последняя весна нашей юности

если не вынесу себе мозги сделай так, чтоб я проснулся с тобой

***

Limbo — Lissom, Julien Marchal, Lowswimmer

Хару прикрывает глаза, фокусируясь лишь на нежных поглаживаниях, что проходятся по её предплечью вдоль вен. Чонгук осторожно проводит по коже кончиками сухих пальцев, лежа рядом и, наверняка, тоже с закрытыми глазами. Темнота комнаты обволакивает, касания успокаивают, но вместе с тем, зарождают под кожей тусячу молний и почему-то заставляют её дышать более часто. Нормально ли это — позволять ему касаться себя… так? Как «так»? Это ведь совсем невинный жест. Хару ведет дискуссию с самой собой: "Чонгук очень тактильный человек. Ему порой жизненно необходимо ощущать чужое тепло. Особенно после той потери, что он пережил". Или это потому что ты ему нравишься. «И он тебе тоже». «Нет, ты любишь его. Правда любишь. Очень-очень любишь». Так и что тогда в этом такого? Тело плавится. А вместе с тем и мысли. Сердце… гулко стучит, да так, что, кажется, его слышно на всю комнату. — Я люблю тебя. — Сквозь дрему шепчет Чонгук. Ему как никогда хорошо и спокойно за эти последние дни. Этим легким шепотом он будто перечеркивает всю ту дискуссию, что велась в голове его гостьи. «Я люблю тебя» — повторяет в уме Хару. «Я люблю тебя» — она слышит эхо. «Я люблю тебя» — жмурится крепко и переплетает свои пальцы с его, сжимая. Язык немеет, она падает во тьму и как же это глупо, но она совершенно не знает, что ответить. Это ведь так просто. Три слова. И она определенно испытывает то же самое. Давно испытывает. С того самого дня, как увидела его в соседском дворе, без шапки, с огромными глазами, с покрасневшим носом. Нечто инородное зародилось в области грудной клетки в тот момент. Нечто такое, что она тут же захотела затоптать, отмахнуться, отвертеться. Но Чонгук будто назло лип, был рядом, отгонял кошмары и затоптать «это» не получилось. У неё в сердце бушует море всякий раз, когда их с Чонгуком взгляды пересекаются. Этот шторм способен ломать кости, но он не ломает их. Он вливается во все её раны и трещины… и лечит, лечит, лечит. Разве это любовь? Это нечто… намного большее. — А ты меня? — Кажется, прошла целая вечность, а Хару так и не ответила. Хару слишком долго думала, и потому Чонгук снова шепчет, чуть сжимая её ладонь. Чонгук терпеливо ждет ответа, выпутывает пальцы и проводит ими вдоль её руки от запястья к плечу. Нежно. Щекотно, но приятно. И вновь дыхание сбивается. Глазами находит его, и снова внутри разыгрывается шторм. Волна разбивается о волну, небо разрывает гром. За окном и правда гроза? Сезон дождей нынче рано. У Гука тоже сердце сильно бьётся. Он только внешне спокойный. Внутри… всё натянуто до предела. Каждая секунда оттягивает его или от счастья или от гибели. И каждую секунду он хочет наполнить нежностью до краев, пока ещё может. Он знал, что шёл на риск, говоря такое вслух. Знал, что может оказаться, что в её сердце уже давно живет совсем другой человек, и что для него самого, там, возможно, уже нет места. Страшно. — А ты ещё не понял? Её шепот перекрывает даже гром. Он громче. Громче ливня, тарабанящего по стеклам. Громче ветра, свистящего за хлипкими стенами. Он громче, чем удары собственного сердца в груди. — Поцелуй меня. И Чонгук хочет сцеловать этот шёпот с её губ. Жадно и единолично. Все он понял. Ему и такого ответа достаточно. В её сердце теперь будет жить только он. Целует, нежно и влажно, обхватив лицо ладонями, накрывает лишь губы, не решаясь пустить в ход язык — это можно оставить и на потом. Они уже целовались, но все те разы были такими спонтанными и невнятными, а потом они оба и вовсе делали вид, будто ничего не было. Но в этот раз так не будет. У Хару трещат ребра — ни то от стучащего сердца, ни то с непривычки, ведь Чонгук почти на ней, ни то всему виной внутреннее разбушевавшееся море. Комната плывет даже во тьме. За шум волн она принимает шумящую в ушах кровь. Отчего-то страшно. И спокойно одновременно. Она будто прыгает в пропасть. И это страшно. Но прыгает туда, держась за руки с ним. И от того спокойно. — Вы целуетесь на весь дом! — Ворчит из-за двери Чимин, проходя мимо спальни Чонгука. — Я даже с первого этажа слышу! Оба знают, что это невозможно, ведь они сейчас совсем как мышки. Чимин просто в своём духе — он вечно их подкалывает. Но тем не менее, замирают. Глядят друг на друга и спустя секунды начинают хихикать. — Вот бы найти такое место… — Отдышавшись, шепчет Чонгук, — Где мы будем только вдвоем. — Он ложится рядом и снова переплетает их пальцы. Дыхание постепенно приходит в норму, но кровь еще шумит. — Да… — соглашается Хару. Она пытается успокоить своё тело, ведь то — разбушевалось ни чуть не меньше, чем море внутри. Постепенно пыл остывает. А шторм превращается в штиль. — Засыпай. Я отгоню кошмары, если они появятся. — Обещает Чонгук, и Хару закрывает глаза.

***

Lissom, Julien Marchal, Lowswimmer - Scalped

— Доброе утро. Солнечный свет неприятно слепит в глаза. Во рту сухо. Тэхен все еще чувствует себя так, будто его выпотрошили, а потом вернули к жизни. Живой мертвец. — И добро пожаловать с того света. — Доктор подкатывает табуретку на колесиках к кровати и садится. Судя по старческому лицу, гладить по головке Тэхена не будут. — Ну… начитайте, Док. — Губы пересохли и потрескались. Мужчина тянется к прикроватной тумбочке и любезно наливает из кувшина воды в граненный стакан. Подносит его к губам юноши, потому что тот сам едва шевелится. Тэхен старается не думать о том, как жалко сейчас выглядит. — Раз уж ты сам попросил… — Доктор тяжело вздыхает, глядит на папку бумаг в руках. Потом откладывает её на тумбочку и снимает очки. Решает не обращаться к бумагам. — Ты ведь у нас умный мальчик. Значит, скажу как есть. В лечении бронхиальной астмы применяют глюкокортикостероиды. Тебе хорошо известно, что это такое. Схема и дозы гормонотерапии подбираются персонально. Самолечение гормонами в лучшем случае может привести к развитию привыкания, а в худшем — спровоцировать сильнейший бронхоспазм, которые тебя в последнее время мучили с завидной частотой… или даже инфаркт, который тебя в итоге и настиг. На этом, в общем-то, и всё. Потом доктор погружается в поучительное молчание, ну или дает время переварить. Переваривать особо нечего. Тэхён и так знает, что сам себе вырыл яму. — Хотя, нет, не всё. Кроме того, у меня есть основания полагать, что у тебя, возможно, имеется порок сердца. Приобретенный. Эхокардиография выявила признаки перегрузки камер сердца. И вновь палата погружается в молчание. Прогноз херовый. — В нашу последнюю встречу я предупреждал: не курить, не злоупотреблять ингалятором, не бегать. Ты нарушил все три моих «не», Тэхён. Молодой человек тупо смотреть в поблекшую белую стену. Тело атрофировано. Он ведь действительно будто целенаправленно нарушил эти три «не». Так сильно хотел догнать Кан Хару, что по пути случайно шагнул в могилу. — Ты настолько себя не любишь, Тэхён? Вопрос доктора отбивается о стенки собственного черепа и долго звенит в тишине. Тэхён вообще никого не любит. И себя тоже. Не умеет. — Что теперь со мной будет? — Не то, что бы ему было не плевать. Но какой-то прогноз на будущее услышать хочется. Тэхён любит определенность. Доктор Вон снова вздыхает. Раз сотый, наверное за свой визит. — Реабилитация. Будешь здесь, в больнице. Спать, соблюдать диету, принимать лекарства отдыхать. Никаких сигарет, никаких забегов. Потом, я тебя выпишу. И уже вне больницы ты продолжишь соблюдать диету, принимать лекарства и отдыхать, пока не восстановишься полностью. Два-три раза в год проходить обследования. Жизнь продолжится, Тэхён. Жизнь продолжится. А может, зря? — Но уже не будет такой, какой была раньше. — Констатирует доктор. Бумаги с показателями анализов оставляет на тумбочки для чтения на досуге. — Набирайся сил. Он направляет двери, а когда рука ложится на ручку, с губ Тэхёна вдруг срывается вопрос. — У меня были посетители ночью? — Настрадавшееся сердце ёкает. Он должен знать, было ли это правдой или всего лишь бредовые иллюзии. — Нет. — Честно, и даже немного грустно отвечает доктор. Бред. Это был всего лишь бред. У Кан Хару нет ни одной причины приходить к нему и держать за руку. Она не идиотка. — Но… один твой друг, из соседней палаты, кстати, порывался к тебе. А вот и он. — Доктор распахивает дверь, а за его плечом, в проеме, появляется юноша с каштановыми волосами и в больничной одежде, с серым лицом и гипсом на правой ноге. Джин. — Посещение разрешаю. Но не долго. А потом доктор исчезает, позволяя Джину войти в палату. Тот передвигается с помощью костыля, стуча им по кафельному полу. Занимает табурет, на котором сидел док, давит улыбку, но глаза грустные. Этого он скрыть не может. — Ты здесь какими судьбами? — Спрашивает Тэхён. Кажется, будто он не видел Джина целую сотню лет: Тэхён в последнее время был слишком увлечен своими забегами, а Джин… черт знает, где он вообще пропадал и что делал. Уснувшая совесть начинает скребеться. Старший немного молчит, кусает пухлые губы. Кажется, сегодня все решили пропустить его через драматические паузы. — Намджун решил забрать долги. И вдруг всё становится понятно. Намджун решил эти долги выбить. И ни Тэхёна, ни Юнги рядом не было. Они были слишком заняты. — Но досталось по большей части не мне. — А вот тут в нутро Тэхёна въедается дурное предчувствие. — Пострадала Ынрён. Если хочешь заставить кого-то страдать, причини боль не самому человеку, а тем, кого он любит. Тэхён и сам поступил так же, будь он на месте Намджуна. — Что произошло? — Догадок может быть много, но Тэхён гадать не хочет. Не в том состоянии. Он всё-таки только вернулся с того света, как-никак. — Хан Джисон и Бан Чан — старшие из его сошек… изнасиловали её на моих глазах. — Джин низко опускает голову, и чуть ли не плача и сжав зубы, говорит. — Ты когда-нибудь хотел выколоть себе глаза, а ещё лучше убиться от своей бесполезности? Потому что сейчас это именно то, чего я хочу. Джин сгорает от стыда. Сжимает одеяло в ногах Тэхёна, и кажется, действительно рыдает. Нет, не кажется. Ким Сокджин рыдает как дитя. — Когда я пришёл, они уже были в её комнате. Сказали, что так Намджун согласился списать мои долги. Использовали тряпки с хлороформом. К моему рту тоже такую приложили. Крис раскрошил мне колени, да и в целом… потрепал. — Вид у Джина и правда оставляет желать лучшего — один сплошной синяк и гематома. — А потом душил и заставлял смотреть на то, как Джисон… Голос дрожит. Те самые слова Джин так и не проговаривает. Но Тэхён и без них всё понимает. Он не чувствует сострадания. Или жалости. Он вообще ничего не чувствует. Он может лишь пытаться представить — каково это. Пытается себя представить на месте Джина. Что бы он сам испытывал? Что бы он ощутил, будь на месте Ынрён Хару? Он бы не просто горел со стыда. У него бы кожа и скелет расплавились бы. Он бы… просто перестал существовать. Он бы непременно выпотрошил бы тех, кто посмел совершить такое с его Хару. Его Хару. Его ли? Тэхён и сам, кажется, бредит. — Что будешь делать? — Он пытается отмахнуться от идиотских мыслей. Да, он не сострадает Джину. Ему просто любопытно. — Поеду в Квачхон как только снимут эту штуку… — Джин смахивает слезы, стучит по гипсу, прячущему его поврежденную ногу. — Одолжишь, кстати, пистолет? Что бы Тэхён сделал, будь он на его месте? Как бы он поступил? Ровно так же.

***

Ludovico Einaudi - Night

— И куда ты меня ведёшь? — Чимин будто опьяненный бредёт за своим спутником. Улыбается, хоть и недоумевает, почему Мин решил переместить их место встречи. Кроме того, кроссовки уже промокли в траве. Не только кроссовки, но и штанины джинс тоже промокли. Насквозь. Недавно прошёл дождь, и только под ночь стих. А бродить сквозь лес после дождя — не самое приятное занятие — везде грязь и лужи, да и комары, слетевшиеся на влагу. Промокшие кроссовки вовсю хлюпают, но Чимин и дальше старается не обращать внимание на все эти минусы. Плевать на сырость, грязь и комаров. Впервые за долгое время ему так повезло. Рядом другой человек, держит рукав его куртки (хотя, конечно, хотелось бы, чтобы за руку), и никуда от него не бежит. Обычно все бегут. Ну, кроме Чонгука. Чонгук — дело совсем другое. Он друг детства. И потому знает Чимина вдоль и поперёк и его несносный характер тоже знает. Все те, кто пытались войти в его круг общения позже, уже не могли смириться с его замашками, заскоками, сарказмом и шуточками. А Юнги… ему всё ни по чем. И Чимин порой думал, это или потому что он камень такой или потому что и правда готов терпеть ради него. — В одно место… я там, по правде, бухло прячу, с тех пор как младший разнюхал мою старую нычку. Юнги откидывает руками веточки, царапающие лицо. Идти в сумерках по лесным тропам не так-то просто. За воротник капает вода… стекает с ветвей. — Чем тебе товарные поезда не угодили? — Вообще-то блуждание по лесу вызывает у Чимина некую тревожность, но он не подаёт виду. Он не особый натуралист, по душе ему больше бескрайнее море и пляж, который как на ладони… Да и с Юнги они не так давно знакомы, мало ли куда он его приведёт и зачем… учитывая ещё и то, что они, между прочим, вообще-то играют в противоположных командах. По сути, враги. Но всё это лишь насторожённость и недоверие… не так-то просто верить людям в такое время… Да и ко всему прочему, у Чимина вообще проблемы с доверием. В детстве гнобили, в юности бросили, растоптав сердце, потом он и вовсе остался один, даже от дока ждал подвоха, когда тот его приютил. Это уже его тараканы, которые не должны касаться Юнги. — В прошлый раз нас кое-кто увидел… Чимин не глупый. Чхондон — городок маленький, людей широких взглядов тут не так уж много. А увидь кто-то двух парней, лабызающихся по поездным вагонам, слухов потом не оберёшься. И ноги будет охота унести из этого городишки. Это абсолютно логично. Но Чимин покусывает пухлые губы и всё равно спрашивает, — — Стремаешься? В душе хочет, чтобы его не стеснялись. Хочет, чтобы наоборот гордились и хвастались. Он ведь… не так уж плох собой. Не глуп. Да и человек, в общем-то, неплохой. А чужого стеснения и страхов он уже успел глотнуть. Да так, что после оброс целой кучей комплексов. Знает, каково это, когда рядом с тобой постоянно оглядываются, когда при всех шарахаются, как от огня, а чтобы побыть вместе — тащат в угол ну или в кафе на другом конце города, чтоб наверняка никто из знакомых не узнал. После такого ещё и не так самооценка пошатнётся. — Тебя? Или себя? — Юнги не смотрит за спину, но его слова и без зрительного контакта прошибают. — Нет. Не стремаюсь. Юнги не врет. Он вообще правдоруб. И Чимину в нем это нравится. Лучше сказать как есть, и пусть будет обидно, чем врать и заблуждаться. — Тогда в чем дело? — Чимин и сам ничего не стеснялся. Он бы был даже готов не только поцеловать Мина на глазах у всего Чхондона, но и вытворить что похлеще. — Нас увидел человек… с которым у меня ничего не получилось. — Все так же из-за спины. Человек. Юнги не стал уточнять. Не сказал, «девушка». Значит… Чимин у него не первый… такой. — Не хочешь ранить его чувства? — Чимину должно быть все равно. Но эти, казалось бы, безобидные вопросы погружают его в странную лихорадку. Он знает, что ходит по краю, прощупывает почву и хочет узнать, насколько глубоко успели прорасти чувства Мин Юнги к кому-то другому. То есть, не к нему. Любопытство — страшный порок. — Да. И сердце как-то странно сдавливает. И от поцелуев, что случились на шее при встрече, уже и не так жарко и низ живота не сводит. Пыл остывает, будто его ночной ветер задул. — Вы порвали? — Ещё один опасный вопрос. Чимин даже не слышит, как дрожит его голос. Понимает, что сам во всем виноват: слишком быстро впал в другого человека, слишком быстро привязался и посчитал своим. Но… Мин Юнги скорее как ветер — касается, поглаживает, тревожит, но никому не принадлежит. — Его отец, когда узнал про нас, разукрасил моё лицо так, что месяц заживало, и если бы не бомбежка, избил бы до полусмерти. По-моему всё очевидно. Чимин особенно сильно цепляется за «его отец», «нас» и бесконечное «его, его, его, его, его» и вовсе проносится эхом в голове. Горько. Во рту очень горько. — Мы пришли. В темноте леса на опушке вырисовывается покосившаяся избушка. Хижина. Скорее всего, лесничья, старая и пришедшая в запустение. — Круто, да? — Юнги раскидывает руками, показывая свои владения. — Нашёл случайно, когда гулял… Тут ни души… Юнги шагает вперёд, но поняв, что Чимин остался на месте, оборачивается, вглядывается в его бледное лицо. — Эй… я же не маньяк. — Ухмыляется криво, и эта ухмылка тотчас плавит Чимина в ничто… Чимин влюблён. Влюблен в эту ухмылку. В его запах. Его кожу и касания. В этого человека. Осознание бьет так ярко, что юноша даже выпадает из реальности на пару секунд. Он влюблён. Ведь иначе отчего так больно было внутри, когда Мин говорил все эти «этот человек», «его отец», «нас», «его»… Больно настолько, что вены вскрывались изнутри от ревности. Стоит как вкопанный и даже не замечает, как вновь начинает накрапывать дождь. Небо беспроглядно темно-синее. Юнги делает шаг вперёд, кроссовок тонет в мокрой траве, обхватывает тёплыми ладонями чиминовы щеки и целует так, как раньше ещё не целовал. Мокро и медленно, нежно и трепетно. Будто этот поцелуй только их. В нем ни капли животной страсти, пыла и возбуждения… но что-то такое, отчего Чимина снова бьет изнутри. Потрошит. И ничего там не оставляет. Влюблён. В волосах путаются крупные капли дождя, стекают по их лицам и оседают на губах. Оба мокнут. — Ты идёшь? — Юнги бегает глазами по удивленному лицу, проводит носом по щеке, точно котёнок… его горячие ладони уже под мокрой кофтой, а Чимин все никак не может очнуться. За ним он бы куда угодно пошёл. И в хижину в лесу и на дно морское… пошёл бы. Юнги переплетает тёплые пальцы с его и ведёт к домику. Через мокрую траву.

***

Ludovico Eiunaudi - Life

Тягучее желание, должно быть, основательно расплавило мозги. Иначе что бы ещё толкнуло Чимина на этот шаг? Сам попросил. Хотя, действовал он с холодной головой, когда заблаговременно закидывал в карман джинс небольшой лубрикантный тюбик. Сам ведь думал, что готов. Что целовались и изводили друг друга касаниями достаточно долго, чтобы наконец перейти к основному действию. А когда горячее дыхание тысячей солнц опалило шею и ключицы, когда он оказался сверху, всем телом вдавливая Чимина в матрас, чудесным образом оказавшийся тут на полу, Чимин тогда и подумал «пора». Тогда и полез в карман джинс, вкладывая в ладонь Юнги тот самый тюбик. Он или поехал, или точно видел искры в глазах парня в ответ. Точно урвал улыбку. — Уверен? — Юнги зачем-то переспорил, хотя Чимина вообще не надо спрашивать дважды. Если он и решается на что-то, то идёт до конца. Он лишь кивает, и думае, что Юнги не заставит себя долго ждать. Но, кажется, ошибся, потому что Юнги никуда не торопится. Целует и гладит тёплыми ладонями, вкладывал в это такой трепет, который никакие слова не передадут. Медленно расстегивает джинсы, трогает, сжимает, обхватывает. Медленно спускается вниз. Медленно ласкает и вбирает, доводя до исступления. Чимину плохо верится в то, что это все тот же Мин Юнги, с которым они общались при свете дня колкостями и подъебами. Ночью это уже совсем другой Мин Юнги. Его тело говорит больше, чем слова, и Чимин про себя думает, что вот кто действительно изголодался по теплу и ласке. Хотя голодным привык считать себя. Мин Юнги - настоящий оборотень. Голодный, ласковый зверь. Он плавится в его руках. И плевать на то, что их окружает: вагон товарного поезда, или старая хижина и принесённый сюда откуда-то матрас… всё это не имеет никакого значения, когда рядом он и его руки. А сейчас эти самые руки переворачивают на живот, откручивают крышку тюбика и касаются там, где его никто не касался. Минуту назад было так чудовищно жарко, а сейчас по спине бежит холодок: ни от волнения, ни то от жжения, которое мешается с возбуждением. Жжение это заставляет хныкать и жмурить глаза, но Юнги не останавливается. Он тоже из тех, кто идёт до конца. И Чимину в нем это нравится. Нужно расслабиться. Нужно доверяться. Нужно отдаться. Иначе ничего не выйдет. И Чимин расслабляется, доверяет, отдается. Полностью уходит в ощущения, фокусируется на ладонях, отпечатывающихся на бедрах, на тяжелом дыхании Юнги, даже не обращает внимания на капли, попадающие в хижину из битых стекол и щелей, шкварчащие на горячей коже. С волос Юнги на спину, кстати, тоже капает дождевая вода. Но Чимин не замечает. Он сейчас один сплошной оголенный нерв, остро реагирует на все поглаживания и толчки, поглощает каждый вздох, случившийся над ухом. Он сейчас и не здесь будто. Он весь из касаний и стонов. Легче ветра и невесомее дождя. И только руки Юнги могут коснуться, ощутить… удержать. Ведь он тот, кто смог приручить его дурной нрав и бушующую внутри стихию. Юнги мог управлять ветром, дождем и приливами. Ведь иначе почему Чимин сейчас расплескался на этом матрасе как море? Почему волнами движется в такт? Почему шумит и стонет в унисон? Никому еще не было подвластно приручить его море, живущее внутри. Когда оба, обессиленные, они падают на спины, и матрас отзывчиво скрипит, когда смотрят в разбитые окна, лицами впитывая капли ночного дождя и тяжело дышат, Чимину вдруг становится страшно. Сердце отстукивает похлеще штормовых волн. Что с ним стало? Стал послушным и ручным, чувствует себя лисёнком, хочет напомнить, что «мы в ответе за тех, кого приручили», но Юнги… он ведь все еще такой далекий. Не его. Чимину очень хочется его обвить руками, уткнуться в шею и никому не отдавать. Чтобы был только его. Но он… не умеет приручать ни дождь, ни ветер, ни море. Юнги — стихия, которая не дастся никому. — Что с тобой? — Хмурится Юнги. Даже в потемках видна складка между бровей. — Ты сегодня сам не свой. Конечно, не свой! Я твой! Я твой, я твой, я твой! — кричит в пустоту море внутри. А наружу ни словечка. — К тому человеку… у тебя еще остались чувства? — Чимин знает, как неуместно сейчас про это говорить. Но ничего с собой не может поделать. Юнги молчит. И молчание почему-то вскрывает не только вены в теле Чимина, но и рвет сердце. По молчанию все становится понятно. Он не станет его. Никогда и ни за что. — Мы здесь разве для того, чтобы обсуждать мои чувства? — Юнги резко нависает над распластавшемуся по матрасу парнем. Смотрит на лоб, покрывшейся испариной, в огромные глаза и на искусанные губы. Красивый. Чимин очень красивый. И Юнги даже не мог и подумать, что вообще поведется на такое. Или что станет зависим от чьего-то тела. Но Чимин именно такой и есть. От его тела только и можно зависеть. Хотеть касаться, гладить, целовать. Юнги подсел плотнее чем на экстази, которым иногда баловался. — Не хочу болтать. — Мямлит Юнги в сгиб его шеи. Тут же отпечатывает поцелуй, от которого море внутри вновь вздрагивает. — Давай займемся делом. Чимин про себя исправляет: «Любовью». В этом и разница. Для него это любовь. Для Юнги - дело. И снова ладони исследуют ребра, бока, таз, поясницу. Чертят меридианы, составляют карту и запоминают каждый уголок. — Поговори с ним. — Выдыхает Чимин. Глядит прямо в глаза. Знает, что совсем не время и не место, но… Ничего поделать с этим не может. Юнги лишь незаметно кивает и утягивает его в глубокий поцелуй. И все начинается по новой: жар тел и холод дождя, бушующие внутренние волны и ветер, задувающий в хижину, жжение и толчки, шторм, стоны и вздохи, вместе с ними вздыхает и ревет старая хижина, а Чимина уносит… уносит неведомое море на своих гребнях. Как было бы здорово однажды показать Юнги море… а морю Юнги.

***

Nanoka Hara - Suzume

Весна в своем разгаре. На небе ни облачка. И в жизни Хару вдруг тоже установилась безоблачная погода. Она цветет и расцветает вместе с весной. В волосах всегда солнце и частенько цветы, на щеках румянец. В душе — штиль. Никогда еще жизнь не была такой прекрасной. От чего это? От того что сердце в груди теперь вечно бьется на двойной скорости? Или от того, что ее руку держит кто-то другой? Или от того, что смеется теперь она как никогда раньше громко и часто. Кан Хару влюблена. И все остальное неважно. Сквозь розовую пелену не видно полуразрушенных зданий. Не слышно новостей. И совсем не думается о неком пациенте чхондонской больницы. Единственное, о чем думает Хару — лишь бы его продержали в палате подольше. Лишь бы не видеть. Без него даже дышится легче. Лис, заяц и крыса — теперь звери свободные. Не от кого им бегать. А если и бегают, то лишь наперегонки с дождем или ветром. Громко хохоча и раскидывая руки в стороны. Просто потому что хотят. После школы возвращаются домой но путям, срезают через пролесок. И пока Чимин курит, Хару с Чонгуком вечно о чем-то шутят. Иногда зависают на лесной опушке, залитой тенями деревьев и бликами солнца… Там прохладно и свежо. Прямо как сейчас. — Я скоро закончу экспресс курс военного медика. — Чимин выдыхает тонкой струйкой дым и поднимает голову к кронами шумящих деревьев. — Всё супер сжато, но и Док меня многому научил. Кроны деревьев поют симфонию своим шумом. — Тамошний доктор говорит, что меня бы по-хорошему в мед. Мол, блестящее будущее хирурга. — Чимин часто пропадает на военной базе. Он и правда проходит там обучение вместо скучных уроков. И друзья знают, что он и правда мечтает о мед.училище. И что однажды станет замечательным хирургом. — Может, тогда поступишь? — Осторожно спрашивает Хару. Конец школы уже дышит всем в затылок… и надо бы об этом думать, но Хару не хочет. По нескольким причинам. — Неа. — Пухлые губы изгибаются в хулиганской улыбке. Чимин и косится на Чонгука. — Не пойдет же этот олух в армейку один. Сердце предательски сжимается. Это причина номер один. Тему армии Хару избегает. — Экзамены все равно сдай. Может, получится поступить на дополнительные курсы. — Чонгук обхватывает руками колени. Ему тоже не очень хочется говорить о будущем. Куда приятнее жить в с е й ч а с. — Я-то сдам. Готовлюсь с утра до ночи, если ты не заметил. А ты что решил? Что будешь сдавать? Чонгук молчит. А у Хару просыпается какое-то дурацкое предчувствие. Она очень хочется врасти в ковер мха и не слышать его ответ. — Я не пойду на экзамены. Лучше бы у Хару в ушах вырос мох. — Что? Почему? — Чимин аж чуть не роняет сигарету, но вовремя ее подхватывает. — Зачем? Все ведь и так решено. Для армии экзамены не нужны. Хару кажется разминает в ладонях траву до каши. Сжимает слишком сильно. Дыхание учащается. — Ну и дурак. — Чимин недовольно скользит взглядом но лицу друга и вновь глядит в небо, разрезанное ветвями деревьев. Хару с ним согласна. Чонгук дурак. Перечеркивает своё будущее всеми возможными путями. — Ну а ты, Хару, что будешь делать после выпуска? Только не говори, что тоже не пойдешь на экзамены, а бросишься за своим Чомео на фронт? — Фыркает Чимин. Курит как паровоз. — Пойду работать на фабрику. Туда, где мама работает. — Хару плотно сжимает губы. Разговоры о будущем она не любит. Лучше жить в «сейчас», особенно когда это сейчас сыпется как песок в песочных часах. — А поступление? Черт с ним. Как она бросит маму и Саюри, когда в любой день с городком можно произойти что-угодно? — Я останусь здесь. — Странно. Хару будто и правда прирастает корнями к земле. Превращается в тысячелетнее растение, место которому только тут. В Чхондоне. — Ясно. — От разговора все чувствуют горечь на языке. — Ну чего такие кислые? Курните что ли. Чимин протягивает друзьям недокуренную сигарету, и те впервые пробуют курить. Хару громко кашляет, и все дружно смеются. Потом она достает свою мыльницу и делает несколько фото, на которых они улыбаются. Хочет запомнить это самое «сейчас», ведь очень скоро оно утечет песком сквозь пальцы.

***

Fabrizio Paterlini - Dawn

Тэхён знает, что спит. Запах маминых духов он чувствует только во сне. Мертвецы не восстают из могил. А сейчас он его чувствует. Этот самый цветочный запах. Так пахли её платья. Он никогда не видел её вживую. Не слышал голоса. А лицо видел только на фото. Но её платья висели в шкафу, и когда отец не видит, он, будучи ребёнком, зарывался в шифон и хлопок, вдыхал до беспамятства, и так хотя бы призрачно мог чувствовать её. А потом, там, в шкафу, среди платьев и засыпал. И они виделись во снах. Потом Тэхён повзрослел. И мама стала редкой гостьей в его снах. Даже когда была очень нужна. Кажется, это и есть взросление. Когда со своими проблемами ты справляешься в одиночку. — Как давно я тебя не видела! — Тэхён пытается понять какой он — её голос. Приветливый, тёплый. Видит знакомый рисунок её платья, ключицы и худые руки. Глаз не поднимает. Боится. — Только посмотри, как ты вырос! — Я так скучал, мам. — В горле ком. Он очень боится, что сейчас проснётся и не успеет сказать этих слов. А сказать нужно, жизненно необходимо. Лучше не терять ни секунды. — Я очень скучал. Мозг даже во сне понимает, как это странно — скучать по человеку, которого никогда не знал. Но её призрачная иллюзия была единственным утешением в этом страшном мире. И Тэхён знал, что всегда любил её. С момента рождения и даже раньше. Жалко, что она умерла. И эта любовь вместе с ней. Что такое любить - ему теперь трудно понять. — И я скучала, малыш. Иди сюда. — Она открывает объятия, и Тэхён льнет к её плечам. Его обнимают нежные материнские руки. Мама всё такая же молодая, как на фото. И даже в том же платье. Забавно, что раньше она всегда снилась ему в их убогой квартирке. А сейчас… они на опушке леса, и их заливает солнечный свет. Тепло. и так хорошо. Мама наконец-то выбралась из той унылой квартирки. Тэхён забрал её с собой в Чхондон. — Боже, как же ты вырос! Мне уже не стоит называть тебя «малыш». — Она смеётся, а Тэхён изо всех сил старается запомнить. В глазах жжёт, и ком в горле. Он что, плачет? Да пусть как-угодно называет. Даже будь ему сорокет. Хотя, он до таких лет вряд ли доживет с его-то прогнозами. — Ты так похудел… ты не болеешь? Хорошо кушаешь? — Тэхён старается не думать о том, что это вопросы его собственного подсознания. Хочется думать, что это и правда мама интересуется с небес. Ему так много надо ей рассказать. — Тебя никто не обижает? Внутри все замирает. Его вроде и не ругают, и не отчитывают, но чувство такое, будто он сделал что-то очень и очень плохое, а об этом узнали взрослые. Не просто взрослые, а мама. — Малыш? Не молчи. — Мама все ещё обнимает его плечи. Шепчет в волосы. А ему стыдно признаться. Мам… вообще-то… это я кое-кого обидел. Обижаю. Постоянно. Тэхён хочет сказать, но не может. Ему страшно. По-животному страшно. И он готов свариться заживо от стыда. Он боится представить, как разочарованно это вздохнёт. Скажет, что не ради такого сына отдала свою жизнь. Не о таком мечтала. Я не знаю, как всё исправить, мам. Подскажи? Помощи тоже попросить не может. А время всё идёт. И как и все сны, этот тоже заканчивается. Тэхён просыпается, ощущая, как слезы закатились в ушные раковины и запутались в волосах. Шмыгает носом и пытается восстановить дыхание. Рука по привычке тянется к ингалятору, но замирает. Нельзя. Надо отвыкать. Надо справляться без него. Тэхёна выписали четыре дня назад. Он всё ещё соблюдает строгую диету, посещает врача каждый день и ставит витаминные капельницы, способствующие улучшению работы сердца. Такая глупость. Витамины, диета и определенные упражнения разве могут спасти этот изношенный камень в груди? Там всё загнило. Сквозь тучи пробивается закатное солнце, и в его лучах видно гнилостое раздражение, которое проросло изнутри. В комнате должно быть пусто и тихо. Юнги исчезает черт знает куда и возвращается лишь к рассвету. Джин ещё в больнице… Оказывается, что нет. Пружины его кровати скрипят, и та проседает под его весом. На ноге всё тот же гипс. Его ещё не сняли, но вроде как скоро должны. Они провалялись в больнице две недели. И даже учебный год почти подошёл к концу. Осталось считанные полторы недели до экзаменов. — Спишь? — Хрипит Джин. А самому курить охота. Так и поступает. Под матрасом как раз мятая пачка сигарет. Закручивает прямо в комнате. Сигнализация давно отключена. Тэхён не знает, сколько часов он проспал. Но одному тут скучно, а его постоянно клонит в сон. — Нет, траву кошу. — Хрипит в ответ Тэхён. Он бы тоже не отказался от сигареты. Но док свернёт ему бошку. Потихоньку начинает ненавидеть всё вокруг. Комнату, запах казенных простыней и Джина вместе с пружинами его кровати. Он так много не успел сказать маме. — Ты что тут делаешь? Разве тебя не хотели продержать в больничке до снятия гипса? — Я слезно умолял и давил на жалость, что мой друг загнётся здесь от скуки и от тоски без меня. — Джин кренится к стене, выпускает облака дыма. Ему плевать, что на запах могут прибежать воспитатели. Осталось-то совсем ничего, и он больше это место никогда не увидит. — Хороший из тебя актёр, раз отпустили. — Безучастно говорит Тэхён. Тупо пялится в побелённый потолок. Тот прохудился настолько, что порой сквозь него по ночам можно увидеть звёзды. Между молодыми людьми повисает пауза. Её потом нарушает СокДжин. — Ты видел её? Тэхён прекрасно знает, что Джин говорит про Ынрен. Но мысли все равно прошибает совсем другое имя. Как гром, что слышен за окном. Небо снова затягивают тучи. Сезон дождей в разгаре. — Видел. — Тэхён и правда видел Ынрен пару раз. Та редко выходит из комнаты. Может, только один раз на завтрак или ужин. Опустив голову, она быстро принимает пищу, недоедает, и удаляется из столовой, ни с кем не говоря. — Выглядит как бездушная кукла. Тэхён мог бы сказать помягче, но зачем? Слышит нервный вздох. Знает, что Джин боится увидеть её. Ему, может, и вовсе не хватит смелости, чтобы столкнуться с результатом своих ошибок. Он разглаживает тонкими пальцами морщинки на лбу. Снова вздыхает. Тэхён понимает Джина. Понимает настолько, что выдаёт ему ценную и необходимую информацию. — Сегодня её не было на завтраке, значит, она придёт на ужин. Не суйся в столовку. Джин благодарно, и поджав губы, кивает. Тэхён хватает серую толстовку и идёт к двери. Надо бы подышать и очистить голову. Да и видеть грустное табло Джина и слушать его страдальческие вздохи совсем не хочется. Пусть лучше помучается в одиночку. Но перед тем, как дернуть ручку двери, спрашивает, — — Ты правда сделаешь это, когда гипс снимут? Убьешь их? — Тэхён не сочувствует Сокджину. Он не знает, каково это. Не чувствует горечи или грусти. Но хочет понять, на что способен человек, который любит, и как далеко он может зайти. — Да. — Выдыхает вместе с дымом Джин.

***

Karma - Run With Me

Алое небо густо устлано тучами. У кромки земли сияют последние лучи солнца, и кажется, будто они с Чонгуком пытаются достать горизонт. Он крутит педали велосипеда изо всех сил, мокрая трава лижет щиколотки, Хару не очень удобно сидеть на велосипедной раме, но всё это такие мелочи. Промозглый ветер омывает лицо и треплет волосы, они мчат вперёд на всей скорости, которую способен выжать Чонгук — велосипед с ещё одним пассажиром ноша не такая уж и легкая. А гремит так, что кажется, будет страшный ливень. Но им смешно. Они выкрикивают всякие глупости. Играют в слова и пытаются перекричать ветер. — Небо! — Облако! — Океан! — Ночь! Свет на горизонте гаснет, и на Чхондон опускаются сумерки. Вместе с ветром в волосах путается свобода. Хару ещё никогда не было так хорошо. Она цепляется за худые плечи Чонгука и кончиками пальцев чувствует его разгоряченную кожу. По пальцам бегут разряды. — Чертополох! — Хару! Над их головами гремит. Так сильно, что чуть ли уши не закладывает. А им все ни по чем. Мимо колышется колосья ржи. Они проезжают поле. — Ураган! На кожу падают первые капли, и Чонгук вскидывает лицо к небу. Небо налилось свинцом и готово открыть свои «хляби небесные». Чонгук не хочет, чтобы Хару намокла, замерзла и простудилась. Но ливня не миновать. Ехать до дома еще долго. Остаётся свернуть в пролесок. — Ты что делаешь? — Спрашивает Хару, когда велосипед едет по корням и кочкам. Мимо мелькают ветки сосен. — Спасаю нас от дождя! Спрыгивай, щас ливанет. Велосипед затормаживает, когда местность становится совсем не подходящей для поездок. Падает на землю со звоном ржавого металла. Чонгук хватает Хару за руку и пускается наутёк. Редкие падающие капли превращаются в немаленький дождь. И одежда и волосы быстро мокнут. На днях Чимин показал ему одно чумовое место. Черт знает, как они раньше его тут не обнаружили со всеми этими салками. Чонгук ведёт Хару к старой заброшенной лесничьей хижине. И она даже ахает, увидев её издали. — Быстрее! — Подгоняет Чонгук, пока ноги путаются в корнях, а по лицу хлещут ветки деревьев. Всё это будоражит плохие воспоминания, но сейчас Хару не чувствует никакой опасности. Опасаться нечего. За ней никто не бежит. Дверь домика скрипит, да и его стены тоже. А за его пределами льёт настоящий ливень. Будто кто-то перевернул огромную небесную ванну. Дождь больше похож на непроходимую стену. И в домике остро чувствуется древесина и сырость. Но тут более-менее сухо. Только успев вымокнуть, Хару дрожит. Обхватывает себя руками, пока одежда неприятно липнет к телу. Сейчас она похожа на мокрого котёнка. — Не сочти это за что-то дурное, но нам будет лучше раздеться… чтобы не заболеть. — Чонгук застенчиво опускает взгляд. Он все ещё не хочет, чтобы Хару простудилась. А её белое платье сейчас насквозь мокрое. — Не сочту. — У неё даже зуб на зуб не попадает. Она поворачивается к юноше спиной и убирает волосы вперёд. — Расстегни. Чонгук не из робкого десятка, но руки все равно почему-то потрясывает. Он невесомо расстегивает пуговки, а потом Хару торопливо стягивает с себя ткань, оставаясь лишь в белье. Чонгук даже не успевает вовремя отвернуться. Снимает с себя футболку. Спортивные штаны так сильно намокнуть не успели. Хару осматривает его, застенчивого и уперто не смотрящего на неё, а потом себя — прозябшую и в белье, и громко смеётся. Угораздило же их. Чонгук подхватывает её смех и тоже хохочет. Не удерживается и все-таки смотрит, как она отжимает волосы, запрыгнув на стол. Кем-то брошенный на пол матрас доверия не вызывает, и садиться туда в одном белье совсем не хочется. А кода смех затихает, Хару вдруг понимает, что они тут совсем одни. Скрытые стеной леса и дождя. Отрезанные от всего мира. И за стенкой нет Чимина. А через дорогу её дома. Есть только она, Чонгук и эта хижина. А ещё она думает о том, как нестерпимо хочется прикоснуться к его рельефным предплечьям, погладить трапецию шеи и проделать путь от лопаток до копчика. Очень-очень хочется. А ещё целоваться. Утонуть в его море. Завладеть морским принцем. Взгляд прикован к его вишневым губам. И Чонгук понимает её мысли без всяких слов. Он тянется к ней на встречу за этим самым поцелуем. Пальцы путаются в мокрых волосах, другая рука гладит её ключицы, замирает, будто просит разрешения двигаться дальше. Будто не имеет на это права. А Хару и вовсе забывает, что за окнами дождь, что ей было холодно и сыро, что по кожей стекают капли воды. Ей жарко. Чудовищно жарко. И единственная влага — на его губах. Голова идет кругом, и приходится вцепиться в его напряженные плечи. Лишь бы он не отпускал, лишь бы удержал, лишь бы лишь бы лишь бы… — Все хорошо? — Он отрывается от поцелуя и заглядывает в глаза. Нежно-нежно так, что аж плакать охота. — Ты чего? А Хару и правда плачет. Притягивает его к себе, обхватывает руками, втыкается носом в шею и пускает соленые речки по спине. Те превращаются в океаны, сливаясь с каплям дождя. Она хочет прирасти к нему, залезть под кожу, срастись в одно целое, стать одним морем. Лишь бы он никуда не ушел и не исчез. Хочет им надышаться, прочувствовать, никогда не отпускать. Но знает же, что так быть не может. Что он все равно уйдет. Чонгук уже все решил. А это — все это лишь временно. Он рассеется в её пальцах как туман поутру. Она хочет расплакаться в голос, вцепиться в него и умолять никуда не уходить. Остаться с ней в зеленом Чхондоне навсегда. Смотреть как весной расцветает сирень и яблони. Бродить по знакомым улочкам, держась за руки, жить тихой и счастливой жизнью. Вот о чем мечтает ее сердце. Но Чонгук уже все решил. — Маленькая моя, не плачь. — Горячо шепчет Чонгук, гладит ее мокрые волосы, крепко обнимает спину. Будто слышит мысли. — Я здесь, я с тобой. Пожалуйста, не плачь. Он не знает, как ее утешить. Как защитить и сберечь от всего плохого в этом мире. Он не знает, но не прекратит пытаться.

***

Ludovico Einaudi - Devenire

Налитые водой облака низко виснут над землей и чуть ли не касаются плеч. Тяжело. Тэхён подставляет лицо последним алым лучам заката. Тот смешался с грозовыми облаками, и небо выглядит как разорванное ими полотно. Воздух сырой, так пахнет перед дождем. Цикады к вечеру начинают гудеть, как провода. Неторопливым шагом он идёт привычным маршрутом — пролезает в дыру в проволочном заборе, огибает озеро за приютом и движется в лес. Доктор прописал прогулки. Вроде как полезно для здоровья. Тэхён забивал на эту рекомендацию все четыре дня, не высовывался из своей комнаты. Не хотел случайно столкнуться с… И вот вдруг вновь ощущает на лице тепло, ветер, влагу. Это приятно. Мертвец, но что-то да чувствует. Неужели он так сильно все эти четыре дня боялся увидеться с ней? Увидеть её лицо и услышать голос? Это же просто девчонка. Но Тэхён совершенно не знал, какой эффект она сможет на него воспроизвести в их очередную встречу. Иногда он хотел обнять её до хруста костей, иногда свернуть шею собственными руками. В ней сконцентрировалась вся ненависть этого мира. Проблема лишь в том, что всё тепло этого мира в ней тоже сконцентрировалось. Как такое возможно? Даже сейчас в голову лезут мысли: «как она?», «интересно, учитель Ли к ней всё так же цепляется?», «что она теперь делает после школы, если не бегает?», «она сильно изменилась за эти полмесяца? это вряд ли», «интересно, она думала обо мне? Хоть иногда…», «есть ли такая вселенная, в которой бы она меня навестила в больнице?». Тэхён так глубоко уходит в мысли, что не замечает как в волосах путаются почки деревьев, в штанинам цепляются розовые колючки, а плечи мокнут. Дождь начался. Тэхён трясет головой, будто может так выкинуть эти дурацкие мысли, и пытается сконцентрироваться на том, что его окружает. Старые сосны, травинки, проминающиеся под дождем, дикий шиповник. Всё колышется и шумит, будто приветствует давнего друга. Как давно он не был с лесом один на один. Скучал по землистому запаху, по теплу древесной коры, по шороху травы под ногами. Скучал. И, кажется, тысячу лет не гулял тут — вот так просто. Всё время лишь бежал. Он бредет знакомыми тропками, слизывает капельки дождя с губ, на одном из деревьев видит отметины, выцарапанные ножом. Кан Хару. Чон Чонгук. Даже здесь его не оставляют. Прокрались на его территорию. В норах не сидится. Почему-то Тэхёну тут же хочется срубить это чертово дерево. Выкорчевать с корнями. Оставляет его за плечами и движется дальше. Дождь всё сильнее, но ему всё равно. На языке какая-то странная досада. Перед глазами отметины на древесной коре. В дымке мыслей он натыкается на брошенный кем-то велосипед. Местами металл проржавел, но велик не старый. На нём точно кто-то ездит. В голову закрадывается предчувствие, что он в лесу не один. Но ему не страшно. Чего в принципе можно бояться, если у тебя ухо востро, а в кармане перочинный нож? Транспорт брошен прямо на тропинке. Интересно, куда она приведет? И что или кого он встретит в конце? Досада становится ярче, предчувствие мерзотнее, но ноги медленно бредут вперед. Травы опутывают кроссовки, будто пытаются слабо остановить своего гостя. Корни выпрыгивают из-под земли маленькими препятствиями. Но Тэхёна это не останавливает. Он идёт. Дождь такой, что видимость ни к черту. Стеной. Гром оглушает. Где-то вдали сияют молнии, освещая вспышками небо. Гроза. Буря. Такая же, как и внутри. Тэхёну мерещится, что он будто не существует в своём теле. Что он сплошь из разрядов и таких же молний. Из грома и ливня. Из ветра и шума листвы. Вдали, в конце тропинки, вырастает избушка. Покосившаяся и тёмная. Манит чернотой окон, зовет закрытой дверью. Войди. Разузнай. Посмотри. Тэхён крепче сжимает нож в кармане толстовки, не чувствуя тела, не сбавляет шага. Он подчиняется этому странному зову внутри и бредет сквозь стену дождя. Ртом глотает воздух, что довольно проблематично. Капли заливают лицо. Ближе. Подойди ближе. Смотри. Слишком опрометчиво будет соваться туда, не узнав, что скрывают стены этой халупы. «Сначала смотри в окно!» — строгое правило королей помоек. Они с Юнги и Джином всегда осматривали территорию, прежде чем шагнуть на неё. Да и жизнь кое-чему научила, после происшествия на военном складе. Тэхён подходит близко, за пышный куст дикой малины. Дождь сшибает пару ягод прямо на мокрую ладонь, и те тают на языке. Сладко. Юноша вглядывается в битые стекла, по которым жестоко хлещет вода. Отчетливо слышит голоса, хоть те и тонут в шуме ливня. Голоса. Девчачий. И мальчишеский. Ровесники. Она. И он. Кан Хару и Чон Чонгук. Где-то вдали бьет молния, и гремит гром. А кажется, будто в него. Прямо. В него. Ведь на Кан Хару нет одежды. А руки Чонгука бесстыдно касаются её тела. Плечи, лопатки, позвоночник, затылок… всего этого касается Чон Чонгук. И целует. Он целует её! Нет. Всё это происки его больного воображения. Дурной сон. Иллюзия. Как та, что была в больнице. Только очень очень плохая иллюзия. Но она не рассеивается, а Тэхён стоит как вкопанный, прячась в малиновом кусту, и не может сдвинуться с места. Онемел. Малина на языке превратилась в кислятину. Ещё секунда, и его глаза вытекут из глазниц. Ещё две, и легкие сгорят в кислотном горении. Три, и он разорвет Чонгука на кусочки. На очень. Мелкие. Кусочки. Перед глазами багряный туман, а сердце пронзают кинжалы. Воздуха становится мало. Тэхён ощущает все признаки астматического приступа, который накроет очень скоро. Тэхёну нужно уносить ноги, если он планирует пожить хоть ещё немного, иначе умрет прямо здесь. Не знает, от чего точно, но точно умрёт. Делает шаг назад. Ещё один. И ещё один. Поворачивается к хижине спиной, всеми силами стараясь не распасться на кровавые лоскуты. Иначе Кан Хару и Чон Чонгуку, после того, как они закончат, придется собирать его рассыпавшиеся органы. Хотя, они скорее растопчут их подошвами, и счастливые, взявшись за руки, уйдут в своё «счастливо и навсегда». Тэхён скрывается в густой стене леса. Цепляется озябшими ладонями за мокрую кору деревьев, чтобы не упасть. Ведь ноги подкашиваются сильно. Он пытается вдохнуть, пока ещё может. Но больно так, что хочет выдрать свои легкие из тела. Вместе с ними и сердце, которое нестерпимо болит. Новый приступ? Ещё один инфаркт? Нет. Просто Тэхёну больно. Но болят не легкие, и не сердце. Болит душа. Не просто болит. Она рвется и рыдает. Или это Тэхён рыдает? Или дождь? Никогда ещё он не чувствовал себя так дерьмово. Ни когда караулил её под окнами её спальни, ни когда она пыталась защитить своего ненаглядного под дулом пистолета, ни когда Чхондон взлетал на воздух, а он не знал, что с ней и где она. Ни когда она кинула его на том чертовом складе одного. Никогда в жизни. До этого дня. Тэхён чувствует себя таким ненужным и никчёмным, таким жалким, раз может заплакать только от того, что какую-то девчонку целует кто-то другой, что хочет содрать с себя кожу, выбежать из своего же тела, исчезнуть. Джин не так давно спросил: «Ты когда-нибудь хотел выколоть себе глаза, а ещё лучше убиться от своей бесполезности?». Тэхён его теперь прекрасно понимает. Хочет. Прямо сейчас. Выколоть себе глаза, а ещё лучше убиться. Тут посреди леса. Счастливо и навсегда? Не будет у них этого «счастливо и навсегда». Тэхён не позволит. Отберет. Растопчет. Уничтожит.