последняя весна нашей юности

но покуда я жив, я — грешен. руки тянутся, кровь кипит. мир рисует парад насмешек — ты целуешь там где болит.

Ludovico Einaudi — Primavera

Ludovico Einaudi — Time Lapse

Daniel Spaleniak — Dear love of mine

Sleeping at last — verse

Bring Me The Horizon — Can you feel my heart

***

⠀ — Все хорошо? Шепот от нависающего сверху Чонгука разбивается о лицо. Глаза зажмурены, и Хару дышит часто. Она сейчас — один оголенный нерв. Буквально оголенный. Под ним, без единого слоя одежды, под внимательным взглядом темных мальчишеских глаз. Инстинктивно хочется прикрыться, но она себя останавливает. Это же Чонгук. Его не надо бояться. От него не надо прятаться. Его большие пальцы рисуют нежные круги над тазобедренными косточками, гладят упругую кожу, успокаивают. Губы оставляют влажные поцелуи на шее. Весь Чонгук в этих маленьких жестах — нежных, безобидных, теплых. Он не причинит боли. Никогда. И Хару кивает. Открывает глаза и шумно вдыхает воздух, от чего сознание у Чонгука плавится и кипит, ведь он сейчас такой же как Хару, оголенный нерв. Только цепляется за белые простыни из последних сил. Но не хочет ее торопить. В прошлый раз в хижине, когда они были настолько запредельно близко, она расплакалась. А Чонгук растерялся. И ничего не получилось. Тогда они промокшие накинули свою одежду обратно, и дождавшись окончания ливня, вернулись домой, так и оставив сладостное ожидание томиться в низу живота. Но сейчас они дома. В его спальне. Одни. И нет ни намека на слезы. Зато есть ее кивок. И запечатав еще один тягучий поцелуй на приоткрытых губах, Чонгук принимает этот кивок за призыв к действию. Толкается плавно и осторожно вперед бедрами, боясь принести ей хоть капельку боли. Обхватывает лицо ладонями, гладит, наблюдает, слушает. Хару хмурится и зажимается, хочет закрыться, хочет выползти из-под него. Но так не пойдет. Чонгук снова целует. Снова вкладывает все свое тепло, всю любовь, все цветущие травы души, аромат корицы, все без остатка в поцелуй. Доверься мне. Расслабься. Впусти меня. Признай меня. Ну же. И Хару поддается. Расслабляется. Это ведь Чонгук. Он не причинит боли. Он не сделает плохо. Хару знает, что будет хорошо. Но как же это сложно — кому-то доверять. Особенно, когда твоё доверие топтали, ломали, рвали на части. Парень чувствует, что эта расслабленность наступила не надолго. Начинает двигаться плавно, раскачивает их общее море, пока то слушается, расплескивается на ней волнами, оба стонут, сплетаются руками и ногами, ловят ритм. Они теперь — одно целое. Даже дышат в унисон. Покрылись солью и жаром, нежностью и страстью. А внутри у обоих все клокочет — и страшно, и трепетно, и сладко. Хорошо. Им обоим хорошо. Хару это понимает внезапно. Ей с Чонгуком хорошо. И душой и телом. И теперь она его. Навсегда его. Чонгук будто читает эту мысль. Утыкается вспотевшим лбом в ее лоб, улыбается, прикрывает глаза. Кан Хару теперь его. Навсегда. Спины касаются влажных простыней. Дыхание сбито. — Я люблю тебя. — Произносит Чонгук, а Хару чувствует, как эти слова связывают ее по рукам и ногам морскими узлами. Привязывают к нему. И ничто эти узлы не порвет, даже если те распутаются в нити. Даже если их раскидает по разным концам страны. Они навечно связаны. И никто эти нити не перережет, даже если постарается. — Мы, вроде как, должны готовиться к завтрашнему экзамену… — Шепчет Хару, ослабленной рукой проводя по его мягким, взмокшим волосам. — Разве? — Чонгук подминает ее тело под себя, снова зависает сверху, чмокает в губы. — Может, закрепим только что пройденное? А у Хару мурашки бегут по спине. Их море расшумелось, расстоналось, раскачалось, расплескалось по коже и простыни. И, кажется, расштормится еще этой ночью. Потому что внутри проснулись неутолимые звери, которые жалобно просят еще, не успев насытиться тем, что получили. Хару иметь такого зверя внутри непривычно. И чувствовать пустоту тоже. Пустоту эту тут же хочется заполнить.

***

Соленые брызги осыпают кожу. Прячутся за воротом хлопковой рубашки, путаются в волосах, исчезают на сухих губах. Влажный песок не надолго сохраняет следы двух пар ступней, но те быстро исчезают. Чимин крепко держит холодную руку Юнги в своей теплой. — Здорово, да? А я ведь говорил! — Его голос тонет в шуме приливных волн. В беспроглядной синеве даже видны их белые гребни. Морская пена шипит на ногах. Для Юнги все это так ново. Необычно. Он сейчас познает другой мир. Мир Чимина. Оранжевый автомобиль, привезший их на этот пляж, остался чуть вдали, там где почва еще твердая. Приехать сюда этой ночью было безумной идеей. Юнги любит безумные идеи. А Чимин целиком и полностью состоит из них. — Ну, скажи что-нибудь, а то как истукан! — Чимин подпрыгивает. Ночной холод бодрит и веселит. Внутри шипит такое же лукавое море. А он все жадно ловит удивление на лице Юнги. Тот моргает часто, будто все еще не может поверить, что перед ним не мираж. Вытягивает руки к горизонту, пытаясь или коснуться, или спугнуть иллюзию. Но нет, это не сон. Хотя Чимину кажется, что все же сон. Самый дивный сон. В реальности такого холодного парня, как Юнги, вряд ли бы что-то удивило. — Красиво же, да? — Чимин останавливается, но руки не отпускает. Над головами виснут и падают звезды. Кажется, что в воду. А та, уже им по колено. Мочит края закатанных джинс. — Мокро. Холодно. Сыро. — Юнги ворчит, чем вызывает громкий хохот. Похож на кота. Чимин толкает его в воду, провоцируя Юнги на отборный мат, и оба смеются. — Я плавать не умею, идиот! — Вдруг выпаливает Юнги, когда волна оттаскивает его от берега. — Сейчас научишься! — Весело кричит Чимин. Хватает того за руки, позволяя воде подхватить тело. Он научит. Юнги научил его курить бесконечно много, бродить по вагонам товарных поездов и обчищать брошенные заправки, бить стекла в школьных классах просто по приколу, стонать до хрипоты в закрытых кабинетах… и любить. По-мальчишески просто, по-человечески, чуть по-животному. Нежно и сильно. Плавать — такая мелочь по сравнению с этим. Мятноволосый набирает в рот воды, борется с волнами, орет благим матом, пытаясь поколотить своего спутника, пока тот смеется. А потом, кажется, все-таки выплывает к берегу. Расслабляется, когда ноги ударяются о песчаное дно. Тяжело дышит. Хватает Чимина за плечи и первой мыслью хочет утопить. Но тот так заразительно смеется, что Юнги целует. Нежно и сильно. Крепко держась за мокрую рубашку. С морской солью на дрожащих губах. Им обоим холодно, но горячие языки порождают пламя. И вот они уже один сплошной узел из ног, рук, языков. Морской. Безумие. Это все сплошное безумие. Но Юнги любит безумные идеи. А Чимин — одна сплошная безумная идея. Выбираются на берег, промокшие и опьяненные, валятся на холодный песок, оба тяжело дышат. А высоко над головами падают звезды. Вот бы этот миг длился вечность. Вот бы никакой армии, войны, вот бы никаких смертей. Только вечная юность. Только вот Чимин знает, что он, этот миг, пролетит так же быстро, как хвост звездочки, только что упавшей с небосвода. — Я думал готовиться к экзамену этой ночью. — Чимин нашаривает пачку сигарет и зажигалку в кармане куртки, брошенной на берегу. С шипением у его губ загорается огонек. Пахнет табаком. — Так почему не готовился? Чимин выпускает остатки дыма, сначала насыщая приличной порцией свои легкие. Тело расслабляется. — Выбрал тебя. А он ведь правда выбрал Юнги. Во всех смыслах. Только вот… выберет ли Юнги его? — Надеюсь, завтра на экзамене ты об этом не пожалеешь. — Юнги забирает сигарету из пухлых губ, отбрасывает ее к воде, вновь сминает влажную рубашку и жадно целует. Слишком опьянен. Чимин пожалеет. Конечно, обо всем пожалеет. И почему-то с горечью в сердце уже знает, что Юнги его не выбирает. И не выберет. Ни в настоящем, ни в будущем. Юнги как море. Он ничего не может обещать. Он лишь накроет с головой, унесет своим течением, заполнит до краев. И все сожаления унесут темные волны. Чимин потом пожалеет. А сейчас… сейчас растворится в каждой секунде.

***

Из мутного и местами разбитого зеркала на Тэхена смотрят какие-то пустые, чужие глаза. Он с трудом узнает в них свои собственные. Казалось бы, куда еще мертвей? Будто и не выбирался с того света. Но тем треклятым вечером все внутри умерло. Все, за что он держался вплоть до этого момента, что цвело и дышало жизнью в его списанных со счетов легких. Все, что расцветало там, стоило увидеть Её. Зачахло, засохло и умерло. — Долго еще будешь на себя пялиться? За красивые глаза пятерку не получишь. — Джин отдергивает младшего, мелькая за его плечом. Зачесывает волосы мокрым гребнем. Даже побитый и потрепанный, выглядит с иголочки. Вот же собака. Хотя ни выглаженная рубашка, ни пиджак не скроют землистый цвет лица.Так выглядит беспокойство. Тэхен его тоже видит. Все с недавних пор стали чуточку мертвыми внутри. — Теперь ты хочешь на себя попялиться? Уступаю. — Тэхен отходит от скромного зеркала, разместившегося на письменном столе их комнаты. Но Джин, сталкиваясь взглядами со своим отражением, тут же отворачивается. Все еще не может смотреть на себя. В своем собственном лице видит парня, который сгубил любимую. Не может себя простить. По правде сказать, у него постоянно перед глазами всплывает Ынрен. Возможно, это потому что у них глаза похожи. Все те дни, что он провел в приюте после больницы, он успешно избегал встреч с ней. Или это она избегала его. Точно и не сказать. Но единый экзамен — не то, куда можно не явиться только потому что боишься встретиться с Ынрен. С той, перед кем бесконечно виноват. — Ты не сможешь прятаться от неё вечно. — Будто читая мысли, говорит Тэхен. — И от собственного отражения тоже. Он это по себе знает. От собственных демонов не убежишь. Их надо нагнать. Приструнить. Приручить. Джин твердо смотрит в зеркало. Там статный юноша в красивом, хоть и не дорогом костюме, с зачесанными назад волосами, исхудавший и с парочкой фингалов, но от того не менее красивый. Этот юноша в ответе за все, что случилось по его вине. Этот юноша — не затравленный мальчишка. Он в силах постоять за себя и за тех, кого любит. Он — почти мужчина. Хоть и выглядят совсем зелёным. Глаза совсем не детские. — Ты, кажется, забыл про мою просьбу. Я все еще жду, пока ты дашь мне пистолет. — Говорит он, пересекаясь в зеркале взглядами с Тэхеном. У того внутри тут же рождается дурное предчувствие. Но Тэхен по себе знает, что бежать бесполезно. Демонов нужно нагнать и укротить. — Как только вернемся с экзамена. — Флегматично обещает он. Разглаживая мятую рубашку, направляется к двери, открывая ее. Приглашает Джина на выход. Тэхен чувствует, что как только дверь закроется за их спинами обратного пути не будет. Ведь демонов нужно нагнать и прижать к стенке. А если не дадутся, взять силой. И думает он вовсе не о том, что собирается сделать Джин. А о том, что собирается сделать сам.

***

Когда Чонгука не оказывается дома, у Хару рождается дурацкое предчувствие. Она провела в его доме полночи, они долго лежали лишь под одной простыню в обнимку, телом к телу, душой к душе, пока не застали предрассветные сумерки и шорох внизу — тогда Чимин пришел. Да и мама бы засуетилась, если бы не обнаружила утром старшую дочь. Тогда Хару и выскользнула на улицу, Чонгук проводил, на прощание они долго и нежно целовались под пение птиц и договорились пойти на экзамен вместе. — Я зайду утром. Постарайся не проспать. — Хару тогда сказала это так легко, будто это нечто само собой разумеющееся. Совсем выкинув из головы то, что Чонгук как-то обмолвился, что не собирается идти на экзамен вовсе. — Постарайся уснуть. — Он подарил ей самую нежную улыбку, которую она только видела. Костяшками пальцев погладил по щеке. — Завтра пойдем в школу вместе? — Поймдем вместе. Хару даже ни на миг не засомневалась, что может быть по-другому. И потом они разошлись. С утра дома лишь Чимин. Сонный и растрепанный, жутко не выспавшийся, жует хлопья и медленно моргает. — В спальне его нет. — Констатирует Хару, спустившись со второго этажа. — Может, зубы чистит? — Его нет ни в одной комнате. — Хм… — Чимин дожевывает еще одну ложку, видимо не разделяя тревог подруги. — Ты видел его, когда проснулся? — Сердце пускается в галоп. А неприятное предчувствие нарастает. — Нет. Я думал, он зашел за тобой. — Он не заходил. — Сжав зубы, отвечает Хару. Никогда еще ее так не обманывали. С нежнейшей улыбкой на губах. С теплейшим касанием к щеке. Чонгук не мог так поступить. Кто угодно, но только не он. Видимо Хару не может сдержать эмоций, мимика все выдает, а Чимин, как особо прозорливый, тут же понимает, что девушка в панике. Бросает хлопья, накидывает на себя скомканную рубашку и впопыхах говорит, — — Успеем проверить двор и пару наших опушек. Может, он там. Найдем и потащим на экзамен силком. Хотя Чонгук вовсе не тот, кого можно заставить силком. Но Чимин даже обещает его вырубить, если придется и принести в школу на своей спине. Они обыскивают небольшой гараж на заднем дворе, пустые вагоны в отстое и опушки пролеска, попадающиеся по пути. Чонгука след простыл. Будто его там и не было никогда. В Чхондоне. Будто все сон. Будто растворился. Еще ночью Хару казалось, будто их души на век связались в узел, теперь же она даже слабую нить, ведущую к нему, не чувствует. Куда же подевался ее морской принц? Растаял к утру морской пеной? Время поджимает, по шее течет пот от яркого солнца и тревоги, рубашки липнут к спинам. Чонгука нет. Нигде. — Осталась хижина. — Говорит Чимин, нервно поглядывая на наручные часы, которые ему подарил на прощание Док. — Мы не успеем на экзамен. — Черт с ним. — Хару злится. И они точно опоздают, если свернут к хижине. А опаздывать нельзя. Это же экзамен. Учитель Ли разорвет ее на кусочки, если она попадет в список отсутствующих. Да и до школы приходится бежать, чтобы успеть вовремя. На экзамен Хару с Чимином приходят взмокшие и взмыленные, с раскрасневшимися лицами и тяжело дышащими, будто только что пробежали кросс. Хотя так оно и было. Учитель Ли удостаивает их только недовольным взглядом. В классе оказалось предательски душно. О том, что такое кондиционеры в Чхондоне знали лишь из телевизора. Придется сидеть, потеть и изнывать от духоты и жары. Переживаний и тревог. Парадоксально, что даже не за собственное будущее, а за Чонгука, который… ей солгал. Впервые. Сердце рвется от этой идиотской мысли. Слезы размазывают чернила ручки, которой Хару заполняет бланки. Ей все равно. Ей даже все равно, что где-то за спиной, вероятно, сидит ее злейший враг. Она его даже не видела из-за пелены слез, когда входила в класс. Пусть себе сидит и пишет, сейчас вообще не до него. Или… Интересно, как он после больницы? Он поправился? Он выглядит лучше, чем раньше? Или все еще вид болезненный, исхудавший, озлобленный? Интересно, а он в костюме? Сегодня большинство мальчишек в костюмах, несмотря на жару. Интересно, как он выглядит в костюме? Наверное, очень красиво. Дурацкие мысли. Хару осторожно поглядывает периферийным взглядом на соседей сбоку. Пытается разглядеть хоть что-то знакомое, но нет. Знакомого там ничего нет. Значит, он сидит сзади. Назад смотреть не стоит, он заметит это сразу. А привлекать его внимание Хару хочет меньше всего. Забывшись в мыслях, вдавливает ручку в бумагу и не замечает, как оставляет кляксы гелевых чернил. Да что это вообще с ней сегодня?! Ни одной мысли на темы экзамена. Неудивительно, если результат будет ноль баллов. Соберись, Хару, соберись. Посмотри назад, Хару. Тэхен прожигает две дыры в женской блузке. Тэхен крошит грифель карандаша об парту, потому что забывается. Тэхен концентрируется лишь на одном человеке в этом душном помещении. Дышать буквально нечем. Он дышит мыслями о ней. Картинка перед глазами даже иногда плывет. Тэхен анализирует. Она чуть не опоздала. Явилась с рыжим вспотевшая и запыхавшаяся. Место зайца пустует. Что произошло? И почему ее ненаглядный не здесь? Помер Ромео? Было бы славно. Но Тэхен, конечно, догадывается, что произошло нечто другое. Интересно, что? На самом деле не так уж интересно, как-то, что он задумал. Зайца нет, и чудно. Сегодня он не помешает. Сегодня будет легко. Сегодня Кан Хару будет его. Приходится ждать. Долго. И изнурительно вкупе с духотой. Мозг плавится медленно, но верно. Ученики сдают работы и потихоньку покидают класс. А Кан Хару все корпит над своим дурацким листом. У Кан Хару мысли не там, где нужно. Ничего не вяжется. Тэхён уже давно закончил свою работу. И всеми силами старается не умереть со скуки. Наблюдает за тем, как Юнги, психанув, швыряет карандаш на парту и складывает листы. Сдаёт (ся), уходит. За ним и рыжий бежит. Интересно. Но не настолько, чтобы об этом раздумывать. Так или иначе все складывается хорошо. Он тоже не помешает. Осталось дождаться её. До конца экзамена остаётся пятнадцать минут, когда она второпях складывает листы. Тэхён бы уже десять раз решил эти идиотские задания. Но ожидание того стоят. Каждая секунда. Тэхён уверен. Он как в замедленной съемке видит каждый её шаг, наблюдает за черным бантом, связывающим волосы в высокий хвост, сам взмывает со своего места, отдав листы, не чувствуя тела, идёт за ней. Сегодня Кан Хару в своих мыслях. Она даже не оглядывается. Не оборачивается. Не слышит шагов позади. Забыла, что дикий зверь в любой момент может устроить охоту, затеять очередную гонку, вонзить острые зубы в шею. Забыла. А зря. — Скучала по мне? — Низкий полушепот раздается за плечом. Он почти поравнялся с девушкой. Она вздрагивает, скользя боковым зрением по юноше. На нём белая рубашка, руки в карманах брюк. Запах лимона. И никаких сигарет. Больше не курит. Пульс подскакивает до запредельных показателей. — Я страшно скучал. — Признается Тэхён. И ни капли не врет. Хару молчит. Не сбавляет шага. Ей нужно найти Чонгука. Это все, о чем она думает. И даже преследующий её Тэхён сейчас не важен. — Я думал, что заслуживаю более теплого приёма. — Флегматично бросает Тэхён. — Хотя бы одного заинтересованного взгляда. Молчу уже о вопросах «как ты?», и «каким чудом выжил?». Учитывая, что последний раз мы виделись, когда я был вроде при смерти. Хару молчит. И упрямо не смотрит. Главное не сбавлять шага. Но и Тэхен намерен стоять на своем. Он преграждает ей путь, делая несколько шагов вперед. — Эй, ну посмотри же ты меня. Сам не замечает, как хватает ее запястья. И как сильно их сжимает. Кан Хару все еще не смотрит на него. И это дико бесит. Глаза опущены в пол. — Я сказал… — Холодные пальцы болезненно впиваются в ее подбородок. — Посмотри. На меня. Голос твёрдый настолько, что дрожь бежит по телу. Сдается. Кан Хару смотрит своему страху прямо в глаза. Как же он скучал по этому взгляду. По презрительному, родному, сломленному, но упрямому взгляду. Его девочка. Про себя Тэхен делает пометку, что уже давно не его. — А еще ты сказал обойти тебя, если мы вдруг встретимся. — Каждое ее слово почему-то влетает острием в нутро. А на Тэхене нет брони. — А потом снова начал эти салки. У Тэхена нет оправданий. Он бы и сам хотел знать зачем. Копошился в назойливых мыслях, но не находил ответ. Зачем убивает себя из-за нее? Зачем изнашивает легкие? Зачем думает о ней? Зачем бегает за ней? Зачем злится всякий раз, когда она с другим? Тэхен не знает. Знает только, что Кан Хару все равно его. И во всех жизнях, в Тэгу, и в Чхондоне, и во всех вселенных она его. Была и будет. — Сыграем в последний раз? — Знает, что это может стоить ему жизни. Но вот ли не все равно? — Без посторонних. Только ты и я. Убежишь — я оставлю тебя в покое навсегда. У Хару округляются глаза. В них, кажется, плещется беспокойство. Это все уже было. Только сейчас оба знают, что это действительно в последний раз. — Но… Ты же после больницы… и астма… — Слова путаются. Она понимает, что Тэхен хочет сыграть не с ней. А с самой смертью. — Навсегда. — Он прикладывает указательный палец к ее губам. Шепчет так, будто объясняет ребенку. — Обещаю. Он не врет. Больше не будет никаких забегов. Никаких преследований и догонялок. Просто потому что в этот раз он наконец победит. — А если не убегу? Вопрос разбивается о минутную тишину. Тэхён накручивает локон её волос на палец, обдумывает. Ну, или делает вид, что думает, хотя уже знает ответ. А потом горячим шепотом обдаёт её щеку, отчего по спине пробегает вереница мурашек. — Сделаю с тобой все, что захочу. Хару кусает губу. Пару секунд обдумывает. И принимает решение — срывается на бег. Тэхен ухмыляется, пока ее шаги эхом разносятся по школьному коридору. Дает ей фору. Как всегда. Правда, в этот раз недолго. Все-таки, он намерен выиграть.

***

Все сегодня идёт наперекосяк. Начиная с загадочного исчезновения Чонгука. Но даже оно не так сильно волнует Чимина, как злобный взгляд, брошенный на него Юнги с порога школы. Особенно после ночи, проведённой на морском берегу под звёздами. Ещё вчера его холодные пальцы путались в мягких чиминовых волосах, а губы шептали какие-то фразы невпопад. А сегодня он смотрит холодно и свысока. Возможно, это потому что этот придурок Тэхён вернулся из больницы. Возможно, это потому что Юнги не хочет, чтобы он узнал про них. Да, вероятно, именно поэтому. Так себе Чимин и говорит. Но неприятные мысли продолжают грызть затылок и даже отвлекают от экзамена, когда Чимин совершенно случайно замечает лицо Юнги. Тот вовсе не сосредоточен на формулах и правилах. Он сосредоточенно прожигает взглядом спину их одноклассника. Тот в бледно-желтой футболке и белой рубашке, накинутой сверху, каштановые волосы отросшие и взъерошенные, худые и жилистые руки листают белоснежные листы. Кажется, ЧонСок? Чон Хесок? Хосок. Так его зовут. Чимин вспоминает не сразу. Взгляд у Юнги не сказать, что нежный. Не теплее того, которым он одарил Чимина с самого утра. Но… в нем столько непонятной Чимину боли. И кажется, тонна невысказанный слов. Так вот, кто «тот человек». Все резко становится на свои места. Мин Юнги раскрыл всего один взгляд. Рассказал все то, о чем он так долго молчал. И выдал все его тайны. А Чимин стал их свидетелем. Ладони потеют, карандаш протыкает лист, чернила размазываются, дышать, кажется, нечем, а Юнги всё пялится и пялится. Минуты еле идут. В какой-то момент тот парень в бледно-желтой футболке поднимается с места и идёт на выход. Не проходит и двух минут, как Юнги идёт за ним. Сердце почему-то обрывается, и старый паркет под ногами летит в бездну. Чимин вместе с ним. Кусает губы, пытается прийти в себя, успокоиться, отвлечься, завершить тесты. Не выходит. Чимин в тумане сгребает в охапку листы и на автопилоте покидает аудиторию. Хотя обещал Хару подождать её, обещал, что они поищут Чонгука после экзамена вместе. Он про это напрочь забывает. Сейчас Чимина волнует лишь то море, в котором он тонет. Вместе со своими чувствами, мыслями, оно цвета мяты и с запахом сигарет. Имя ему — Мин Юнги. И на карте сердца Чимина оно занимает большую площадь. Омывает все берега и жилки. Разве может Чимин ему противиться? Он жутко боится, что Юнги уже скрылся в неизвестном направлении. Что он потерял след, упустил. Но мятная копна волос мелькает в метрах двадцати за воротами школы. Он двигается в сторону железных путей, сунув руки в карманы, неторопливо. Можно выдохнуть. И тихо двинуться следом. Чимину страшно. Страшно увидеть то, что его глаза не готовы видеть. Или услышать то, что уши не готовы слышать. Его море не готово иссохнуть, а сердце разбиться. Ведь оно только зажило. Юнги не оглядывается. Оно и к лучшему. Что бы тогда Чимин ему сказал? «Да, вот тебя преследую». С одной стороны, ему бы хотелось, чтобы Юнги обернулся. Чтобы подошёл, ухмыльнулся, взъерошил его волосы, сказал что-то граничащее ни то с матом, ни то с признанием в любви, взял за руку и повёл куда глаза глядят. Но все совсем не так. Юнги упрямо идёт в сторону леса. Прямиком за парнем в бледно-желтой футболке. Вскоре они останавливаются, и Чимину приходится спрятаться за одним из старых вагонов чуть поодаль. Он старается не переминаться с ноги на ногу, чтобы не шуршать щебнем, и даже не дышать, ведь кажется, что услышат. Он не слышал начало их диалога. Не слышит и каждое их слово. Лишь отрывки. Но даже этих отрывков достаточно. — Зачем ты пошёл за мной? — В голосе у Хосока звучит тревога. Нервные нотки. Будто он на грани. Вот-вот расплачется. — Зачем ты пошёл на пути? У меня хуевое предчувствие всякий раз, когда ты сюда идёшь. Мало ли какую хуйню исполнишь. Опять. — Юнги же на слух — глыба. Непоколебим. Затягивается сигаретой. — А тебе не все равно? Ты по-моему вообще решил игнорировать мое существование. Выбросил меня из своей жизни, словно… мусор. Чимин изо всех сил старается расслышать каждое слово. Но стук собственного сердца не даёт. — Мусор? Ты скорее просто идиот. И меня за идиота держишь. Думаешь, никто не видит твоих синяков? Или думаешь, это не странно, когда в такую жарень ты постоянно в свитере? А это что? — Чимину приходится взглянуть из своего укрытия, чтобы разглядеть происходящее. Юнги оттягивает ворот рубашки вместе с желтой футболкой. Его бледные и холодные руки касаются кого-то другого. Не его. — Думаешь, я хотел бы, чтобы твой отец превращал тебя в фарш, только потому что ты держал за руку парня? М? Дальше Чимину сложно расслышать. Потоки ветра и прогремевший внезапно гром сделали свое дело. Скоро ливанет. Сезон дождей в разгаре. — А если бы я захотел большего? Если бы однажды он нас застукал прямо в твоей спальне? Он бы нас убил? — Юнги наконец отпускает чужую одежду и отступает назад. Чимин боится, что тот случайно может оглянуться, напороться взглядом на него. Или, скорее, он налетит на Юнги как на скалу. — Большего? — Хосок поджимает губы. В голосе жгучая обида. — Поэтому большее тебе дает тот парень? Рыжий, новенький? Вот и приплыли. Внутри сорняком разрастается неприятное чувство. Будто он — разлучник, камень преткновения. — Его не приплетай. — Юнги отрезает быстро и жестко. Как ножом. — Чего так? Ты довольно быстро меня заменил. На него. — Сердце, по крайней мере, разбивается не у одного Чимина сейчас. — Он… — Юнги почему-то запинается. — Это другое. Ра — зби — лось. Другое? Отвлечение? Замена? Разрядка? Вот что он для Мин Юнги. А Мин Юнги для него — море. Уже сейчас Чимину хочется убежать так далеко как только ноги смогут унести. Но он остается. — Другое? А я тогда для тебя что? Ты бросил меня, когда был так нужен. Ты оставил меня одного! — Хосок все-таки плачет. И кричит, пугая местных птиц. — Я думал, что для тебя так будет лучше. — У Юнги голос больше не такой непоколебимый. Его сталь дала брешь. — Мне не было лучше! — Хосок утирает влажные глаза рукавами рубашки. Плечи трясутся. — Мне было одиноко и страшно. Зато тебе, наверняка, было лучше. Надеюсь, ты счастлив… со своим «другим». «Другим» звучит так язвительно и ядовито, что Чимину становится трудно дышать. Он и сам с удивлением обнаруживает, как с лица скатывается пара капель, от которых влажнеет щебень под ногами. Хосок, кажется, уходит, так и не получив ничего в ответ. А «другое» скатывается по стенке вагона, в колесам, до крови кусая губы и душа в себе крик отчаяния. Сердца сегодня разбилось как минимум два.

***

Lidovico — time lapse

Хару выбирает привычный маршрут — через железнодорожные пути, мимо пролеска. Бежит как никогда быстро, хотя, она уверена, что после двухнедельной передышки размякла. О чем говорят горящие легкие и икры. Слишком расслабилась. И кажется, что Тэхен совсем близко. В голове замыкает, как думает Хару, гениальная идея — скрыться в поле ржи, что успела вырасти примерно по пояс. Да и бежать там будет наверняка легче, чем по рассыпающейся под ногами щебенке. Поэтому Хару сворачивает со своего маршрута и ныряет в золотые колосья. Те тут же липнут к блузке и юбке, волосы и шея взмокли, дыхание давно покинуло легкие. Воздух тяжелый и влажный. Совсем скоро прогремит гроза. Тэхен старается держать одинаковый ритм дыхания и темп бега. Все-таки, он не зря ходил на оздоровительную реабилитацию в больницу. Там его научили распределять нагрузку на организм так, чтобы не перегружать его. Только вот, приступ все равно может нагрянуть в любую минуту. Чуда не произошло. Он не исцелился. Да и с сердцем черт знает что творится. Оно, может, вообще заглохнет через считаные минуты. Тэхен сосредотачивается на белом пятне, мелькающем в золотых колосьях. Ее темные волосы развеваются на ветру. Девчонка бежит изо всех сил, из которых скоро выбьется. И тогда Тэхен-то ее и настигнет. Тогда-то и происходит толчок в спину. Когда Хару совсем не может дышать, когда мышцы ноют, когда хочется сдаться. Она падает на землю, которая даже не кажется твердой, сминает собой колосья, те противно лезут в глаза, нос и рот. Не успевает понять, что произошло, как тут же чувствует чужое тело, прижимающее ее к земле. Сил хватает на то, что перевернуться под ним на спину. Запястья сковывают его холодные пальцы. Он дышит тяжело, напряженно, как зверь. Глаза дикие, затуманенные, но по-прежнему холодные. Он вдавливает ее собой в землю, так, что пошевелиться трудно. Прижимается взмокшим лбом к ее, и оба пару минут приходят в себя. Дышат одним воздухом на двоих, жмурятся, привыкают к колющей боли в легких. Когда жизнь возвращается в Хару, а легкие перестают гореть, возвращаются и мысли. Он выиграл? Это все? Что будет дальше? Он встанет, отряхнется, скажет, какая она бестолковая, и уйдет, сунув руки в карманы брюк? Вряд ли. — Это давно нужно было прекратить. — Низким полушепотом говорит он. Лицо Тэхена так близко, что стоит забыть о всяком личном пространстве. Хару цепенеет, когда одна его рука перехватывает два ее запястья, а другой он проводит по ее щеке и зарывается в волосы. Мягкие. Пахнут персиками. У Тэхена невольно вырабатывается слюна. Потому что она вся сейчас его. Вся такая — мягкая, хрупкая, пахнет сладко. Ненавистная, мерзкая, любимая. Грудь вздымается не от бега, а от страха. В висках наверняка пульсирует кровь, глаза расширены, и Тэхену безумно нравится видеть ее такой — слабой, а себя чувствовать сильным. Правильно ли это? Нет. Он больной? Определенно. В этот раз он не хочет медлить. В этот раз она вся его. В этот раз он её уничтожит. И потому целует он бесцеремонно. Жестко, грубо, не давая возможности вырваться. Его губы обхватывают ее, сминают, зубы покусывают. До крови. До головокружения. До недовольного полу- стона, полу-всхлипа. Не поцелуй, а издевка. Она на вкус сладкая, оторваться сложно. Губы ягодные, контрастируют на кипельно-белом лице. Напугана как никогда. — Шшш… — Тэхену самому странно от этой попытки ее успокоить. Он мог бы растерзать ее прямо сейчас, мог бы не церемониться, уткнуть лицом в землю и сделать все по-быстрому. Но он так не хочет. С Кан Хару так нельзя. Это блюдо, которым он хотел бы насладиться. Медленно. — Сейчас нам никто не помешает. Никто нас не найдет. Ни твой зайчишка, ни тот рыжий. С каждым словом сердце падает всё ниже и ниже, из груди прямиком к пяткам. — И в этот раз я не остановлюсь. Свои слова Тэхен снова запечатывает остервенелым поцелуем. Долгим, болезненным, он и сам гулко стонет ей в онемевшие губы. Его холодные пальцы скользят к шее, чувствуют пульсацию, надавливают, пока губы с другой стороны оставляют укусы, мешающиеся с мелкими поцелуями. Она устремляет взгляд в быстро затягивающееся небо. Над головой трепещут колосья. Всё закончится вот так? На земле? В этом пшеничном поле? Где её никто не услышит и не найдет? Никто не придет за ней. Никто не спасёт от зверя. У него хватка железная, тяжелое тело, и судя по всему, он возбужден до предела. Тэхён утыкается носом в ее висок, жмурится, шепчет, пока другой рукой поглаживает щеку. А Хару мечтает, чтобы пошёл дождь. Он бы отрезвил, остудил горячий рассудок. — Скажи честно, тебе это нравится. — Пальцы кружат совсем невесомо по жилам на шее, спускаются к вороту блузки, цепляют пуговицу, отчего пульс учащается до невероятных скоростей. — Нравится, когда я так близко. Когда трогаю тебя, касаюсь. Хару не нравится. Он оставляет несчастные пуговицы в покое, остановившись на трех, и подушечками пальцев скользит по истерзанным губам. Глазами сверлит дыры в ее бледном лице. В его глазах темно, холодно и страшно. — Скажи, Хару, тебе ведь это нравится. — Большим пальцем он вдруг ныряет в ее рот, завороженно наблюдает, как в нем скрывается фаланга, проводит по податливому языку, и выныривая, вновь обводит нижнюю губу. Смотрит, как из уголков ее глаз скатывается по слезинке. Он может творить с ней что угодно, а у нее нет сил противиться. Разве это нормально? Хару противно от самой себя. — Такая послушная. И, наверное, уже мокрая. Хару совсем забыла про его свободную руку, которая задирает подол юбки, пальцы по хозяйски касаются бедра. Хару приходит в себя слишком поздно, сводит ноги, но подушечки уже коснулись влаги, проступившей на белье. Тэхен довольно хмычет, возвращая руку обратно. Победно осматривает, растирает большой и указательный пальцы, касается ими её щеки. Хару противно. Как её тело может быть на его стороне? Или это просто от страха? Нет, так нельзя. Всё это точно неправильно. Ведь где-то её после экзамена ждёт Чонгук. Тот, которому она отдала не только тело, но и душу. Тот, кто её любит и ждёт. Она не может предать его. Не может позволить зверю растерзать свои и тело, и сердце. Когда Тэхён вновь тянется за поцелуем, шепча какой-то бред, она кусает его нижнюю губу. Быстро и больно, мгновенно чувствуя вкус крови во рту. От неожиданности Тэхён теряется, расслабляет хватку, низко вскрикивает. И позволяет Хару вырваться из своей ловушки. Медлить нельзя: она вскакивает тут же, не отряхивая грязь. Времени думать нет. Бежать до дома минут десять через поле ржи, и не факт, что Тэхён не догонит снова. До хижины в лесу минут пять, через железные пути и пролесок. В лесу можно легко скрыться, а в хижине спрятаться. И… Чонгук может быть все это время там. Его не было нигде, куда они успели с Чимином заглянуть, значит, это единственное место, где он может оказаться. И почему она сразу не подумала про хижину? И если все так, там ее будет ждать спасение. Ноги бегут сами. Несут в лес, перепрыгивают выглядывающие из-под земли корни и расплескавшиеся на ней лужицы, обходят деревья. По узким тропинкам, холмикам и низинам, они приводят к хижине. Сердце радостно екает при виде ее. Хару даже забывает про преследователя, который уперто не отстает. Но все это уже неважно, ведь в хижине будет безопасно. В хижине Чонгук. Он должен быть там! Должен! Руки отворяют старую дверь, тут же тянутся за засовом, что расположился с обратной стороны, но носок тэхенового кеда вовремя попадает в проем. Ему не составляет труда вломиться внутрь, отпихнув Хару от двери. Они вдвоем в замкнутом пространстве. Посреди лесной опушки. Одни. Чонгука в хижине нет.

***

Мысли такие же липкие, как и воздух. В мозгах настоящее марево, как и то, что стоит перед глазами. Чонгук, точно ребёнок, палкой сбивает росинки с зеленой травы и пугает мошек, что мельтешат перед глазами. На языке вяжет неясная горечь. Он все делает правильно. Не пойти на экзамен — правильно. Зачем ему тратить время на все эти ненужные вещи? Он свой путь выбрал. И других вариантов у него нет. Он мог бы пойти ради Хару, но это бы только дало ей ложные надежды. Не сказать Хару — тоже правильно. Он любит её. По-настоящему сильно, нежно, искренне. И конечно, хотел бы быть с ней. Уехать в столицу, поступить, возможно, даже в один универ. Обжиться в общаге, обедать вместе, вечерами водить её на свидания в кино или караоке. Иногда брать с собой Чимина, чтобы тот как всегда рассказывал уморительные истории… но… Ещё он любит своих родителей. Которым обещал делать, что нужно и поступать правильно. И обещание это, как ни крути, на чаше весов перевешивает. Только от этого все равно не легче. Чувство такое, будто он — провинившийся мальчишка, который прячется, не в силах признать вину. Чимин его выходке наверняка не удивится, а вот как смотреть Хару в глаза — Чонгук не знает. Это самое сложное. Грудная клетка выпускает тяжелый вздох. Он медленно бредёт к школе, подсчитывая минуты до окончания экзамена. Зная Хару, Чонгук уверен, что она будет сидеть до конца. Встретить её и сдаться с повинной — меньшее, что он может сделать. Замирает за оградой школы, наблюдает, как студенты редкой вереницей покидают её стены. Их лица меняются — от счастливых, что всё наконец позади, до озадаченных, наверняка из-за нерешенных заданий. Одно лицо мелькает за другим, а того самого, родного, Чонгук не видит. Упустил? Стрелки наручных отцовских часов уже давно перевалили за обозначенные цифры. А Хару нет. Ноги предательски ватные, несут к школе. Там Чонгук сгибается в уважительном поклоне перед учителями, что-то плетёт про выдуманное отравление, хотя чувствует себя физически прекрасно. Заглядывает в пустую аудиторию. Хару там тоже нет. Ушла раньше? Чонгук ещё раз извиняется перед учителями, рассыпается в быстрых поклонах, и сверкая кроссовками, летит по школьному коридору на выход. Он опоздал и её не встретил. Она, наверняка, уже дома. Но чувство в груди селится крайне неприятное. И ему не остаётся ничего, кроме как последовать на его зов. Маршрут уже заученный, мимо больницы, через вокзал, на железные пути. Он не задумываясь, спрыгивает с перрона, ускоряет шаг, но вскоре его сбавляет. Видит знакомое рыжее пятнышко, что скрылось за вагоном товарного поезда. За ним ещё двое: Мин Юнги, судя по ментоловым волосам, и… сложно разобрать кто ещё. Чимин подглядывает. Те двое исчезают, расходятся в разных направлениях, а Чимин… скатываясь по стенке вагона, опускается на корточки, роняет голову в ладони, и… плачет? — Чего нюни распустил, герой-любовник? — Чонгук подошёл почти вплотную, а Чимин, кажется, и не заметил. Он поднимает свои огромные глаза с разрезом птичьего крыла в полете, заплаканные, стеклянные. Кусает губы, но храбрится. Чонгук вообще не часто видел его таким. Возможно, только однажды, когда Намджури — пухляк-задира из детства порвал его новый пиджак. — Ты слышал? — Чимин старается выровнять голос, но получается плохо, он у него высокий. — Я вижу. — Чонгук присаживается рядом, чтобы взгляды были на одном уровне. — И этого мне достаточно, чтобы сложить два и два. Чимин вздыхает тяжело, хлюпает носом. Пытается собраться, но получается хреново. — И давно ты с ним… ? — Чонгук даже и не знает, какое слово выбрать. «Встречаешься?». Или, зная Чимина, «спишь?». — С того дня, когда врезал ему по носу. Чонгук запрыгивает на поезд воспоминаний, и тот уносит его прямиком на крышу, с которой Чимин и вдарил как следует ногой по наглой миновской морде. С ума сойти, так вот с кем, оказывается, он пропадал ночами. — И в чем же дело? — Осторожно спрашивает Чонгук. — Я сам толком не понял. Но, он кажется, был с Чон Хосоком… до меня. И что-то… между ними осталось невыясненным. Это тоже Чонгук может понять и впихнуть в уравнение. Их частые исчезновения и отсутствие во время многих уроков, переглядки и смешки, ещё до того, как Чимин появился в Чхондоне. Сейчас все становится на свои места. И даже их странное отчуждение друг от друга он теперь может понять. Чонгук, вообще-то, парень наблюдательный. Только вот не задумывался об этом. У Юнги и Хосока были чувства. У Чимина и Юнги они вряд ли есть. Невозможно ведь так быстро переключаться с человека на человека? Чимин для Мина — сладкая утешительная пилюля, красивая и притягательная, но ни черта не родная душа. Чонгука разрывают противоречивые звери-чувства. Всё это время Чимин убегал с ним и Хару от общих врагов, строил из себя преданного их сброду, учавствовал в этой идиотской игре, а ночами втихую сбегал к этому мятноволосому придурку? Которому даже не нужен на хрен. Чонгук поднимается, вглядываясь в дорогу, будто где-то может увидеть Хару. — Он тебя не любит. — Быстро констатирует он. Чимину будет больно, но нужно, чтобы ему это кто-то сказал. Это как отрывать пластырь с большой раны — лучше быстро. — Зато я его люблю. — Признавшись, Чимин зарывается лицом в рукава рубашки. Плачет навзрыд. — Знаю. А вот, что делать, Чонгук не знает. — Где Хару? Произнесенное имя заставляет Чимина остановиться, вскинуть голову вверх, остановить потоки слез. Хару. Он ведь обещал Чонгуку дождаться её. И намеревался, ловя на ней буравящие взгляды темно-карих глаз их любимого Ким Тэхёна. Обещание не сдержал.

***

— Так вот, где прячутся крысы и зайчики. — Тэхен оглядывает хижину изнутри. Не впервые. Он уже наведывался сюда. Расхаживал из угла в угол. Сухой ладонью водил по столу, на котором Хару с Чонгуком тогда расположились, ведь именно с этого угла он увидел их из маленького окна. Презрительным взглядом буравил матрас. На самом деле очень хотел его сжечь. Представлял. В красках. Что творилось на этом матрасе. Хотелось выть. Думал. Долго думал, что бы он сделал, будь он на месте ненавистного соперника. Каким бы был с ней. Как бы брал ее. И от мыслей этих тоже хотелось выть. Правда уже по-другому. Каждая жила и клеточка в теле, и особенно в районе живота, горела и изнывала. Трепетала лишь от одной мысли. Никто не сводил Ким Тэхёна с ума хотя бы вполовину того, как это делала Кан Хару. Хару дрожит всем телом. Она сейчас — дрожь и рваные вдохи, пот и озноб. Пятится назад, пока не упирается пятой точкой в столешницу чуть покосившегося стола. Тэхен наступает медленно, точно зверь, загнавший добычу в ловушку. Торопиться незачем. Упивается ее испугом и для большего эффекта расстегивает верхние пуговицы рубашки. Да и дышать так легче, хотя легкие все равно спирает. — Стол или матрас? — Он предоставляет выбор. Даже как-то по-джентельменски. Он бы предпочел поле с мягким ковром пшеницы под ними. Видеть ее лицо и упиваться ее боязливой нежностью. Хару быстро шагает за стол, будто он сможет ее как-то оградить от врага. Обезопасить. Но преграда эта — так себе, хлипкая и ненадежная. Одна бровь Тэхёна изгибается вкупе с кривой ухмылкой. Он останавливается вплотную у стола, руки держит в карманах брюк. Изучает бледное лицо напротив. Подставляет свое редким лучам, пробивающимся из окна. Хару в последний раз глядит в до боли знакомые глаза. Посмотреть в них как прежде потом не получится. — Значит, стол. — Констатирует он. Достает руки из карманов, хватает за плечи железной хваткой, рывком тянет грудью к столешнице. Обойти стол, удерживая Хару в таком положении, не составляет труда. Она бьется мелким зверьком, но бег слишком вымотал, чтобы оказать серьезное сопротивление. Да и… она устала. До слез устала убегать. Тело хочет предательски сдаться. Истерзанная душа тоже. Сил противиться нет. И Хару сдается грубым рукам, что заводят ее собственные за спину, складываются в замок, держат. Тэхен вжимается не только бедрами в промежность, но и всем своим существом въедается в душу. Заполняет собой и своим ядовитым присутствием все. — На чем мы остановились, напомнишь? — Издевательски бормочет, но Хару слышит каждое слово. — Ах да, наверное, на этом? Он дергает бедрами, отчего девушка чувствует напряженный бугорок в его брюках. Стыдливо закрывает глаза, шумно втягивает воздух носом. Тэхен трется об ее юбку, не сдерживая низких рваных стонов, хотя и пытается их сдержать. — Ты, наверняка, уже течешь от этого. — Тэхен убирает упавшие на глаза пряди волос. Хочет видеть лицо, но Хару лишь жмурится и отрицательно мотает головой. Она не течет. Это всего лишь защитная реакция организма. Не более того. Она ничуть не возбуждена. Она не хочет его. — Все не может закончиться… так. — Хару выдавливает из себя слова. Пытается не подавиться слезами. Достучаться до него в последний раз. — Ты не такой плохой. Ты не такой, Тэхён. Тэхёна эта попытка воззвать к совести даже забавляет. Он позволяет тишине повиснуть между ними, слушает её рванное дыхание и всхлипы. А потом одним только голосом пускает мурашки по её спине, — Я именно такой. Свободная рука, что не фиксирует ее руки, вновь пробирается под юбку, отчего Хару слабо дергается всем телом, только это все равно бесполезно — слишком прижата к столу. Его сухие пальцы бесцеремонно отодвигают ткань трусов и касаются её. Проводят скользящим движением. Влажно. И жарко. С ума сойти можно. Голова идет кругом. Сердце болезненно колет. Ким Тэхен не верит, что действительно коснулся ее так. Что она уже мокрая и готовая. Совсем не вяжется с испугом, что засел в ее груди, но тело ведь врать не станет. Его влажные пальцы ударяют ту щеку, что не припечатана к древесине. Удар совсем не сильный и не болезненный. Но унизительный. — Врунишка. — Он мажет пальцем, покрытым вязкой смазкой, по ее губам. Мягкий смех тонет где-то глубоко в его груди. — Только полюбуйся на себя. Хару успевает плотно сомкнуть губы, зажмурить глаза. Для нее это все — беспроглядный кошмар, который никак не закончится. Но рано или поздно ведь должен? — Тебе не нравится собственный вкус? — Тэхен склоняется над ней, и судя по звукам, облизывает пальцы. А потом признаётся, — А мне очень. Я бы хотел попробовать тебя на вкус и там… внизу. Он уже делал это? Каждое слово из его уст звучит похабно и омерзительно. Упоминание Чонгука и вовсе сжимает сердце тисками. Но Тэхену чертовски нравится наблюдать за такой Хару: послушной, распластанной под ним, напуганной и натянутой, как струна. Все ее тело сейчас напряжено, вот-вот разобьется от случайного касания. Тэхен мог бы вытянуть ремень из шлеек, расстегнуть ширинку, достать возбужденный член и разорвать ее существо. Много раз мог это сделать. Но Кан Хару должна быть съедена медленно. Буквально. Он опускает резинку ее трусов вниз по бедрам, слишком медленно, чтобы Хару успела искупаться в стыде как следует, крепко фиксирует руки за спиной двумя своими и опускается позади нее, упираясь коленями в пол. Неверяще смотрит на Кан Хару с новых ракурсов. Откровенных, грязных, невероятных. На кожу, блестящую от естественной влаги. Ее поясница то и дело дергается от волнения, бедра виляют от усталости. Хару — один сплошной комок напряжения. Коснись он ее тут — взорвется. И Тэхену интересно проверить свою теорию. Он прикрывает глаза, пока кончик языка невесомо проходится по набухшим складкам, собирает влагу, расщепляет существо Хару на атомы. Она давится вскриком, будто позволить ему вылететь из глотки — все равно, что признать, что ей нравится. Ей не нравится. Тэхен не имеет никакого права так распоряжаться ее телом. Трогать ее. Там. Языком. Все ее тело дрожит и жаждет вырваться. Это унизительно. Хару сейчас мечтает лишь об одном — чтобы ее нашли. Чтобы двери отворились, в них появился Чонгук, и чтобы он закончил весь этот кошмар. Ведь никто кроме него не имеет права к ней прикасаться. Или… будет лучше, чтобы он этого не видел. Да, лучше бы эта дверь никогда не отворялась. Тэхен будто читает мысли и издевательски посмеивается. С восхищением наблюдает, как напрягается каждая ее клеточка. Пытается распробовать вкус, перекатывающийся на языке. Это так ничтожно мало по сравнению с тем, что он мог бы с ней сотворить. Вариантов множество. Но крышу рвет даже от такого крохотного действия. — Тебе нравится… но ты не признаешься. Да ведь? — Его язык проникает прямиком внутрь. Напряженный и быстрый, он выныривает обратно. За чем следует резкий всхлип. Хару задыхается от того, что приходится испытать ее телу. Это совсем не то, что она могла представить. Хару думала, он сделает все быстро, грубо и больно. И явно не языком. Это было бы похоже на него. Но он медленный, внезапный и мучающий. Хару не может просчитать его следующий шаг. Не может предугадать, что случится с ее телом в следующий миг. Ведь такое оно испытывает впервые. Время мучительно тянется. С Чонгуком все было по-другому. Тэхёну нравится всё. Нравится чувствовать раскрывающийся на языке солоноватый вкус, сдавливать запястья до синяков, утыкаться носом в кожу, доходя до предела, урывать не всхлипы… и Тэхен уверен, что удовольствия. Он мог бы быть грубым, сделать все быстро и больно. Но он был бы не он — если бы не показал Кан Хару ее собственную ничтожность, не окунул в удовольствие, не сделал бы это именно так. Она ослабла, ноги дрожат, кожа на ягодицах раскраснелась. Тэхен отстраняется, утирая блестящие губы тыльной стороной ладони. Любуется ей, распластаной по столу, растекшейся по нему, как горячий воск, текущей, с запачканными бедрами. — Тебе не просто нравится… ты хочешь большего. — Констатирует Тэхен, вставая на ноги, и оглядывая ее сверху. Хару дышит часто, моргает, тупо глядя перед собой, ручки сжаты в кулачки, щеки румяные. Картинка. И эта картинка настолько кружит голову, что Тэхен особо не раздумывает, когда погружает внутрь нее средний палец. Упивается тем, как она пытается сжаться на этом столе, отползти, но не выходит, ведь полностью она в его власти. — Кажется, тебе нужно даже больше. — Пальцев внутри становится два. Они растягивают, толкаются, двигаются. Влага делает ощущения менее болезненными, и Хару даже может дышать. Но весь мир сужается лишь до двух пальцев внутри ее естества. Его пальцев. Хару будто выкидывает в открытый космос, отрывает от земли, от всего что знакомо и близко сердцу. Ее лишают воздуха. Все это исчезает в беспроглядной черноте. Никто не придет и не спасет. В открытом космосе лишь она и ее злейший враг — Тэхен. Его движения быстрые и глубокие, но не болезненные, не грубые, у него нет цели причинить физическую боль. В меню лишь моральная. Он сдерживается из последних сил, эрегированный член больно трется о ткань брюк, упирается под ремень, просится быть примененным. А он трахает ее пальцами… не безумие ли? Дышать сложно. Воздух липкий, влажный, горячий. Обволакивает легкие. Запах пота и геля для душа, оставшегося на коже с утра, мешается в невероятную консистенцию. Дышать в таком эфире действительно сложно. Тэхену сложно представить, что было бы, если бы вместо пальцев был он? Тэхен хочет продержаться подольше. Посмаковать каждый кусочек. И съесть все без остатка. Он смотрит на нее сверху, взлохмаченную, слабую, вспотевшую. Смотрит, как подрагивают закрытые веки и трепещут ресницы, как из уголка рта стекает капелька слюны, а из глаз — слезинки. Господи, это точно сон. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Еще пара секунд, и он будет готов кончить прямо в штаны. И он бы непременно кончил, если бы не услышал торопливые шаги с улицы, приминающие траву, взволнованные переговоры. Пальцы тут же выныривают из горячего лона. Будто это игра, про которую никто не должен знать. Хотя, от части он был позлорадствовал, увидь зайчонок свою девчонку под ним. Другая рука почему-то отпускает ее запястья, и те сами тянутся к белью, поднимают трусы на свое обычное место, отдергивают ткань юбки. Хару знает, что сейчас произойдет. И очень не хочет, чтобы о том, что происходило мгновение назад в этой хижине, узнали ни Чонгук, ни кто-нибудь еще. Он все еще прижимается к ней, она все еще лежит грудью на столе. Тэхен даже жалеет о том, что не закрыл дверь на засов. Корит себя, весь чертов мир, и зайца, отворившего эту треклятую дверь. Он врывается в хижину вместе с блеклым светом, с потоком свежего воздуха, елейным запахом, белая рубашка делает его похожим на ангела-спасителя, волосы растрепаны, глаза округлены, грудь вздымается. Хару облегчено вздыхает, прикрывая от бессилия глаза. Ее кошмар окончен. Что будет дальше, девушку мало волнует. Но Тэхен по прежнему держит ее в ловушке своего тела, и не торопится отрывать руки от столешницы, позволив ей вырваться. Он наоборот упивается своим положением. Озадаченностью на лице Чонгука. Превосходством. — Отойди от нее. — Чонгук рычит. Растерянное лицо искажается волной гнева за секунду. Таким Хару его никогда не видела. А Чимин видел своего друга таким в последний раз в далеком детстве. Тэхен не шелохнулся. — Не расслышал? Отойди. Блядь. От нее. — Каждое слово вылетает из сжатых зуб предельно четко. Воздух в хижине настолько спертый и сжатый, что гроза, кажется, начнётся прямо тут. Градус растёт, и Хару решает действовать сама, потому что Тэхён не собирается. Она сама выползает из ловушки тэхёновых бёдер и стола, на полусогнутых ногах, что служат такой себе опорой. Руки, как и всё тело, трясёт. — Что ты с ней сделал?! — Голос у Чонгука — гром. Глаза стреляют млениями. — Всё нормально. — Хочет сказать Хару, но слова вылетают изо рта вперемешку с кашлем. В глазах все плывет. И её подхватывают сильные и такие родные руки Чонгука. — Он… ничего… Мотает головой и даже не осознаёт, что до последнего выгораживает его. — Он ничего мне не сделал. — Она цепляется за белую рубашку, впивается ногтями, будто из последних сил старается его удержать. И заставить ей поверить. Она ведь это не из-за Тэхёна делает. Не чтобы спасти его в очередной раз. Она не хочет упасть в его глазах. Темных, тёплых, родных. Больше всего на свете она боится увидеть в них презрение. Больше всего она боится, что он больше её не коснётся, узнав, что она теперь запятнана тем чудовищем. Господи, лишь бы он ничего не узнал. — Нормально?! — Чонгук впервые на неё злится. И ей достаётся парочка молний из его глаз. Те попадают прямо в грудь. А руки его почему-то сильнее сжимаются предплечья, встряхивая. — Посмотри на себя. Приди в себя, Хару! Ничего не нормально. То, что он делает с тобой и со всеми нами — не нормально! Открой глаза, наконец. Тирада происходит под довольный бархатистый смех. Тэхён упивается чужой болью. За что тут же получает тяжелый удар в челюсть. Сильные руки Чонгука больше её не держат, и потому приходится ухватиться за стол. Сил кричать из-за завязавшейся драки нет. И потому остаётся лишь безмолвно наблюдать за тем, как комок мальчишеских тел валится на пол. На улице начинает громыхать. — Подонка, больнее тебя, я ещё не встречал. — Рычит Чонгук, взяв в поединке верх, восседая на противнике. Смотрит на него со всем презрением на какое способен, украшая лицо ещё одним ударом. Тэхён даже не сопротивляется. Принимает удары и почти мазохистски улыбается. — Приму за комплимент. Комментарий сопровождается новым ударом. Костяшки Чонгука и лицо Тэхёна быстро мараются красным. И кажется, Хару что-то все же кричит. — Оно того стоило. Она такая узкая, с ума сойти можно, да? Земля кусочек за кусочком проваливается под ногами. Вот и тот миг, когда Ким Тэхён разрушит её жизнь. Чонгук замирает с занесённой для удара рукой. На миг теряется. — Или ты реально поверил в то, что я ничего не сделал? — Тэхён почти смеётся. — Это были только пальцы, но всё же… Он показательно перебирает фалангами правой руки прямо перед своим лицом. — Он лжёт, Чонгук. Он все врет. — Хару пытается докричаться до юноши, но тот слишком глубоко ушёл в свои мысли. От бессилия по щекам у неё текут слезы. И потому она снова и снова осипшим голосом повторяет одну фразу — Он лжёт. Чонгук сгребает ворот тэхёновой рубашки, отрывает его от пола и хорошенько припечатывает затылком обратно. Достаточно сильно, чтобы тот увидел перед глазами сноп искр. — Значит, я сломаю каждый твой чертов палец. — Чонгук выплевывает слова в раскрашенное кровью лицо Тэхёна. Даже не глядя ни на Хару, ни на Чимина, командует, — Уведи её. Чимину повторять дважды не нужно. Он и сам в неком забвении наблюдал за разворачивающейся картиной. Но улавливал каждое слово и каждый напряженный вздох. Он хватает ослабшую Хару под локти и тянет к выходу, но та даже сопротивляется. Будто, если уйдёт, в этой хижине случится непоправимое. Страшное. — Уведи её, Чимин! — Он тембра голоса Чонгука даже стены идут ходуном. Хару пробирает волна мурашек. Ей впервые страшно. Не за Чонгука. Её пугает сам Чонгук. Чимину приходится крепко схватить Хару за руку и вытащить из хижины. А потом под её утробный плач увести прочь с опушки, от пролеска, от хижины, над которой клубились грозовые тучи. — Ну, что, пальцы ломать будем? — Тэхён изгибает рассеянную бровь. Кровь из неё успела залить ассиметричное веко. — Или… есть идея получше. Может, закончим все там, откуда начали? Чонгук тяжело дышит. Грудную клетку разрывают звери, которые и Тэхёна бы влёгкую разорвали. Но он выслушивает и даже немного соображает. Тэхён оголяет хищный оскал. — Как насчёт ямы?

***

Яма при свете дня кажется совсем другой. Даже уродливее, чем той весенней ночью, когда Чонгук впервые в ней оказался. Днём видно мусор, торчащую всюду арматуру, проволоку и нетерпеливые лица школьников, которых, кстати, собралось не мало. Он не ожидал их присутствия. Он думал, что это только между ним и Тэхёном. Но чертов ублюдок даже тут диктует свои правила. В уме даже мелькает тень сожаления о том, что он не покончил с ним в хижине. И возможно, он даже пожалел, что не было под рукой пистолета. Тогда бы все закончилось раз и навсегда. Но яма влечёт своей серостью, рваной сеткой, зловонием. Приветствует и ожидает. Как и Тэхён, уже снявший рубашку, окружённый своими прихвостнями. Ким СокДжин с лицом землистого цвета пытается что-то экспрессивно ему втолковать, Мин Юнги остаётся безразличным. Тэхён будто чувствует чонгуков взгляд, бьющий в затылок, и смотрит через плечо. Криво улыбается, заканчивая беседу с Джином. Гонит своих прочь из ямы. Чонгук решает не тратить время на переглядки с одноклассниками, которые вдруг стихли. Или на то, чтобы снять белую футболку. Он быстрым шагом идёт на арену, поднимая края порванной сетки. — А вот и он. Мы уже заждались. — Тэхён клонит голову к плечу, любопытно изучая гневливый взгляд, сжатую челюсть, напряженные плечи. Парень настроен серьезно, и Тэхён знает, что проиграет. Биться в полную силу он не сможет. — В этот раз без кастета, ножа, пистолета и прочего. — Чонгук тоже в праве диктовать условия. — Только ты и я. Тэхён в доказательство поднимает руки, показывая, что у него нет никаких тузов в рукаве. Только кулаки. — Начнём? — Это будет быстро. — Обещает Чонгук, делая резкий выпад вперёд. Обхватив соперника за пояс, он валит его на песок, поспешно ударяя коленом в живот. Тэхён даже жмурится от боли, кашляет. Не успевает предпринять никаких действий, как Чонгук снова оказывается сидящим на его бёдрах. Тэхён даже слышит неодобрительные выкрики толпы. Никто не ожидал, что он сдастся так быстро. Получив парочку ударов, он все-таки собирается с духом. Не может же он оставить людей разочарованными. Всем телом сталкивает врага с себя, снова прибегая к грязному приему — сыпет песок в глаза. Пользуясь замешательством Чонгука, он все-таки бьет его в челюсть. Тот позже успевает выставить перед собой руки, блокируя удары. Всё как и в тот первый бой. Оба захлебываются в боли, что отрезвляет и дурманит одновременно. У обоих костяшки сбиты и пекут от боли. У обоих кровь застилает глаза. Носы разбиты. И гематомы по всему телу будут. Холодные капли дождя шкварчат на коже. А потом ударов становится много, и боли тоже много. Настолько, что Чонгук начинает проваливаться в темноту. Сбивший дыхание бегом Чимин цепляется за холодную сетку, намереваясь прийти на подмогу другу и закончить это безумие. Его рывком оттаскивают от сетки за хрупкие плечи. Больно и сильно хватают, держат. — Не лезь. Пусть сами разбираются. — Шепелявит Юнги в ухо. От знакомого голоса разряды по всему телу, и он снова проваливается под землю. Обмякает как марионетка, немеет. Пак Чимин, считай, уже вне игры. Обезврежен. Чонгук всё ещё держится. Все ещё блокирует удары. И Тэхёну это быстро надоедает. Он решает добавить перца к этому блюду. — Ты бы слышал как она стонала... и это только от пальцев. Сказано это так издевательски и наиграно, что Чонгука ударяет ярость. Прямо как молния где-то вдали ударяет землю. Их уже давно накрывает ливень. Вода затекает в рот и глаза. Приглушает голос. Именно поэтому он наклоняется к уху Чонгука, чтобы прошептать, — — Но ты пробовал ласкать её языком? Скорее всего нет… иначе бы она так не реагировала… Гром. Кажется, что не в небе, а внутри черепной коробки Чонгука. Слова острые и вонзаются глубже ножа. Побуждают к действию. Чонгук находит силы, чтобы столкнуть уставшего Тэхёна с себя, вновь перевернуться, обваляться в мокром песке, измочив его алым. — Она так дергалась… — Тэхёна это только смешит. И даже оказавшись в проигрышной позиции, он продолжает забавляться. Получает удар и упивается болью. — ... когда мой язык погружался в неё. — Улыбается с безумным взглядом. Знает, что их никто не слышит. Выводит Чонгука до предела. Хочет узреть, какой он на самом деле. Получает удары по лицу, по рёбрам, бокам, под дых. Снова и снова. Купается в боли. До тех пор пока не перестаёт чувствовать тело. До тех пор, пока не забывает собственное имя. И никого, кто мог бы его остановить, тут нет. Чонгук бьет до тех пор, пока Тэхён под ним не перестаёт двигаться. А потом, уставший и измотанный, подставляет лицо к небу, умывается проливным дождём. Выдыхает. Его бой окончен. На этот раз он победитель. А внутри пустота. Эта победа ему ничего не дала. И легче не стало. Глаза натыкаются на побелевшего и промокшего Чимина. Он как испуганный котёнок, заключён в клетке костлявых рук Юнги. Все же из них вырывается, бежит к другу, подхватывает его, как когда-то Хару. Чонгук даже не чувствует боли. Он почувствует её позже. Когда осознание произошедшего накроет. Когда останется один на один с тишиной. Когда мысли заполнят разум. Когда рядом не будет ни Чимина, ни Хару. А пока… внутри пусто. Он уходит прочь, как и пришёл, не глядя ни на кого.

***

Реальность возвращается не сразу. Блеклый мир с его серым небом и сырой землей медленно обретают четкость. Осязание возвращается тоже не сразу. Боль расползается чернильными пятнами по телу медленно. Тэхён разлепляет влажные веки, моргает, дышит размеренно. Хотя, дышать тяжело. Хрипит. Пытается откашляться, подняться. — Живой? — Рядом на корточках сидит Джин. В аристократичных пальцах зажата сигарета. Дождь уже прошёл, но его волосы и одежда мокрые. Не хватает только Юнги. — А жаль. — Криво ухмыляется Тэхён. Руки скручивает от боли. Никогда его ещё не избивали настолько сильно. Не считая далекого детства и регулярных отцовских побоев. Малой на славу постарался. — Так отчаянно хочешь сдохнуть? — Джин вздыхает тяжело. Почти по-отцовски. Ему порядком надоели все выходки младшего. И он с ними смирился. Пытался вразумить, чуть не убил, когда узнал, что произошло. Чуть не придушил собственными руками. Тэхён молчит. Смакует собственную кровь на языке. Смакует победу. Он проиграл в этой битве. Но завоевал девчонку Кан. Её — изящно и изысканно, как самое лучшее блюдо. Жаль, не смог доесть до конца. А зайчонка уничтожил. Пусть теперь захлебывается в боли и собственной никчёмности. Пусть плачет ночами и кусает локти о том, что не сберёг. Пусть. Поделом ему. — Мне уже наплевать, чего ты хотел этим добиться. И чем все у вас троих закончится. Но мой тебе совет и от всего сердца, оставь в покое Кан Хару и её дружка. Они достаточно уже натерпелись от тебя бед. Возьмись за ум, поступи куда-нибудь. Может, что-нибудь дельное из тебя и вырастет. Джин прикрывает уставшие веки, между бровей появляется морщинка. Тэхён знает, что Джину уже по сути все равно, что с ним будет. Он уже смирился с тем, что Тэхён непутевый. Но все ещё тешит какие-то дурацкие надежды. — И ещё… — Джин лезет в карман пиджака, шелестит купюрами и вкладывает их во влажную ладонь Тэхёна, — Это деньги, которые все продули, поставив на тебя. Зрители ошиблись в ставках. Букмекер наварился. А теперь возвращает деньги Тэхёну, который все это и заварил. — А мне отдай пистолет. Я уже заебался просить. — Джин смотрит куда-то сквозь своего юного друга. Вид у него потерянный, будто вся его жизнь уже предрешена. А за его плечом виднеется маленький женский силуэт. Блондинистые волосы. Вцепилась в сетку и ждёт. И явно не Тэхёна ждёт. Ынрен сама пришла к Джину. Видимо, тоже устала бегать. Трясущейся от боли рукой Тэхён вкладывает деньги обратно в карман пиджака старшего. Отхаркивает кровавую слюну на влажный песок. А потом долго смотрит на него из-под мокрой челки, — — Мой тебе совет, от чистого сердца — бери деньги, её — Он кивает за джиново плечо, в сторону Ынрен, — Какую-нибудь машину и уезжай отсюда. Далеко. И оба не вспоминайте все, что тут произошло. Начни с чистого, хён. Ты этого заслуживаешь. Джин не веряще, но со слабой улыбкой, смотрит на младшего. Качает головой, удивляясь тому, что тэхёновы планы всегда срабатывают. Планы, о которых никто не знает до последнего. — Пистолет, значит, не дашь? Между ними виснет пауза. Тэхён даёт ему время уложить всё в голове. — Не дам. А потом смотрит, как докурив, Джин встаёт с корточек и идёт прямиком к своей девчонке, ждущей за проволочной сеткой. Обессилев, падает обратно спиной на холодную землю и думает о том, что хоть что-то закончилось хорошо. Жалко, что не для него.