последняя весна нашей юности

— с человеком, которого любишь, бег ощущается полетом.

Lissom, Julien Marchal, Lowswimmer — Your Name

Чонгук сильно стискивает руку Хару в своей. Верхние пуговицы рубашки расстегнулись, на взмокшей шее видны венки. Челюсти сжаты от ноющей боли. Хару успевает любоваться им набегу. Прописанная Чимином неделя постельного режима подошла к концу, и теперь Чонгук снова в строю… или, точнее, в гонке. И набегу он не прекращает думать о том, как бы её уже поскорее закончить. Ведь все это так глупо… Плюс, рана от пули всё ещё болит. И неудивительно, если снова закровоточит, хотя швы почти затянулись. Единственным выходом из этой ситуации Чонгук видит в отправке Тэхёна на больничную койку. Чимин, кстати, был близок к тому. Но такой вариант Хару навряд ли одобрит. Он обещал её не ввязываться в драки. Поэтому остаётся злиться. Злиться и бежать, крепко держа её руку. Хару говорила, что у Тэхёна астма? Про себя Чонгук отсчитывает минуты до его очередного приступа. Пусть поскорее загнётся. Помрет? И славно. Ведь у самого дыхание спирает от боли в теле. Впрочем, астма не заставляет себя долго ждать, враг отстает. Чонгук тянет Хару в пролесок, прочь с путей. Там, они скроются в зелени деревьев и подождут Чимина. Затылок касается сухой коры, над макушкой танцуют зеленые листья. На этом месте все трое обычно встречаются. Чимин много курит, они обсуждают день, иногда Хару делает фото на свою пленочную камеру. Но сейчас Чимин порядком задерживается. Чонгук пытается отдышаться, нашаривая в кармане брюк заветный оранжевую баночку. Почти пустую. На дне всего пара пилюль. Благодаря очередному ранению, доктор с военной базы, явно недовольный, продлил ему препарат. Это было неделю назад. И за неделю, баночка, рассчитанная на месяц, ушла слишком быстро. Неужели было так больно, Чонгук? Вспотевший ни то от бега, ни то от внутренней боли, он закидывает таблетку на язык, пока Хару изучает землю, упершись руками в колени и пытаясь восстановить дыхание. Легчает. Что делать о том, когда таблетки закончатся, Чонгук думать не хочет. — Он когда-нибудь прекратит? — Чонгук поднимает глаза к голубому небу. Его пересекают ласточки. Хару хорошо знает Тэхёна. Он слишком упертый, чтобы отступать. Скорее умрет от приступа астмы, чем бросит свою больную идею. — Я не знаю… — Хару не знает, что ещё ей сделать, чтобы порвать эту прочную нить, соединяющую её с худшим врагом. Она перепробовала почти все: мольбы, уговоры, угрозы, пистолет, разговоры по душам… его не брало ничего. От своей бесполезности Хару становится мерзко, и она хочет поскорее сменить тему, — Давай пока ждем Чимина, подумаем, что сделаем на ужин? И они начинают перебирать все возможные варианты того, что можно приготовить из оставшихся запасов. Мечтают о сырном рамене, представляют запах пульгоги ну или на край конец упоминают пибимпаб. А потом от скуки Чонгук достает из рюкзака канцелярский нож, принимаясь ковырять кору ближайшего дереве. — Ты что там такое делаешь? Что написал? — Хару заглядывает ему за плечо, но тот дурачится и до последнего не дает ей посмотреть. А когда сдается, то на выдохе признает, — Твое имя. На стволе дерево и правдо накорябано «Кан Хару». — Дай мне нож. — Тут же просит она. — Я добавлю рядом твое.

***

Plested — Habits

От гулких шагов по алюминиевому покрытию пола отскакивает эхо. Поезда оказались отличным укрытием от посторонних глаз. Хоть какая-то радость в дурацкой идее Тэхёна. Джин-хен и вовсе от этого всего открестился. Занимается своими делами, и счастливый. А Юнги должен зачем-то бегать, пыхтеть, напрягать суставы… и если бы не этот рыжий… Юнги хватает рукав полосатого свитера, и тянет его владельца назад. — Далеко собрался? — Пытается звучать серьезно, как и всегда, впрочем. Но в чужих глазах тут же вспыхивают искры, а пухлые губы тянутся в улыбке. Чимин и правда бежал дольше, чем нужно было. Но ничего с собой не мог поделать. Оказалось, что ему очень нравится выводить из себя Мин Юнги. — Что, так сильно соскучился? — Он делает шаг вперед, тут же ощущая шершавые ладони под свитером. Они жадно оглаживают поясницу, пальцы пересчитывают выступающие ребра. Губы Мин Юнги уже в опасной близости от его собственных, но Чимин уворачивается. — Сначала ответь. — Даже если и так… то что тебе даст этот ответ? — Юнги не особо любит болтать с рыжим. Они нашли общий язык и без слов. И Мин Юнги оценил этот язык. — Польсти моему эго хоть разок. — Чимин извивается в чужих руках, чувствуя, как его прижимают к себе, напрягаясь и ощущая напряжение в паху. Он загорается как спичка, попадая в руки этого странного, грубоватого парня с сумасшедшим цветом волос. — Не хочу думать, что это все только потому что сосу классно. Чимин уже через такое проходил. А эта брошенная его первой любовью фраза слишком хорошо въелась в мозг. Вот так просто и непосредственно: «я с тобой, потому что сосешь классно». И с тех пор эта фраза его не покидала. Ножом застряла в спине. Знал ли Чимин о том, что попал прямо в цель? Сосет он и правда классно, как думает Юнги. Что ещё его привлекает в рыжем пареньке? Дурацкий свитер с длинными рукавами? Явно нет. Голубая кожанка в нашивках? Симпатичная. Пусанский диалект? Звучит забавно, конечно, но не более того. Мин Юнги от него не без ума. И сердце в его присутствии не колотится, как бешеное. Как колотилось… с кем-то другим. Нет. Ничего необычного не происходит. Пак Чимин совсем не волнует Мин Юнги в других смыслах, кроме как удовлетворения собственных потребностей. Низко и по-скотски? Да. Но Юнги слишком хорошо знает себя, чтобы для него это было сюрпризом. Вот только… Смотреть в огромные глаза, затянутые поволокой желания, сложно. Потому что в них помимо животного желания плещется что-то такое… от чего даже такой скотине как Мин Юнги становится совестно. Там одиночество, там тоска, там нужда, дикое желание хоть кому-то быть нужным… быть любимым. Но Юнги нужен совсем другой человек. Как ни крути. Только сказать об этом язык не поворачивается. Юнги проще заткнуть его болтливый рот и усмирить непокорный язык своим. Да, Юнги однозначно проще заняться делом и ни о чем не думать. Не беспокоиться. О чужих сердцах, чувствах и надеждах. Плевать он на них хотел. О том, что прямо сейчас трещит чье-то чужое, а вместе с ним и чувства и надежды, Юнги и не догадывается. А человек этот, третий, стоит поодаль вагона товарного поезда и через открытые двери видит, как влажный язык блуждает по жилистой шее, как закатываются от удовольствия чужие глаза, как руки исследуют чужое тело, как не так давно исследовали его собственное. И имя этого третьего — Чон Хосок. Это Юнги поймёт, когда его кроссовок растопчет клубничный чупа-чупс (один из десятка), который, вероятно, несли для него. В лице изменится, телом похолодает. На обеспокоенное «с тобой что?» от Чимина лишь качнет головой, а потом и вовсе удалится быстрым шагом вне себя от странных переживаний. Оставив недоумевающего Чимина одного. — Вечером увидимся? — Только и успеет спросить тот, понурив плечи. — Ага. — Отмахнется Юнги.

***

В горле першит, а в глазах темнеет. Три, два, один… грудь стискивает от боли. Да такой, что Тэхёну приходится вцепиться в хлопковую рубашку. Брызги лекарства, всасываясь в стенки трахеи, спустя время снимают боль. Но головокружение проходит гораздо дольше. Здоровье у Тэхёна в последнее время ни к чёрту. Организм измотан и вопит «перекати меня изводить!». Но разве он слушает? Тэхён прекратить не может. Не знает, как остановиться. И не знает, кого этими салками хочет наказать: Кан Хару… или себя? Упустил. Снова. В этих играх победит не Кан Хару, а чертова астма. Тэхён позволяет себе мгновение самобичевания. Ненавидит свое тело и слабое здоровье. Себя. Такого… бракованного. Неспособного быть как его сверстники. Нормальным. Придя в себя, он плетется обратно вдоль вагонов. Не поймал Кан Хару, так хоть посмотрит, как Юнги измывается над новеньким. Хоть какое-то веселье за целый день. Вместо этого наблюдает престранную картину. Даже замирает за ржавым вагоном, не выдавая своего присутствия, чтобы не спугнуть. В поле зрения безошибочно Чон Хосок. Некогда самый яркий человек во всей вселенной сейчас выглядит нескончаемо грустным: уголки губ падают вниз, руки по швам, из ладоней что-то сыпется на землю. Он стоит так буквально пару минут, качается, будто не знает, куда себя деть, а затем, шаг за шагом отдаляется. Срывается на бег, как нашкодивший котенок. Из вагона, напротив которого он стоял, позже выходят двое: Юнги и рыжий. Оба взъерошенные и помятые… не от драки. Тэхен бы сразу понял: оба целы и невредимы, на лицах ни царапинки. Кроме того, Юнги вполне мирно кивает рыжему… и уходит. Будто они старые знакомые. И всё вдруг становится на свои места. — Хули застыл? — Его рука тяжело ударяет по костлявому плечу. Чимин даже не слышал шагов, дернулся всем телом, вызвав лишь смех. Тэхена и правда веселит его испуг. Хоть и вызван он скорее неожиданностью, нежели чем его присутсвием. И испуг этот быстро проходит. Бесконечная тоска в глазах быстро сменяется… неприязнью. Тэхен её отчетливо видит во многих и многих глазах. Ведь много кто смотрел на него именно так. Чимин прытко сбрасывает его руку со своего плеча и шарахается назад. — Вали нахуй. — Сплевывает он, злобно рыча, и не торопясь, уходит. — Но валишь-то всё-таки ты. — Хмыкает себе под нос Тэхён, когда тот отходит. Кажется, Юнги-хен рыжего не слабо обидел. Интересная складывается картинка. Тэхён пытается догнать Юнги быстрым шагом, но это не самая лучшая идея после астматического приступа. Боль в легких не дает идти в темпе. — Есть ли смысл спрашивать, что это было? — Запыхавшись, спрашивает он, когда сокращает расстояние между ними настолько, чтобы Юнги мог слышать. — Неа. — Юнги прячет руки в карманы драных джинс. Он осматривает скрючившегося друга. По его лбу ручьем бежит пот, а дыхание становится поверхностным. — Ты бы заглянул в больницу, бро. Давно там не был. Да и в последнее время выглядишь хреновей, чем обычно. — Всё в порядке… — Откашливается Тэхён, изо всех сил стараясь подавить очередной приступ. Впрыскивает лекарство из ингалятора. На дне бутылька мало что осталось. Даже этот брызг был неполноценным. — Если честно, я задаюсь таким же вопросом каждый раз, когда ты контактируешь с девчонкой Кан. Тэхен понимает, о чем толкует старший: то, что происходит между ним и Хару — странно, извращенно и непонятно многим. Даже самому Тэхёну порой непонятно. — У тебя свои тараканы в башке, у меня свои. И мне нравится, когда они не пересекаются. — Отрезает Юнги. Он гневно вздыхает, говорить сейчас — последнее, что он хочет. — Я-ясненько… — Весело хмыкает Тэхён, хоть и дышит все ещё тяжело. Он, в принципе, и так все видел. — Одно только непонятно: Хосок — вполне ожидаемо. Противоположности притягиваются и прочая чушь… Но этот рыжий… Не думал, что такие в твоем вкусе. — Кто сказал, что он в моем вкусе? И какие это «такие»? — Что-то мне подсказывает, что вы явно не морды друг другу чистили в том вагоне. Отсюда и вывод, что рыжий явно в твоем вкусе. Неужели он затмил Чон Хосока? Неужели ты так быстро сдался? — Хосок… он не для меня, понимаешь? Он из интеллигентной семьи, умный, отличник, у него по всем предметам пятерки, прикинь? Он начитанный. Собирается поступать на филфак. Он где-то высоко. У него все будущее впереди. А я… я рожден ползать, и как он, не взлечу. Как говорит Джин-хен, таким летать вообще не суждено. А рыжий… он же почти беспризорник. Родителей нет. Валандается как может. И в чем-то мы, может, похожи. Ему тоже на все плевать. — Юнги ускоряет шаг, будто хочет сбежать от младшего. Все эти разговоры его нервируют. Он совсем забывает про его астму и то, что Тэхёну и так из-за неё приходится тяжко. Тот снова начинает кашлять, и Юнги тут же сбавляет шаг, — Ты бы это… сходил в больницу… Джин тебе даст по шее. — Интересно, чем там хён занят, кстати… — Откашлявшись, задумывается Тэхён.

***

Lissom — Hundreds

В закусочной под названием «Закусочная», на самом отшибе Чхондона, как всегда расцветает специфический аромат морепродуктов. Джин к нему настолько привык, что нос его даже почти не чувствует. А вот к тому, что в месте как этом, за излюбленным столиком, обложившись учебниками, сидит ангел, он все никак не привыкнет. Наблюдает за ней через пар, варящейся в большой кастрюле лапши. Смотрит, как прямые брови хмурятся, когда она пытается решить очередную задачку по алгебре, как трепещут ресницы, как она поправляет выкрашенные в русый пряди волос своей маленькой ручкой. Среди дешевого пластика и палаточного тента, среди китайских фонариков, среди запаха морепродуктов и грязных тарелок, сидит настоящий ангел. А все потому что тут он — Джин. И Джин к этому никогда не привыкнет. Ли Ынрён всегда была красивой девочкой. И слыла за свою красоту сначала на весь приют, потом школу, затем Чхондон. Джин знал, что на неё заглядывались даже взрослые мужчины, всякий раз когда она проходила мимо в своей школьной юбке. Джин не раз наблюдал, как их взгляды скользили по туфлям и чулкам, вверх до кромки ткани. Всякий такой раз Джин хотел избить их до полусмерти, чтобы даже голова не поворачивалась в её сторону. По приюту ползли грязные сплетни, может, конечно, и не безосновательные, но в большинстве своём приписанные лишь от зависти. Джин умел заткнуть рты всем злословникам. Это скорее была расплата за красоту, которой одарена Ынрён. Давно ли он следовал за ней от школы до приюта? Давно ли душил дурные сплетни за её спиной? Давно ли оберегал издалека? Давно. Очень давно. С того самого дня, как будучи четырнадцатилетним подростком, оказался в чхондонском приюте и увидел ангела среди разрисованных и треснувших стен, казенных простыней, сколотой посуды, посреди настоящего хаоса. Даже будучи совсем ещё девочкой, Ынрён светилась так ярко, что смотреть на неё было больно — подобно тому, чтобы смотреть на солнце. Джин понимал, что такой как ей, там было не место. Её хотелось вырвать оттуда и увести в лучший мир. Но Джин был слишком неуклюжим и неуверенным пацаном, чтобы даже завязать с ней разговор. Над таким, как он, она бы только громко посмеялась. Такой как он, рожден ползать, а не летать возле солнца. Она притягивала к себе толпы не только подружек, но и мальчишек, подобно светилу, притягивающему планеты. Джину казалось, что стоит ему только попасть в её поле зрения, и если взгляд её окажется немилостив и хоть с каплей презрения, он под ним сгорит. Джин знал, что это в её власти. Он таких мальчишек уже видел — поникших и растоптанных девичьей заносчивостью и высокомерием. И в их рядах быть он точно не желал. Он просто молча дал себе слово оберегать её. Он был одним из самых старших ребят, оказавшихся в этом приюте. Он стал негласным лидером, но не все не потому что был старшим. Он научился молчать там где нужно, говорить ровно то, что нужно, воспитатели относились к нему на равных, ведь он всегда был вежлив и услужлив с ними. Он мог найти общий язык даже с самыми отмороженными воспитанниками. Он легко заводил друзей и умел договариваться. А ещё обладал приятной внешностью и манерами. И в один день за его спиной даже начали шептать о том, что он выходец из богатенькой семьи. По крайней мере, это то, что слышали двое его самых приближенных друзей — Юнги и Тэхён. Но они лишь хохотали, прекрасно зная, что Джин — сын обычного рыбака-пьянчуги. Но за все эти годы, что Сокджин усердно и кропотливо работал над своей репутацией и положением в той среде, в которой был вынужден существовать. Он с жадностью поглощал фильмы, читал книжки, прилежно учился. Он хотел стать лучше. Хотел быть достойным её. Но так и не осмелился лишь на один-единственный маленький шаг — подступиться к Ли Ынрён. Ведь он всё ещё ползал, а не летал. Она выросла и стала ещё красивее. Она отшивала парней только так, щелкала их как семечки, а те, обидевшись, рассказывали басни во всех красках и не упуская яркие детали о том, как им удалось поиметь первую красавицу Чхондона. Были ли эти слухи правдивы? Вряд ли, что хотя бы треть их была правдой. Джин был уверен, что ничто из рассказов не было правдой. Пока возле неё не начал околачиваться… к его собственному удивлению, его же друг — Мин Юнги. Черт знает, что такого парня, как он, с его неординарными вкусами, могло привести к Ли Ынрён. Что такую, как она, заставило позволить ему быть рядом. Почти невозможный симбиоз, в который сложно было поверить. Не то, что бы Джин имел что-то против собственного друга. Но расклад был таков: Юнги — человек грубый, не следящий за языком, кочующий из непоколебимого спокойствия во вспышки гнева, с налетами хандры. Такого человека было сложно удержать в стабильном состоянии, а находиться рядом — порой невозможно. Юнги весь и сплошь был в сколах, а Джин однажды возомнил себя тем, кто сможет его починить и склеить. А когда тот пошёл к Ынрён, Джин не сколько впал в ревность, сколько в страх того, что его ангел об эти сколы порежется. И пострадает. «Почему она выбрала тебя?» — Однажды, не вытерпев, спросил Джин. Он знал, что Мин его в ту же секунду расколет, как орех, но сил сдерживаться больше не было. Джин сгорал всякий раз, когда Юнги не объявлялся ночью, и с огромной вероятностью терялся в её простынях. Юнги тогда лишь как-то загадочно ухмыльнулся. В глазах мелькнуло понимание. Но он все равно предпочел пырнуть, не ножом, так словом, — «Потому что ты не трахался со мной». — вот и весь ответ. Джин тогда не разбился на части, хотя думал, что близок к этому. Нет. Он стойко принял удар… и что-то в своей голове поменял. Возможно, Ынрён — не так уж невинна и свята. Возможно, это всего лишь образ. Но Джин сам его выстроил и выбирал верить в него. Верность себе и своему выбору — вот, что отличало его почти от всех в этом месте. Не отказался от непоколебимой веры в Ли Ынрён Джин, и когда место Юнги сменил Тэхён. Научился закрывать глаза на исчезновения уже младшего. На фиолетовые засосы на фарфоровой девичьей шее. На красные следы на тонких запястьях. На растрепанные волосы после перемен и смятую юбку, которая всегда была идеально выглаженной. Джин научился пропускать всё это мимо себя. Джин научился отсчитывать мгновения до того, пока младший наиграется и пока ему надоест обманывать самого себя. Тэхён частенько таким увлекался — дурачил самого себя, отвлекал спутанные мысли и переключал внимание с одного объекта на другой, когда мозги кипели. Джин знал, что Ли Ынрён никогда не заменит Тэхёну Кан Хару. И тогда он научился терпеливо ждать. Пока однажды не услышал торопливый стук в дверь их спальни часов в пять утра. У них тут никто никогда не стучит, даже воспитатели. Тот стук быстро согнал весь сон с юноши, сподвиг подняться и открыть дверь меньше, чем за секунду. Он будто знал, что там будет она. Чувствовал. С тех самых пор, как Тэхён вонзил в его ангела свои когти, Джин сросся с постоянным дурными предчувствием и тревогой. Ждал беды. А потом она и правда постучала в его двери. Заплаканная, растрепанная, искалеченная. В синяках и отметинах. Теплая и всё ещё влажная от пота. Джин никогда ещё не видел своего безупречного ангела таким изувеченным. Пострадало не тело, а душа. И это было видно по глазам. Он никогда ещё не видел столько боли и немого крика в глазах. Сгреб её в объятия и крепко сжал. Внутри сгорал от стыда и презрения к самому себе. Понял, что полный дурак, раз все эти года боялся непонятно чего, шарахался от неё, оставался в стороне, когда мог уберечь и защитить от всего плохого в этой жизни. Увести её в лучший мир. Дурак. Только дураку все равно свезло. Он смог вырвать её навсегда из рук всех тех, кто не был достоин её касаться, смог залечить её раны, исцелить, склеить. Младших выправить не удалось, а её — получалось так легко и беззаботно. Ли Ынрён не возражала. Её и самой нравилось быть рядом. Её нравилось, что рядом кто-то сильный. Что кто-то впервые заботился, а не хотел просто воспользоваться. Ли Ынрён и не подозревала, что так можно. Что с ней так можно. Что она в чьих-то глазах не просто красивая кукла, а живой человек, с переживаниями, страхами, запросами и капризами. Сокджин умел её слушать, молчать когда нужно и говорить, что нужно. Он знал, как её рассмешить и как прогнать кошмары. Как дать надежду и где коснуться так, чтобы по спине пробежали мурашки. Сокджин приблизился так невыносимо близко, а она позволила ему коснуться… не тела, а души. И эти касания умели исцелять. Сокджин возмужал из неказистого долговязого подростка и превратился… в молодого мужчину. За которым Ли Ынрён была готова последовать куда-угодно. Безумие, но их души наконец-то встретились и отыскали что-то светлое, чистое и незапятнанное, в казалось бы, пропащем месте. И Ким Сокджин пообещал себе больше ни на шаг не отходить от своего ангела. Вот и сейчас девушка сидит во всей этой дешевизне и запахе рыбы, казалось бы, не испытывая никакого дискомфорта, но под его взглядом, и соответственно, защитой. Совсем не для этого места и не для этого мира. Но с ним. Сокджин ставит тарелку с дымящейся лапшой перед ней, заправляет за ушко выбившиеся прядки, бросает взгляд в тетрадку. — Икс равен пяти. — Говорит он, быстро решив уравнение в уме. Ынрён старательно стирает карандашом начерканный ответ и исправляет ошибку. Щурится на солнышке, и на носу даже видны мелкие веснушки. Сокджин их обожал, ведь те были как редкие звезды в ночном небе. — И зачем ты только такой умный?! — Ворчит она и тут же смеётся, прикрывая рот ладошкой. Дурацкая привычка, только потому что кто-то однажды в детстве ляпнул, что у неё зубы кривые. Хотя они такими не были. Джин искренне ненавидел того придурка, который умудрился это сказать. Её улыбку он тоже любил. — Я ещё и красивый. — Хмыкает он, подпирая подбородок ладонью. Не стесняясь, любуется ей. Теперь-то можно. Теперь не исподтишка, ведь она позволяет. — Ешь, а то остынет. Ему приходится забрать учебник из её рук, заменив тарелкой. Глаз затем цепляет какое-то мельтешение за окнами из морозостойкой пленки. Цветные пятна, мелкие силуэты, хищные улыбки. Дверь отворяется, колокольчики, подвешенные над ней, звенят. В помещение проскальзывает майский ветер, двигая потоки воздуха, разгоняя запах креветок и мидий. На пороге слишком знакомые лица. У Джина феноменальная память на лица и бесчисленное множество социальных контактов. Он без труда выуживает из памяти имена посетителей. Хан Джисон и Бан Чан, который скорее известен как Кристофер. Старшие из своры Намджуна. На куча браслетов и что-то типа кастета, в руке другого бита с гвоздями. Где-то он уже её видел. Они криво ухмыляются, как два отражения друг друга, и гремя цепями джинс, проходят в закусочную. — Пожрать не найдется? — Тут же спрашивает Джисон, встречаясь с изучающими глазами Джина. На нём фартук. Несложно предположить, что он тут за главного. Хотя, Джин больше, чем уверен, что шавки Намджуна и так знают, где он обитает и вертится. И забрели сюда вовсе не случайно, и вовсе не пожрать. — Биту придется оставить снаружи. — Бесстрастно и ровно говорит Джин. Он даже не дернулся, лишь развернулся вполоборота. А вот Ынрён напряглась. Напугалась диковатого вида двух оборванцев? — Это вряд ли. — Басит Бан Чан. Он злобно таращится на Джина, сжимает биту покрепче, и все уже знают, что сейчас будет. — Намджун просил передать привет. В следующий миг, самодельное оружие сбивает пару китайских фонарей с потолка, сметает пустые тарелки со столов. Джисон не отстаёт от товарища, переворачивая столы, сметая гравюры, которые повешал на стены старик-хозяин, стулья врезаются в стены, оставляя в хлипком гипсокартоне трещины. Закусочная наполняется страшными звуками: скрежет мебели, разлетающиеся осколки посуды, лупящая все поверхности бита. Ынрён вздрагивает и втягивает шею в плечи. Сокджин даже не дергается. Лишь крепко сжимает маленькую ладошку под столом. Он не собирается останавливать этих хулиганов, зная, что преимущество будет не на его стороне. Намджун отправил к нему самых диких своих подопечных. На таких одна управа — Мин Юнги. Его сейчас тут, к сожалению, нет. Остается позволить им дойти до конца. Когда закусочная напоминает руины, Кристофер и Джисон, довольные собой, улыбаются во все зубы. — Он тебя уже заждался. Не затягивай момент встречи. — Бросает на прощание Крис. — Подружка у тебя, кстати, симпотная. Познакомишь? — Интересуется Джисон. Хищно облизывается и нагло раздевается Ынрён глазами. Джин лишь за это готов раскрошить его челюсть о первую не перевёрнутую поверхность. Но сдерживается. Сжимает крепче девичью руку, обещая, что всё будет хорошо. И только когда оба исчезают из закусочной, Джин облегченно выдыхает, устало прикрыв глаза. Он знал, что так будет. Был готов к подобному. Это его проклятье — все время предугадывать худшее, но быть не в силах это худшее остановить. — Прости, что ты это всё застала. — Сглатывая, говорит он. — Что им от тебя нужно? Кто такой Намджун? — Губы дрожат и голос тоже. Ынрён смотрит на него огромными глазами, не веря, что у такого как Джин, могут быть какие-то проблемы. — Никто. Тебе об этом знать не нужно. — Джин категоричен. — Но… они… я просто переживаю за тебя. — Ынрён взглядом обводит закусочную. Точнее то, что от неё осталось. Руки похолодели, тело онемело. — Не стоит, мой ангел. Я разберусь. Джин хочет дать ей твердую уверенность. Обещать лучший мир. И лучшую жизнь. Но пока не выходит. Лучшее, что он может сделать — начать все приводить в порядок. Переворачивать столы на четыре ножки, поднимать стулья, подбирать осколки. Ынрён уже успела поднять сбитые фонари, поправить картинки на стенах и тоже собирает разбитую посуду. Это меньшее, чем она может отплатить за его доброту — помочь вернуть хотя бы визуальную целостность того, что сегодня было сломано и разбито. В конце концов, он склеил её разбитую душу. А это, граничит с чем-то почти невозможным. Собрать осколки посуды — по сравнению с этим пустяки.

***

Ludovico Einaudi — Devenire

Тэхён плывущим взглядом скользит по унылым стенам больницы. Больницы он с детства терпеть не может: осыпающаяся штукатурка, желтоватый цвет стен, от которого разве только блевать тянет, запах антибиотиков, белые халаты… Все это не хило так давит на мозги. К несчастью, стены этой больницы уцелели. Все врачи на своих местах. И плановый приём у терапевта никто не отменял. К сожалению. Он шаркает по ободранному линолеуму ногами, совсем не испытывая желания туда идти. Хотя и понимает прекрасно, что доктор его по голове не погладит, учитывая то, что состояние его здоровья резко пошатнулось. Без всякого желания он стучит в дверь, побелённую, кажется, сотню лет назад. Он у доктора Вона по традиции последний пациент, маловероятно, что кабинете кто-то кроме него есть, в коридоре пусто. Но какое-никакое приличие все равно стоит соблюдать. Если оно вообще у Тэхёна есть. Дождавшись дежурного «входите», юноша толкает скрипучую дверь. Она будто отчитывает за долгое отсутствие. Доктор Вон как всегда копается в своих бумажках, даже не глядя на вошедшего. Очки-половинки поблёскивают на кончике носа, ручка, которую Тэхен заприметил ещё давно (видно что дорогая, подарочная) быстро парит над бумагой. Внутри оживает такое странное слабое чувство, как когда приходишь в хорошо знакомое место. Наверное, то же самое испытывают люди, когда приходят домой. Ведь кабинет этот Тэхену стал уже почти родным. И почему-то даже роднее и приятнее, чем стены затхлого приюта. Доктор дописывает пару строк, и наконец, оглядывает посетителя снизу вверх. Указывает на стул, приглашая присесть. — Ты настолько давно у меня не был, что кажется, будто вымахал на целую голову. — Не преувеличивайте. Всего-то полгода прошло. Приём начинается вполне себе рутинно. Все как всегда: сначала прослушивают изношенные лёгкие стареньким стетоскопом, проводят измерения роста и веса, объема грудной клетки, фиксируются общие данные по самочувствию и вносятся в компьютер. Потом начинается самое интересное: спирография. Это когда нос закрывают специальной прищепкой, а в рот помещают специальную трубку, в которую нужно дышать и выдыхать в определённом темпе с обязательно прямой спиной и шеей. Трубка подключена к компьютеру, который получает все необходимые данные об исправности (или, в случае Тэхена, НЕисправности) дыхательных путей. Далее по плану ответы на стандартные вопросы: С какой частотой случаются приступы? Когда был последний? Замечались случаи приступов в ночное время суток? Сколько раз в неделю используются КДБА? Замечались ли случаи нарушения повседневной активности в результате приступов? Вопросы эти звучат монотонно, и ответы у Тэхена вполне будничные, несмотря на возросшие с последнего раза показатели и разницу в частоте. Доктор делает паузу после каждой записи в медицинской карте, глядит неодобрительно исподлобья, и оба понимают: ситуация — полная лажа. После всех этих манипуляций и процедур, доктор подытоживает, — — Что ж, Тэхен. Ты здорово усугубил своё положение. — Будто все знает. Знает о салках, знает о бесконечном куреве, и том, как Тэхен убивает себя у импровизированной боксёрской груши, установленной в норе. Только совестно от этого Тэхену не становится. Ни капли. — Я закажу новый препарат из столицы. Помощнее, и может, тогда нам удастся сбавить частоту приступов. Ничего не обещаю, но может, получится поднять старые связи… Тэхен и сам понимает, что все складывается крайне плачевно: тот препарат, что он регулярно впрыскивает в лёгкие, и так довольно сильный. Самый сильный из всех, что были раньше. И если ему требуется более мощная ингаляционная терапия, это говорит лишь об одном — Болезнь прогрессирует. — … Хоть это меня и не радует. Скорее страшит. Повышение дозы КДБА чревато побочной нагрузкой на сердце. Ты ведь и сам прекрасно понимаешь. — Док пытается воззвать к забытой совести, оглашая и без того известный факт. — Понимаю. — Кивает Тэхен. — Не хотелось бы напрягать твоё молодое сердце. А оно у Тэхёна вообще есть? — Я позвоню, когда ингаляторы прибудут. А пока давай придерживаться следующей дозировки того, что ты используешь сейчас, — Док, как и все доктора, нечитаемым почерком прописывает цифры на отрывном маленьком листочке. Собирает все принесённые Тэхеном бумаги в кипу и, кажется, готов завершить приём. Но Тэхена это категорически не устраивает. Он здесь совсем не ради новых лекарств. — А как же документы, доктор Вон? — Тэхен и с места не думает двигаться, замирает на стуле статуей. Он без нужной ему подписи и с места не сдвинется. — Вы, должно быть, не заметили. Длинные пальцы осторожно, но явно настойчиво пододвигают крафтовый пакет с бумажками из военкомата обратно. На что доктор лишь снисходительно улыбается. Он накрывает пакет морщинистыми руками и немного помолчав, начинает говорить, — — Когда-нибудь из наглого оголтелого сорванца ты превратишься в достойного молодого человека. Тэхен позволяет себе дерзость в виде ядовито-ироничной улыбки и отрицательного кивка головой из стороны в сторону. Ну смешно же. Он и «достойный молодой человек» — понятия настолько друг от друга далекие, точно земля и гребанный Плутон. — Не ёрничай. Я это вижу. Даже если ты сам в это не веришь и думаешь, что я, старый маразматик, несу чушь. Но я-то это вижу, Тэхен. — Доктор глядит на юношу из-под очков-половинок, съехавших на кончик носа, пытается заглянуть в самое нутро, да только куда ему… Тэхен и сам порой внутрь себя заглянуть не может. Там беспроглядная тьма, черт ногу сломит. — Ты начитан. Это сразу слышно по тому, как ты говоришь. — Доктор начинает перечислять, — Образован, судя по тому как часто ходишь на дополнительные занятия после уроков. Я-то из этого окна все-все вижу. Вон, школа ваша как на ладони. И вокзал рядышком… А видок из докторского кабинета и правда неплохой: там, за его плечами зелень деревьев, железные пути тянутся, а если пройти скажем, в правый угол кабинета, то и уцелевшую школу увидеть можно. Не мудрено, что старик коротает время без пациентов, глядя на эту панораму. Тэхен пытается сосредоточится на сером кусочке неба со стальным отливом, откидываясь на спинку не сказать что, самого удобного металлического стула в дырочку. Отгородиться от той чуши, что несёт старик, ну или по крайней мере, сделать вид, что не заинтересован. — Собираешься поступать? Хорошо бы в Сеульский… подальше от этого захолустья. Но пропускать мимо ушей докторские реплики получается хреново: на лице вновь появляется саркастичная ухмылка. И почему только взрослые думают, что знают, как будет лучше? А что если это захолустье ему искренне нравится? — Говорю ж тебе, не ёрничай. Тебя ждёт хорошее будущее, Тэхен. По некоторым молодым людям сразу видно. Позволь мне чуть отступить от врачебной этики и дать тебе совет. Большинству Чхондонской шпаны предназначено проститься с жизнью на фронте. Это, конечно, печально. Но есть среди неё и такие исключительные единицы, как ты. Не упусти этот шанс. Вот так незадача: Тэхен себя никогда к таким единицам не относил. Да, баллы по предметам выше. Да, он может цитировать заумные книжки по памяти. Да, знает до тучи много чего. Но исключительным себя никогда не считал. Возможно, потому что детдомовцы себя в принципе такими не считают. Они с детства — брошенные котята, оказавшиеся в одной коробке. А в коробке этой исключений нет — все одинаково никому ненужные. Вот Джин ещё мог бы стать исключением из правил: у него баллы по предметам даже выше, чем у Тэхена. Да и мыслит он совсем по-другому. У Джин-хена ещё, возможно, будет шанс. Но у Ким Тэхена точно нет. Ведь Ким Тэхен никакой не исключительный. Он обычный. — Позвольте узнать, что же вас заставило думать, что я как-то отличаюсь от шпаны, которой суждено, вы имели в виду, сдохнуть на фронте, доктор? — Без какой-либо тени стыда вопрошает юноша. — Я это понял, как только ты появился на пороге моего кабинета четыре года назад, мальчик мой. — Доктор сохраняет невозмутимое спокойствие. И говорит так мягко и тихо, будто делится со своим пациентом особо важным секретом, — С тех самых пор, как ты процитировал мне свою медицинскую книжку, подробно пересказал всю историю болезни, не упуская ни одного медицинского термина, и перечислил каждый препарат, что когда-либо принимал… на латыни. — Не путайте простую осведомлённость о собственном недуге с исключительными особенностями. — Пресно говорит Тэхен. — Не каждый четырнадцатилетний мальчик настолько детально и прекрасно разбирается в собственном анамнезе. Одно дело — зазубрить и повторить, другое дело — разобраться и понять, что всё это значит. На моей практике, ещё никто этого не делал. — Доктор глядит из-за стёкол очков. — Особенно в четырнадцать лет. Ещё немного и дыру в нем пробуравит своим многозначительными взглядом. Доктор берет принесённый Тэхеном пакет документов и постукивает им по столу, — Лекарства перестают помогать. От ингалятора уже не так много толку, да? Вдыхать тяжелее, даже без приступов и в состоянии покоя, я прав? А на фоне частого использования лекарств и сердце начало болеть? Тахикардия уже началась? Тэхен молчит. Конечно, чертов доктор прав. — Вскоре ты не сможешь дышать совсем. И это не болезнь сделает. Ты сам себя добьёшь. И тогда, что бы ты ни выбрал: будь то армия, или блестящее будущее в университете, тебе ни то, ни другое не светит. Понимаешь ты меня? Новые легкие мы тут не достанем. Только если кто-то добровольно их не пожертвует. Про себя Тэхён усмехается. Думает, одно в случае чего, попросить у Джина, другое у Юнги. Так и выживет. — Просто подпишите уже чёртовы бумаги, док. — Грубо. И необдуманно. Но торчать тут на неудобном металлическом стуле и вдыхать запах препаратов и хлорки — дело не из приятных. Хочется поскорее убраться. И желательно с подписанными бумагами для военкомата с отметкой «Годен». — Подумай, Тэхен. Хорошенько подумай. — Мужчина выпускает из ладоней листы, и этот маленький жест свидетельствует о том, что ничего он подписывать не будет. — Не упускай свой шанс на будущее и шанс выбраться из этого… Доктор хочет сказать «дерьма», но по всей видимости, этика не позволяет. Зато Тэхен себе позволяет ещё одну дерзость, — — Позвольте вам напомнить о существовании ранее упомянутой врачебной этики. Не припомню, чтобы ваши медицинские моральные устои позволяли докторам вмешиваться в частную жизнь и распоряжаться чужим будущим. Просто поставьте чёртову печать, подпись или что там у вас, и я пойду. — Нет, Тэхен. — Доктор говорит мягко. Но в то же время непреклонно. Между ними повисает тишина. — Нет? — Тэхен ее вскоре нарушает, так же спокойно вторит докторскому отказу. — По какой причине? — Давай-ка ещё раз пробежимся по твоей анкетке, Тэхен. — Доктор выуживает из своей кипы бумаг только что заполненный лист с ответами своего пациента. Мы только что это обсуждали, но давай-ка ещё раз? Дотошность доктора порождает тяжёлый вздох со стула напротив. — Как часто происходят приступы? — Почти каждый день. — Почти? — Во второй раз док не упускает возможности прицепиться к словам. — Каждый. — Признаётся Тэхен. Врать бессмысленно. Обследование и так всё выдало в только понятных доктору графиках и схемах. — Ночные приступы? — Пару раз в неделю. — О том, что они происходят гораздо чаще Тэхён молчит. Сегодня он, например, проснулся посреди ночи с ингалятором воткнутым в рот — спасибо Джину. — Ингалятор? — Каждый день. Тэхен выдерживает тяжёлый и укоризненный взгляд, но тут же решает сознаться, — — Несколько раз в день. — Нарушения повседневной активности? — Присутствуют. Факты не на стороне Тэхена. И доктор выносит вердикт, — — «Тяжелая персистирующая бронхиальная астма» для тебя является достаточно весомой причиной? Доктор немного молчит. Дает время осмыслить, а потом встает со стула и проходит к окну. Задумавшись, продолжает, — — Потому что по всем медицинским международным стандартам она является показателем категории «не годен к воинскому учету». Из средней тяжести ты перешёл в тяжелую стадию, Тэхен. Можешь представить армейские нагрузки? Ну-ка давай пробежимся по факторам, вызывающим приступы? Будь добр, напомни. — Аллергены, холодный сухой воздух, инфекции, физические нагрузки… эмоции. — Этого добра там хоть отбавляй. А с твоей частотой приступов, ты и вовсе не продохнешь. Или задохнёшься или сожжешь таблетками сердце. Оно ведь тоже не вечное. И что делать там будешь, а? Не только в армии… но и на фронте, при реальном сражении? Где брать лекарства будешь? А если ингалятора под рукой не окажется? Поставишь под удар не только себя, но и товарищей. Загнёшься прямо там и погибнешь глупо. Не как герой. Тэхен молчит. Док — это не тот человек, от которого можно добиться желаемого изощрёнными методами, сарказмом или иронией. Он непоколебимо будет стоять на своём. У дока годы работы с людьми. Даже вот с такими противными пациентами. И опыт. Тогда Тэхен идёт ва-банк — решает быть честным. — Давайте на чистоту, доктор Вон. Мне не светит будущее в СНУ. И блестящая карьера, которую вы рисуете в своём воображении, мне тоже не светит. Я — дворняжка. Вы и сами это знаете. И таким как я, лучше знать своё место. Рождённый ползать, … — Излюбленную поговорку Джина договаривать смысла не видит. И так все очевидно. — Так пусть я хотя бы сделаю что-то полезное, чем, как и все дворняжки, сгнию в канаве. Беспроглядно-карие глаза беззастенчиво встречаются с почти чёрными, мудрыми в силу своего возраста. И вторые по-прежнему непреклонны. — Подумай хорошенько, Тэхен. Подумай, пока есть время. И мой тебе совет, начни уже отправлять заявки в университеты. — Доктор возвращает крафтовый пакет его владельцу. Никакие бумаги он подписывать не будет. По крайней мере, не сегодня. — А если я не передумаю? — Тэхен внешне непоколебим. И мускул на лице не дрогнул. — Если не передумаешь… тогда и поговорим. А сейчас ступай. — Док перемещает взгляд за плечо и без того задержавшегося пациента, на настенные часы, явно намекая на уход. Тэхен как-то излишне резко сгребает пакет со стола и наконец отрывается от чертовски неудобного стула. Парой шагов достигает двери, и когда уже почти дергает ручку вниз, его останавливает ещё одна фраза, — — Только будь добр, перестать бегать за девчонками и курить, как паровоз. Не удивляйся так. Я из этого окна всё вижу. Вон, вся школа как на ладони, и вокзал совсем рядом… и то, как ты по путям носишься, а потом куришь, вижу. — Не отрываясь от бумаг проговаривает он. — Ни первое, ни второе того не стоит. По собственному опыту говорю. Насколько Тэхён знает, доктор Вон в разводе. Работа — его единственная радость и смысл существования. Только кольцо всё равно отчего-то с пальца не снял. Да и в ящике стала у дока покоятся кубинские сигары. Тэхён сам их как-то находил, кода дожидался дока в его кабинете. Хлопок дверью сигнализирует о том, что пациент ушёл, и доктор, наконец, отрывается от окна, вглядывается в дверь, за которой исчез юноша. Тяжёлый вздох. Рабочий день на сегодня для доктора Вона окончен.

***

Май пришёл в Чхондон совсем неторопливо. Но в то же время неожиданно. Заглянул в каждое открытое ему окно, ветром заполз под каждый крахмальный воротник. солнечным светом залил учебники, чтобы ни одну букву нельзя было разглядеть. Нагрел влажные простыни каждой кровати. Вот и сейчас Джин позволяет солнечным лучам заползать под ресницы, лизать кожу, разбрасывать по одежде солнечных зайчиков. Он, щурясь, глядит на Ынрён. Её светлые волосы разметались по белой наволочке. Они лежат на кровати её спальни, в одежде, переплетаясь пальцами и молчат. Оба запоминают этот краткосрочный момент, который, возможно, станет вечностью, до секунд. А внутри столько страхов. Ведь на дворе уже май. Подумать только, май! Это значит, что… — Я не хочу, чтобы ты уходил. — Ынрён смотрит в потолок пустыми глазами. Некоторые её фразы (все фразы) звучат как капризы. Как приказы. И Джин бы с радостью послушался. — Я знаю. — Говорит он, не отрывая глаз от неё. Всё-таки, смотреть на неё — это благословение. Не может такой ангел обитать в таком захолустье по всем законам вселенной. И Джин готов сделать всё, что-угодно, лишь бы его ангел был счастлив. А сейчас из уголков глаз по вискам его текут медленные слезинки. — Ты чего? Он тут же собирает их сухими пальцами. Нежно, будто боится поранить. — Останься со мной, Джин-а. — Она хватает его за запястье, и так крепко, будто в нём её жизнь. Будто если отпустит, пропадет. — Я без тебя не смогу. Жизнь Ынрён и правда изменилась с появлением Джина. Он не просто собрал её по крупицам и отпугнул всех, кто делал ей больно, он показал ей её собственную значимость. Он убедил её в том, что она вовсе не глупая, что неплохо справляется с учебой, напомнил, что она вообще-то мечтает поступить в художественный на актерское мастерство, что она — не просто кукла с милым лицом, которую хотят использовать все кому не лень, а хоть что-то да значит. В его руках она перестала быть сломанной и пыльной вазой, заиграла новыми красками, стала драгоценной. — Я обо всем позабочусь, милая. — Джин сжимает её руку в своей и подносит к губам. Оставляет горячий поцелуй, будто печать, подтверждающая его обещание. И Ынрён верит. Успокаивается. Джин всегда сдерживает обещания. — Тогда давай убежим? — Она ёжится, шурша блузкой. — Убежим. — Нет, давай прямо сейчас? Давай не ждать окончания школы? Давай сбежим из этой дыры? — Ынрён сбивается. Дышит тяжело от прыгающих мыслей. Смотрит на Джина так, будто умрет, если не получит его согласия. И сейчас, наверняка, похожа на сумасшедшую. И он кивает. Он полностью во власти её капризов и желаний. Он весь принадлежит ей. Ынрён тяжело и удовлетворенно вздыхает. Хочет унять оставшийся мандраж. Успокоиться. Почувствовать легкость. — У тебя есть… — Она едва шевелит пересохшими губами, сильнее сжимая его руку. Джину не очень нравится то, что Ынрён так часто балуется таблетками. Он и так снизил их приёмы до минимума. Но сейчас видит капельки пота, выступившие на её лбу, и знает, что это вовсе не от жары, ведь её кожа холодная, как фарфор. Девушку пробирает озноб. Джин послушно достаёт маленький пакетик из нагрудного кармана рубашки, открывает зиплайн и отправляет одну маленькую таблеточку в её рот. Вторая тает на его собственном языке. Оба прикрывают глаза и продлевают этот миг чуть дольше, чем на вечность. Про себя Джин думает лишь одно — «я подарю тебе весь мир…» а потом проваливается в забытьё.

***

Doug Bossi — Maybe Today

Ветер шуршит под рубашкой, подошвы кед тонут в щебне, по задней стороне шеи стекают струйки пота, бегут по спине. Ноги, кстати, ноют, икры напряжены до предела. Но всё эта ерунда по сравнению с покалывающей болью в легких. Тэхён уперто её игнорирует, не останавливаясь бежать. Предчувствие подсказывает, что сегодня он победит. Сегодня он пересилит. Плевать на боль. Плевать на разрастающуюся темноту в глазах. Док не наврал, и действительно всучил Тэхёну новый, сильнодействующий препарат. Он максимально быстро мог подавлять приступы. Но уже после первого использования юноша столкнулся с его побочными эффектами. Препарат безошибочно ударил по слабому месту в его организме — сердцу. То как-то странно ныло, но и на это можно было не обращать внимания. Что такое боль в сердце по сравнению со способностью полноценно бегать, не останавливаясь каждые две минуты, чтобы отдышаться? Ничто. Заяц и крыса сворачивают с путей в пролесок, перед которым Тэхён обычно отставал. Но не сегодня. Сегодня он ступает на мягкий мшистый покров, и лес приветствует его возгласами птиц, шумом листвы, кваканьем лягушек с болотец, раскиданных тут и там. Лес встречает его как старого друга, и уверенность в своей победе лишь крепнет. Он ловко маневрирует между деревьев, взглядом скользит по накарябанным именам на одном из них, потом впивается в два белых пятна, мелькающих не так далеко. Её волосы развеваются, их руки сплетены. Тошно от этой картинки. Тэхён не отстает. Он должен их догнать, должен. И плевать на нарастающую боль в грудной клетке. Плевать. Особенно, когда он уже так близко. Сегодня. Может, сегодня он победит. Расстояние сокращается, только руку протяни. И он протягивает. Хватается за тонкое запястье, тянет на себя со всей силы, слышит писк. Только вот другую её руку тоже не отпускают. Чонгук пытается оттолкнуть Хару за себя, делает шаг вперед, но тут же получает сильный толчок в грудь. Тэхён в него вложил все свои последние силы. Гук не удерживает равновесия и валится назад. Неудачно. Затылок касается камня, покрытого мхом, и тот окрашивается в алый. Парнишка морщится, моргает часто-часто, дезориентируется. В глазах голубое небо в перистых облаках сменяется на тьму. Всё плывет. Ещё и плечо, кажется, вывихнул. Пытается встать, видя как чудовище хватает своими лапами Хару, но тщетно. Голова идёт кругом. — Чонгук! — Хару вырывается из рук, что держат сильно, обвивают талию, прижимают к себе. Тэхён едва ли может вдохнуть, но с упоением вдыхает запах её волос. И даже мир кажется чуточку ярче. — Отпусти! Ты не видишь, у него кровь?! — Жить будет твой зайчонок, успокойся. — Тяжело дыша, говорит Тэхён. Говорит прямо в волосы, бархатно посмеивается. — Вон, видишь, дышит? Глазками хлопает? Чонгук хочет содрать с него кожу, только за то, что он с ней посмел заговорить. И вновь он ему проигрывает, вновь ничего не может сделать. Вновь бесполезный. Поломанный. — Ду пусти ты меня, пусти! — Хару начинает брыкаться, вырывать руки, но те в крепкой хватке Тэхена. Запястья жжет. Они оба и так без сил. Выдохлись от бега. Но еще и сражаются друг с другом, пока окончательно не выдыхаются. Хару сдается, дышит тяжело, обреченно глядит на небо, а получается, что закидывает голову на плечо врага. Чувствует спиной его вздымающуюся грудь. Он дышит ей прямо в ухо. Волосы спутались и лезут в глаза. Его рука крепко прижимает ее к себе, а ее ногти впиваются в его кожу до крови. Но Тэхен терпит. Сжав зубы, терпит. — Что же ты творишь со мной, Кан Хару? — Он шепчет ей это в ухо, так чтобы Чонгук не слышал, ведь это только ей предназначено. А у нее все внутри холодеет, несмотря на жару. — Что ты делаешь с моим каменным сердцем? — О чем ты? — Она отвечает вслух, все глубже вдавливая ногти в его кожу. Сдерживается, чтобы не разреветься, ведь ей уже плохеет от происходящего. — Цветет. — Выдыхает Тэхен, прикрыв глаза. На самом деле болит. Давит и болезненно стучит. — Отпусти. — Хару шипит, а потом начинает скулить, видя, как пытается подняться обессиленный Чонгук. — Пожалуйста, отпусти… — Интересная у нас получается история. — Тэхен переходит в полный голос, — Целая басня. Называется «Лис, заяц и крыса». Хотите послушать? Ответа он так и не получает. Вслушивается в птичью перекличку и продолжает, — — Жила-была странная свора. С крысой однажды подружился заяц. А еще заяц дружил с лисом. Странных друзей себе находил заяц. Про-блем-ных. Ведь как-то крыса здорово насолила одному… Как нас там называют? Шакалами? … одному шакалу. И с тех пор была перед ним в неоплатном долгу. Шакал то и дело напоминал про старый должок, а крыска все убегала, думая, что ее новые друзья ее защитят. Пока лиса за шкирку не утащил другой шакал, а тот — наш главный герой — не разбил заячью черепушку о камень и не загнал крыску в угол. Шакал схватил ее за шею и прошептал… — Тэхен покрепче хватает Хару и действительно снова шепчет в ее волосы — «пора возвращать долги». Эта история так легко и непосредственно лилась с его языка. — Да что ты хочешь, Тэхен?! — Хару уже близко к слезам. В одном маленьком шажочке. — Что? Что тебе нужно и чего ты ещё добиваешься?! Хару хочет исчезнуть. Потому что ей кажется, что это именно то, чего он хочет. Ему, наконец, станет легче, если ее не будет рядом с ним. — А ты еще не поняла? — Хмыкает Тэхен. Его голос ледяной. Или просто Хару пробивает озноб. — Хочешь, чтобы это все закончилось? Так закончи. Тебе всего лишь будет нужно… Тэхен игнорирует сдавливающую боль в груди. — Поцеловать меня. Хару от неожиданности роняет руки по швам. Ногти окровавлены. — У него на глазах. Всего лишь еще разок. Тэхен такое уже однажды провернул. В яме. Но тогда было проще. Тогда они с Чонгуком еще не особо были знакомы, и Хару ничего Чонгуку не должна была. И ничего не чувствовала. Сейчас же… все по-другому. Тэхен позволил им познакомиться, их чувствам настояться, сейчас они значат друг для друга гораздо больше, чем просто соседи. И этим поступком он хочет ударить по ним сокрушительно. — Один твой поцелуй, и все закончится. — Обещает Тэхен. Смотрит на распластавшегося на земле Чонгука… Как тот все же поднимается, пошатываясь, но Хару просит его остаться на земле. Видит неподдельную злость в оленьих глазах оппонента и испытывает настоящее удовольствие. — Сможешь предать его? — Поцелую, и ты отстанешь? — Хару сжимает челюсти. Смотрит, как Чонгук мотает головой и одними губами говорит «нет». — Навсегда? Тэхен, кажется, утыкается в ее затылок и оставляет там легкий поцелуй. — Навсегда. Тэхен почти победил. Чуть покачивается, держа ее в руках, как пойманную птичку. Улыбается в оскале, глядит на Чонгука сверху-вниз. «Смотри, я выиграл, зайчонок!» Хару же совсем не чувствует тела. Потерялась в мыслях. Обмякла. Она не может. Просто не может сделать то, о чем просто Тэхен. С ее стороны это будет страшным предательством. Она просто не может. — Нет. — Выдыхает она. На загоревшее предплечье Тэхена падают капельки слез. — Нет? — Вторит он. В последнее время эти сплошные «нет» его дико бесят. До скрипа Зубов. — Ну, тогда я сам. И цена, кстати, выросла. На поцелуях мы не остановимся. — Обещает он, а у Хару всё внутри в морские узлы связывается. Он разворачивает девушку к себе лицом, будто тряпичную куклу, хватает за волосы на затылке, с целью обездвижить голову. Вбирает ртом воздух в перерыве между болезненными стуками сердца. Его будто сжимают тисками вместе с легкими. Сейчас главное успеть. До очередного приступа, ну или, судя по симптомам, инфаркта. Он смотрит в такие знакомые и огромные глаза. Кажется, что они принадлежат той 13-летней девочке из Тэгу. Он так не любил, когда они были грустными или напуганными. Прямо как сейчас. Хватает пальцами ее подбородок, мокрый от слез. И дышать все сложней. А сердце все сильнее сжимается. И перед тем, как коснуться губами ее, треклятый орган пронзает дикая боль. Такая, что парализует все тело, такая, что проще отключиться, чем испытывать ее. В глазах плывет, пальцы слабеют, вслед за ними и руки, и ноги. Тэхена клонит к земле, и он точно из-под воды слышит ее голос. Испуганный и зовущий. «Тэхен! Тэхен! Что с тобой?!». Он чувствует, как ее руки блуждают по одежде в поисках ингалятора. Как пластиковую трубку всовывают в рот, и как лекарство попадает на стенки трахеи. Но не помогает. Это не приступ астмы. Это сердце. Которое сдавило смертельным спазмом. И Тэхену больно. Очень-очень больно. Интересно, где сейчас Юнги? И Джин? Он ещё их увидит? По крайней мере, сейчас он видит Хару, и если это последнее лицо, которое ему суждено увидеть в жизни, то умрет он с легкой улыбкой на губах.

***

Doug Bossi — Hazy Thoughts

Джин бредёт сквозь лиловые сумерки. Те стремительно темнеют, перетекают в ночь, в небе прорезаются редкие звёзды. Никотин отрезвляет, а руки малодушно потрясываются. Когда он в последний раз был так воодушевлен? Взволнован? Сердце отбивает радостный марш. Сегодняшним утром, когда рассветное солнце ласкало лучами лицо Ынрен, его покинули все сомнения, грызущие всю ночь напролёт. Да, это своего рода безумие — сбежать вот так прямо сейчас, с тем, что есть… вникуда. Прыгнуть в бездну. Вот только Джин прыгает в неё не один — за руку будет держать Ынрен. В кармане брюк все деньги, что он забрал из Норы. Там же их ждет машина с полным баком. Осталось забрать кое-какие вещи. И Ынрён. И к черту этот аттестат, нераспроданные наркотики, закусочную, приют, деньги… Единственное, что Джина тормозило всё это время — это два придурка, за которыми глаз да глаз. Бросить их на произвол судьбы Джин не решался. Но… в конце концов, он следил за ними почти четыре года. Сбивал жар посреди ночи, делился последней тарелкой еды, отдувался за них перед воспитателями, всегда был за них горой, он ведь уже достаточно сделал, да? Может, пришла пора подумать о своём собственном благополучии и… счастье. Ведь он, наверняка, их заслуживает. Заслуживает ведь? Джин улыбается как дурак, одурманенный чем-то неясным. Он о таком даже не заикался никогда раньше. «Счастье…» Его счастье оказалось не в деньгах, не в младших, не даже в закусочной и методичной работе, которая приносила иллюзию стабильности. Счастье оказалось в хрупкой девушке, которая мечтала о крупном, но всегда боялась о мечтах говорить, которая чихала как котёнок, которая хмурилась так сильно, когда не могла решить что-то из домашки, что Джин даже приходилось тыкать ей пальцем меж бровей, чтобы разгладить морщинку. В девушке, засыпающей в его руках. Джин научился прижимать её к своей груди так, будто если этого не сделает, она непременно исчезнет. И ради её счастья он готов на всё. Ведь если счастлива она, счастлив и он. И Ынрен непременно такой будет. Когда оставит это место позади, приют, клеймо брошенного родителями ребёнка, школу, грязные слухи… всё это останется тут. А впереди будет сиять их общее прекрасное будущее. И Джин сделает все возможное, чтобы так и было. Он подбирается к окошку её спальни и привычно стучит костяшками. Это чисто «их». Перед тем, как пройти внутрь, он всегда заглядывал в её окошко и урывал поцелуй в щеку. Свет в её спальне не горит, что странно, Ынрен всегда чем-то занята вечером. Может, конечно, и спит. Странно и то, что стук её не будит. У Ынрён сон чуткий. Внутри зарождается странное предчувствие. Он вглядывается во мрак комнаты, точно опасаясь чего-то. За краем занавески видит мельтешение на кровати. Приятная взбудораженность превращается во что-то совсем неприятное. Он старается вслушаться, ведь иногда из-за тонких стёкол можно услышать даже отрывки разговоров. Вместе с собственным сердцем слышит и скрип пружин. Земля уходит из-под ног, руки немеют. Он, ни секунды не медля, двигается к главному входу, не чувствуя собственного тела. Ынрен не могла. Сама точно не могла ему изменить с кем-то. Она никого не смогла бы кроме Джина к себе подпустить. Он уверен. Летит на всех парах по коридору, нужная дверь вбивается в его поле зрения. Из-за нее без всяких стеснений слышатся шлепки тел и скрип кроватных ножек. Ледяная рука давит на ручку. Заперто. Уничтожающие и разрывающее сердце звуки вдруг прекращаются. В ход идет плечо. Джину несложно выбить дверь. Он делает шаг, ныряет во мрак комнаты, а вместе с тем и в боль. Удар прилетает со стороны. Джин, кажется, слышит хруст собственной коленной чашечки. В неё входят гвозди, украшающие уже знакомую биту. Джин стонет от боли, пока дверь за ним захлопывается. Рядом на корточках сидит Кристофер. Улыбается жуткой улыбкой. Джин часто моргает, пытаясь прийти в себя. Боль такая сильная, что он чуть не теряет сознание. Но его даже она не должна сейчас остановить. Крис преграждает собой обзор, а мельтешение на кровати тем временем продолжается. Скрипы набирают громкость. Джин слышит и сдавленное юношеское дыхание. А вот Ынрен он не слышит. Совсем. Будто та спит. — Ты не вовремя. Мы ещё не закончили. — Бан Чан (он же Крис) кивает за плечо с издевательской ухмылочкой. Джин порывается встать, дёргается, но его со всей силы сдерживают. Мальчишка хватает его за шею, прижимая к своей груди. Джин впивается в его мускулистую руку пальцами, пытаясь выйти из захвата, но ко рту тут же прикладывают влажную марлю. Едкий запах ударяет в нос, в глазах мутнеет. — Может, хоть так будешь поспокойнее. Я бы второе колено тебе сломал, но это не так весело, позволить тебе наблюдать. Даже во мраке прекрасно видно, как Джисон нависает над маленьким телом Ынрен. Она раздета, одежда разбросана по комнате, лежит на животе. Щека на подушке, лицо повернуто к двери. Глаза полуприкрыты, веки дергаются. И как Джин сразу не почувствовал этот едкий запах, витающий в комнате? Хлороформ. Хлороформ не вырубает Джина с разу, нет. Он всё ещё дёргается, он всё еще стремится скинуть с себя Криса, а с Ынрен Джисона, но разрывающая боль в колене, удушающий захват вкупе с эфиром, делают своё дело. Силы быстро покидают юношу. Он долго не сдаётся, мычит, орет сквозь тряпку, кусает её, всеми конечностями лупит по всем поверхностям. Тщетно. Его лишь быстро покидают силы. — Какой прыткий. — Шипит на ухо Кристофер. Хватку не ослабляет. Ему и самому становится тяжко справляться с порывами противника. — Я вот с твоей ненаглядной успел поразвлечься. Дай и другим довести начатое до конца. Фраза дробит всё внутри похлеще биты. Джин не смотрит на двигающиеся жестко и агрессивно бёдра, не смотрит на то, как дрожат её ноги, как Джисон впивается пальцами в её запястья, пригвождая к кровати. Джин лишь смотрит на её лицо. Ынрен в сознании, но как будто и не в комнате. Даже во мраке она похожа на куклу. Будто душа покинула тело. Веки тяжелые, полуприкрыты, но когда она замечает Джина, цепляется за него взглядом. Не может даже кричать, не может дышать, вообще ничего не может. Зато глазами говорит так много. Говорит, как больно. Говорит о том, что всё, что Джин усердно склеивал, сейчас трещит. Да так, что склеить уже будет нельзя. Никогда и ни за что. И всё это — его вина. О чем ему любезно напоминают горячим шёпотом на ухо, — — Мы попросили Намджуна списать твои долги в обмен на неё. Он и согласился. Классно придумали? Джину охота блевать. И вовсе не от хлороформа. От себя. От того, что позволил этому случиться с Ынрен. Не просто позволил… собственноручно толкнул её в беду. Джину хочется оглохнуть и ослепнуть. И сейчас он жалеет, что не родился глухим и слепым. Джисон протяжно стонет. Кончает, наконец покидая девичье тело. Шлепки и скрипы матраса прекращаются. Парень тяжело дышит, оставляет лёгкий и издевательский чмок на её спине. — Было классно. — Смеётся он, сползая с девушки. Застегивает джинсы, спешно натягивает кофту, вытирает взмокший лоб. Джин же хочет его выпотрошить. Содрать кожу заживо, собственными руками порвать каждую жилу в его теле, каждый хрящ раздавить и сломать кости. Джин хочет… но тело его подводит. Сознание почти ныряет во мрак. Слёзы застилают комнату и мальчишеские лица. Крис давно убрал свою руку с его горла, а он по-прежнему задыхается. — Ну вот, теперь ты хёну ничего не должен. И не благодари. — Джисон хлопает обессилевшего Джина по щеке, направляясь к двери. Но Крис решает его добить. — А подружка у тебя и правда симпотная. И сосет как надо. Этого бы вполне хватило, учитывая то, что она согласилась сама. Но потом мы не смогли сдержаться. Согласилась… Сама… За его долги… Джин представляет эту картинку. Самую страшную в своей жизни. Когда дверь хлопает, когда комнату поглощает тишина и заполняет тихое дыхание Ынрен, когда Джин почти отключается, он клянётся себе лишь в одном — он непременно убьёт их всех. Их всех. Джин так сильно хотел взлететь. Совершенно забыв, что рожден ползать.

***

Doug Bossi — Meaningless

В ушах мерзко звенит. Тэхён просыпается от писка под правым ухом. Так обычно пищит кардиомонитор, который фиксирует каждый удар его дрянного сердца. Во рту сухо, в палате темно. Сколько он провалялся на этой койке? Сколько прошло часов? Или, может, дней? Глаза открывать совсем не хочется. Он пытается прислушаться к телу, понять, что и где болит. Но ни черта разобрать не может. Кажется, что болит вообще все. Боль разрослась по телу метастазами и заглянула на каждый участок. Тэхён старается не концентрироваться на ней. В воздухе запах антибиотиков и хлорки. Чувствует даже через кислородную маску. Все-таки больницы Тэхён терпеть не может. Интересно, как он попал сюда? Кто его сюда доставил? В Чхондоне лишь одна затрёпанная больничная машина, и даже не машина скорой помощи, а обычный старенький грузовичок. Вряд ли он примчался в лес по вызову. Его однозначно кто-то нёс. Ещё Тэхён чувствует ветер. Слышит звук открывающегося окна, и в палате вдруг становится свежо. Никакого больше запаха антибиотиков. Тэхён не знает, кто это сделал, врач или санитарка, но он искренне благодарен этому человеку. А так бывает не часто. — Проснулся? От девичьего голоса его прошибает током. Будто кто-то приложил дефибрилляторы к груди. Он хочет подскочить, но не может. Руки опутаны трубками и иглами капельниц, а тело не слушается. Да что там говорить, он едва шевелит веками, чтобы из-под ресниц разглядеть свою гостью. Это не может быть она. Ей тут нечего делать. Это все иллюзии. Бред. А может, он вообще умер и все это загробный опыт, который переживает его умерший мозг. — Не двигайся. Тебе нельзя. — Голос звучит сухо и холодно. Как всегда. И неудивительно. Разве он заслуживает тепла? Тэхён изо всех сил пытается сфокусироваться на девочке, что сидит у кровати. Но выходит плохо. Остаётся цепляться лишь за её голос. Кажется, это все-таки наяву. Или нет? — Ты сейчас подключён к ИВЛ. Чудо, что у нас в Чхондоне он вообще есть. Кажется Хару станет ниточкой, ведущей его в реальный мир. Тэхён пытается кивнуть или поднять брови, чтобы задать главный вопрос — что вообще с ним произошло. Ставку делает на сердце. — Когда тебя доставили в больницу, у тебя остановилось сердце. Ещё один сухой факт: Ким Тэхён чуть не умер в возрасте семнадцати лет. — Ты знал, что препараты, направленные на бета-рецепторы бронхов стимулируют так же и те, что находятся в сердце? Не особо понимаю, что такое рецепторы. Но именно из-за лекарств у тебя началась тахикардия, аритмия… сбои. Тэхён весь сбоил и фонил. Давно. — Побочные эффекты лекарств возникают у людей особо чувствительных к ним. Или у тех, кто превышает дозировку лекарств. Доктор сказал, что именно это ты в последнее время и делал. Тэхён слышит, что Хару непросто выдавать ему эту информацию. Слова даются тяжело. А в голосе нет злорадства или радости «наконец-то ты скоро сдохнешь, Ким Тэхён!». Но по правде, им там самое место быть. После всего, что он сделал. Но она почему-то тут. В этой пропахшей хлоркой и таблетками палате, среди писка аппаратов и казенных старых простыней. Рядом с ним, таким жалким и… — У тебя порок сердца под вопросом, Тэхён. Ты знал? Он не знал. Ноющие боли с левой стороны воспринимал за подобие чувств. А оно ведь всегда болело — его сердце. С пороком сердца вроде умирают в младенчестве. Часть доживает до подросткового возраста, согласно статистике. И лишь малый процент доживает до средних лет, насколько знает Тэхён. Врожденный или приобретенный? Да неважно. Всё, что она говорит, не особо важно. Тэхён концентрируется на её присутствии. На её близости. Жалко, что из-за кислородной маски не может отчетливо ощутить её духи. И ему вдруг почему-то хочется, чтобы она взяла его за руку. Потому что Ким Тэхёну, кажется, впервые за долгое время по-настоящему страшно. — Ты дурак. А потом его слабо шевелящиеся пальцы сжимают чужие. В ладонь ложится другая ладонь. Тепло. И приятно. — Тебе надо поспать. Засыпай. Я побуду здесь ещё немного. Спать хочется ужасно. Тэхён не помнит, когда в последний раз его так клонило в сон. Но она побудет здесь ещё немного. Так она сказала. С ним. И Ким Тэхёну уже не так страшно. А вот Кан Хару стоило бы бояться.

***

В гостиной дома Чонов царит полумрак. Трое детей сидят лишь в свете торшера. Молчат. И пытаются переварить сегодняшний день. Хару таращится в сумрак, простирающийся за окном. Она сама не своя: это видно по сжатым губам и сцепленным пальцам. Что она пытается увидеть в этом чертовом окне? Больницу? Ту палату, куда поместили Его? Чонгук не понимает. У Чонгука все еще кружится голова и немного тошнит. Правда, после того, как его осмотрел доктор, стало гораздо легче. Теперь на голове повязка, вывихнутое плечо, на котором он вдвоем с подоспевшим Чимином тащил злейшего врага до больницы, вправлено. Доктор сказал, что у него сотрясение средней тяжести. Еще одна травма в копилку прочих. И только Чимин сохраняет полное спокойствие. Хотя… он на самом деле устал больше всего. Он действовал четко и так, как учил Док: измерил пульс, предоставил доступ к кислороду, попытался привести не функционирующее тело Тэхена в норму. Когда увидел синюшность лица, понял, что дело плохо, и парня нужно доставить до больницы как можно скорее. Хорошо, что она совсем рядом с вокзалом. Предчувствие не подвело, ведь почти на самом пороге, у Тэхена остановлюсь сердце. Чимин порывался сделать искусственный массаж, но подоспевший с дефибрилляторами доктор его остановил. А жаль! Такой был бы опыт! — Тебе лучше? — Хару вдруг поворачивает голову и смотрит на Чонгука глазами, полными слез. Смотрит и видит все его ушибы и трещинки: челюсть и нос распухали, ребра ломались, кожу пробивала пуля, чуть не задев самое важное — сердце, плечо вывихнуто, голова разбита. Неужели это такая плата за дружбу с ней? Она не понимает, чем Чонгук все это заслужил. Чонгук не понимает, чем она все это заслужила. — Цел и почти невредим. — Улыбается Чонгук. Это любимая улыбка Хару. — На нем все заживает, как на собаке! — Тут же встревает Чимин. И не улыбнуться невозможно, Хару утирает слезы тыльной стороной ладоней. Кивает. — А неплохая из нас команда. Как он там сказал… — Чонгук смотрит в потолок, мысли путаются. — Лис, заяц и крыса? — А знаете, мне даже нравится! — Чимин расплывается в довольной улыбке. — Настоящая банда. Он притягивает за плечи двух друзей к себе — с одной стороны Чонгук, с другой Хару, и кажется, что они втроем против целого мира. И пока вместе, им совсем не страшно. — А теперь давайте пожрем. — Чимин вскакивает с дивана, направляясь на кухню. Оттуда тут же доносится брякание кастрюль. А Хару и Чонгук остаются вдвоем. Она не знает, как смотреть ему в глаза. Чувство вины сжирает. Но Чонгуку кажется, что это не единственное, что ее беспокоит. — Хару… — Он вдруг берет ее за неподвижную руку, греет в своей. Чонгуку непросто говорить следующие слова, но если они ее утешат, то молчать — преступление. — С ним все будет в порядке. Доктор сказал, что пока он в больнице, ухудшений не будет. Самое сложное позади. Чонгук кусает губы, кажется, до крови. Но Хару начинает спокойно дышать. Расслабляется. И снова кивает. А когда Хару отворачивается к окну, он лезет в карман брюк за оранжевой баночкой, и отправляет в рот последнюю таблетку. Чонгук прав. Пока Тэхен в больнице, с ним все будет в порядке. И с ней тоже.

***

я не очень,

обойди меня стороной.

обведи меня,

за черту заходить не смей.

бойся того,

что прячется за чертой.

ад за ней.

тьма за ней.

я за ней.

/Кома — Яна Белова/