника наконец стих, когда она может получить хоть какие-то ответы на свои вопросы. — Не знаю. Это совсем не то, что она ожидала услышать. Она всегда думала, что Тэхен следует своему коварному плану мести. Что у него каждый шаг продуман. Что у него за всеми этими безумствами выстроена целая стратегия, ведь это так похоже на него. — Не знаешь?! — Хару чувствует себя… обманутой. Кажется, что даже сам Тэхен не знает, для чего все это. Для чего эти догонялки, целая охота, которую он устроил на них троих. Все кажется полнейшей бессмыслицей. — Я ещё не придумал. — Как на духу признаётся Тэхен. Медлит. Думает, стоит ли продолжать своё откровение или пресечь его на корню. Но потом все же говорит, — Просто пока не знаю, что заставит тебя страдать достаточно сильно. И Хару вдруг понимает: что бы он ни придумал, он никогда не остановится. Ему всегда будет казаться, что его страдания на чаше весов перевесят все прочие. — Ты не поймёшь, когда будет достаточно. — Хару прикрывает глаза, улавливая ритм его дыхания, всем телом чувствует, как вздымается его грудная клетка. Тонет в его тепле, от которого почему-то душа замерзает. — Тебе никогда не будет достаточно, Тэхен. Тебе всегда мало. Как бы больно ты мне ни делал каждый раз, тебе всегда будет казаться, что это недостаточно больно… Страдания конечны, но твоя жажда мести… она безгранична. — Если страдания конечны, почему мне все ещё больно? Их разговор происходит шёпотом. В который они вкладывают всю свою искалеченную искренность, что скрывали друг от друга годами, боль, острые осколки сердец. — …каждый раз, когда смотрю на тебя, мне больно. Теперь уже у Хару нет ответов. И тогда Тэхен продолжает, — — Рядом с тобой я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я задыхаюсь. Из-за тебя. Ответа не следует. Хару и сама забывает как дышать. Замирает, боится даже на миллиметр пошевелиться. Как будто одно резкое движение разрушит то хлипкое откровение, которое себе позволил Ким Тэхен. Он вновь глядит в небо, на далекие загорающиеся редкими точками звёзды, пока его подбородок покоится на ее макушке. А потом Тэхён говорит то, чего сам боится, — — Но ты — единственная причина, по которой я в вообще дышу. Удар под дых. Снова ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хару даже может на мгновение представить, каково это: не иметь возможности дышать. Так нечестно. — Знаешь, кажется, я понял, почему это происходит. Почему каждая встреча неминуемо ведёт к удушью. Почему приступы участились. — Тэхён шепчет так, будто выдает секреты. За столько лет он привык к односторонним репликам и монологам, ведь только их Кан Хару и приемлет, что Тэхён не дожидается её ответа, — При виде тебя у меня в легких распускаются цветы. Дешево и тривиально. От этих цветов и возникает аллергическая реакция, вызывающая приступ. Тэхен очень хорошо знает причины, ведущие к приступам: — Физические нагрузки — Холодный сухой воздух — Аллергены — Сильные эмоции И он готов все списать на забеги, тренировки с самодельной боксерской грушей у себя в логове, аллергию, резкие запахи, да что угодно, лишь бы не признавать поселений пункт. Эмоции, которые вызывает Кан Хару. От этих эмоций он будто заживо варится в котле собственной злости. — Ещё чуть-чуть, и я подумаю, что ты влюблён. Полушутка. Но Хару знает, что в любой шутке есть доля истины. И от того она становится полуправдой. А Хару становится жутко. — Если принимаешь это за любовь, то спешу тебя огорчить: у тебя очень извращённые понятия о любви. — Он прижимает ее к себе сильнее, делает глубокий вдох. Хару даже не тревожит влага травы, уже насквозь пропитавшая его кофту, и принявшаяся за ее тонкую тканевую ветровку. Все, что имеет значение сейчас — его голос, наполняющийся горечью, — Это… привязанность, ностальгия, ненависть, месть, дружба, которую предали… да что угодно, но точно не любовь. И я так во всем этом запутался, Хару. Я устал. С ней больше не чудовище, рождающее в душе леденящий страх одним лишь своим видом. Не монстр. А тот самый мальчишка из детства, который просто сбился с пути. Потерялся между «хорошо» и «плохо», и не знающий, куда ему идти. — Как думаешь, мы бы могли друг друга простить? Что бы тогда с нами было? Как бы все было? — Едва ли это возможно. Хару и сама прекрасно знает, но хочется ей верить в совсем другое, и потому она упирается, — — Но все же. Если бы мы смогли?! Тэхен даже чувствует, как дергается ее тело, сигнализируя о несогласии. — Как ты себе это представляешь? Мы прощаем друг друга. И думаешь, вместе с этим забудем друг другу все? Ты сможешь забыть года издевательств? Перечислить? Начиная с того самого момента, как запустил в тебя настольной лампой из окна? Пинки, щипки, плевки, щелбаны, подножки, ножечки в столовой? То, как я спрятал твоё пальто однажды, и тебе пришлось идти зимой домой в блузке и юбке? Крысу на четырнадцатое февраля? И все это только вершина айсберга… Ожог кипятком? Пса твоего ненаглядного? И попытки его самого, ненаглядного, прикончить? Сможешь все это выкинуть из своей головы? Забыть? Горячий шёпот обжигает, кажется, само сердце. И на глазах наворачиваются не менее горячие слёзы. Забыть все это и правда будет тяжело. Нереально. — Даже если ты хорошенько постараешься и все-все забудешь… какова вероятность того, что у нас с тобой все будет хорошо? Думаешь, мы вновь станем друзьями? И что все будет как прежде? Я буду провожать тебя после школы? Таскать твои учебники? И обедать мы будем вместе? А потом я уйду в армию, и ты меня будешь ждать? Я бы хотел в это верить… но я реалист, Хару. Так не бывает. Ни в одной из возможных реальностей. Хару сейчас больше всего ненавидит это слово. «Реалист». Пусть горит синим пламенем эта чёртова реальность. — У нас с тобой ноль вероятностей из возможных. От собственных слов ему становится как никогда горько. Он даже усмехается, чтобы хоть как-то эту горечь разбавить. Но ничего не поделаешь, такова реальность. И в ней они с Кан Хару обречены. — Если есть хотя бы одна. — Слова даются Хару нелегко. И говорить их приходится с робким придыханием, пока его руки сжимают ее рёбра до хруста, будто она вот-вот растворится. В горле ком. — То остановись. И мы что-нибудь придумаем, разберёмся… все может быть по-другому, Тэхен. Он переваривает. Прикидывает. Считает. Затем оглашает вердикт, до крови прикусив губу, — — Не может. — Сейчас бы в самый раз закурить, настолько нервы на пределе. Вместо никотина Тэхен выбирает запах персиков. Отрава такая же, по сути. — Я реалист, помнишь? У Хару не только рёбра хрустят, но и сердце. — А теперь заткнись, и давай полежим так ещё немного? Мне это нужно. Тэхен сгребает ее в охапку, прижимая к себе запредельно близко. Путается в ее волосах, втягивая до одури запах ее шампуня. Наполняя лёгкие до предела холодным ночным воздухом, сильными эмоциями — всем, за что они потом «спасибо» не скажут. Да и док не похвалит. Но сейчас ему плевать. Реальность сужается до этого крохотного момента, который пусть хотя бы в этой реальности имеет право на существование. Они оба этого заслужили. Тэхен и сам не замечает, как засыпает. Проваливается в безбрежное, спокойное небытие. Без кошмаров или тревог. И просыпается, когда холод становится нестерпимым, и зуб на зуб не попадает. Руки больше не чувствуют тепла ее тела. На них лишь сладкий персиковый шлейф. Футболка на спине насквозь мокрая. И даже макушка от ночной росы намокла. А сверху… он обнаруживает тонкую ветровку, которая хотя бы немного дает ощущение тепла. Ее ветровку. И звезды, нависнувшие так низко-низко.

***

Тем вечером Хару врет. Много врет маме о купленном молоке, стае бродячих собак (надо было сказать про одну дворняжку, и было бы даже близко к правде), и о том, как ей пришлось бежать и отбиваться тем самым молоком. А ещё Хару долго приходит в себя. Пытается успокоить непослушное сердце и унять озноб в теле, ни то от переживаний, ни то после получаса, проведённого на мокрой траве и ночном воздухе. Тем более, возвращаться пришлось без ветровки, в одной лишь футболке, отчего она совсем продрогла. Про ветровку, кстати, тоже маме соврала. Мол псы стащили. А когда ей все же удаётся успокоиться, ближе к полуночи, и когда все в доме уже спят, она слышит одно маленькое «дзынь», доносящееся от окна. На тонком стекле даже образуется паутинка из пары трещинок. Кажется, бросающий некий объект в окно (предположительно камешек), не рассчитал свои силы. Хару сначала вспыхивает радостью: кажется, что Чонгук приехал. Ему бы хватило ума на эту идею. Но одна загвоздка: она не слышала шума машины во дворе. Значит, никто не приезжал. И потому к окну она идёт с опаской. А когда видит знакомый силуэт, от которого снова в дрожь бросает, и вовсе чуть не отпрыгивает. Но никак: Хару замирает, таращась вниз. Не верит своим глазам. Там, внизу, он: в своей чёрной кофте с капюшоном, натянутым на мокрую челку, с незажженной сигаретой меж губ, и с пакетом-майкой в одной руке, что, в отличии от другой, не в кармане кофты. В свете лампы, подвешенной над крыльцом, она даже может разглядеть коробки молока в его пакете. А ещё он держит ее ветровку, аккуратно сложенную. Да так, как Хару сама бы в жизни никогда не сложила. Тэхен отпускает пакет и ветровку на землю. Достаёт из кармана своей кофты зажигалку, чиркает ей, прикуривает. Их взгляды ещё раз пересекаются, а затем он уходит. Его силуэт поглощает мрак. Хару ещё какое-то время не решается выходить на улицу, смотрит на пакет и свою куртку, одиноко оставленные во дворе. Потом всё же выныривает в ночь, даже не накидывая ничего сверху, быстро, будто он в любой момент может выпрыгнуть из тьмы, хватает молоко и ветровку и бежит в дом. Куртку бросает в прихожей, молоко убирает в холодильник. Действует на автопилоте. И ноги тоже в этом режиме сами поднимают её на второй этаж. И отчета она себе не отдает даже тогда, когда хватает ту футболку, что была на ней этим вечером, и всё то время сохла на спинке стула, переодевается обратно в неё, ныряет под одеяло и, схватив ворот, притягивает его к носу, пытаясь уловить все то, что ненавидит — запах сигарет и лимонной жвачки.

***

но

все-таки,

между прочим пусть я и обесточен ты вся,

до ресниц и точек причина того, что я

жив