последняя весна нашей юности

вы были, но выбыли.

***

Над головами молчат звезды, ноги шлепают по мелким лужицам. Ночной дождь рассеял духоту, принес свежесть. Троица втягивает насыщенный запах листвы и сырой земли. Бредут дальше по безлюдной улочке. Теперь они ходят только втроем. Одной рукой Чонгук сжимает руку Хару в кармане своей черной толстовки. В другой несет баллончик с красной краской. Чимин идёт рядом и шмыгает носом. Некоторое время они молчат. Гуляют они теперь по большей части по ночам. Разрисовывают стены заброшенных поездных тоннелей, дышат свежим воздухом, разгружают мозг. Экзамены позади, заняться особо нечем. Тревога о предстоящем будущем не дает спать по ночам. Да и недавнем прошлом тоже. О том, что случилось в тот треклятый день, никто не говорит. Ни о том, что случилось в хижине, ни что случилось в яме. И о том, что было на путях, тоже ни слова. Все трое стараются сделать вид, будто ничего и не было. Будто мир не перевернулся в тот день. Но ни Чонгук, ни Чимин не знают, что сделать вид — не так-то легко. Оставаясь наедине, Хару чувствует те отравленные касания, не может выкинуть из головы его запредельную близость, его дыхание, каждое мерзкое слово, что прилипло к стенкам черепной коробки, каждый пусть даже крохотный жест. Тем, что было с Тэхёном после того, как она ушла из хижины, Хару не интересовалась. Чонгук видел, как сильно Хару хотела залезть в ракушечную раковину, и подобно речному моллюску, в ней захлопнуться. Он не лез. Боялся, что маленькая створка, которую для него оставила Хару, захлопнется, и они потеряют нить, их связующую. Чимин, невольный наблюдатель всего, что происходило между ними, всячески старался разряжать обстановку. Много шутил, и часто невпопад. Рассказывал всякие небылицы и тысячу фактов об анатомии человека, которые поглощал из книжек. Хотя, ему самому было хреново. Это было видно по синякам, залегшим под глазами от недосыпа. Его охватила бессоница. Мимо мелькают металлические балки́, и полноценные гаражики с дверьми, напоминающие огромные железные жалюзи. Хару замедляет шаг и сильнее сжимает чонгукову руку, когда краем глаза цепляет чернеющую надпись на одной из них «Нора». Чонгук сразу чувствует, что что-то не так. Все тормозят. И оглядывают кривоватые буквы. — В чем дело? — Чимин первым нарушает молчание. — Напоминаю, что телепатической связи у нас нет, а таращимся мы на это искусство уже минуты две. Так вот, где обитают чудовища… Хару не раз слышала, как шакалы упоминают «нору» в своих разговорах. Что, если за этой металлической дверью сейчас один из них? Что, если если там Он? — Это их место. — За неё отвечает Чонгук. Слова ему даются легче. А костяшки до сих пор разбитые и шершавые от ударов, начинают зудеть. — Что делать будем? — Заговорщицким шепотом вопрошает Чимин. Чувство у всех такое, будто непременно надо что-то сделать. Вот прям руки чешутся, как надо! — А мы будем? — Тоже шепчет Чонгук. Вопросительно косится на Хару, но та не может отмереть. Думай, думай, думай. Что бы ты сделала, Хару? Что бы ты ни сделала, это будет все равно ничтожно мало, по сравнению с тем, что сделал тебе Ким Тэхён. Поэтому нет смысла бояться пусть даже мелких проделок. Поэтому решайся. Вон там, чуть поодаль стоит зазывающий гидрант. Чем не пакость? — Надо проверить, есть ли кто-то внутри. — Девушка указывает на продолговатые окошки над дверьми. Парни, кивнув, направляются к гаражу. Рука Чонгука выскальзывает из её, и становится как-то пусто, холодно и небезопасно. Он обхватывает Чимина за колени и с легкостью приподнимает его к окнам. Тот вроде отрицательно мотает головой. В Норе пусто. И Хару, больше не теряя ни секунды, мчится сломя голову к гидранту. Она разматывает пожарный шланг, предусмотрительно закрепленный там же. Мысленно молится, чтобы его длины хватило до нужного гаража. Парни быстро схватывают её идею, подхватывают тяжелый шланг, разматывая поперек улочки. Они бросают в и без того разбитое окошко шланг. Осталось открыть гидрант. Эта работа, как самому сильному, достается Чонгуку. Колесо раскручено, напор воды мощный. Чимин изо всех сил поддерживает шланг в воздухе, чтобы тот не упал. Звук льющейся на бетон воды ласкает слух. Все трое действуют слаженно, четко и… почему-то хихикают. Воображают, как вода зальет все вещи, старательно припрятанные вне стен приюта. Может, ценные, а может, не очень. Пару раз Чимин с Чонгуком меняются местами, чтобы поддерживать шланг. И так пока вода тонкими струйками не выбегает из трещенок. — Сейчас до окон дойдет! — Констатирует Чимин, когда Гук поднимает его снова. И тогда они выключают гидрант. — Ещё кое-что придумал. Дай-ка краску, Гуки. Легким мановением чиминовой руки все створчатые двери оказываются расписаны ругательствами и непристойными картинками половых органов. В духе Чимина. Он, кажется, тоже выплескивает затаившиеся на возлюбленного обиды. А потом протягивает баллончик Хару, пока у той руки в карманах. — Хочешь что-нибудь добавить? Я оставил место посередине. И правда, под «Норой» осталась пустошь, которая так и просит автографа. И Хару решительно его оставляет. Красные буквы гласят «здесь были лис, заяц и крыса» А ещё ниже «вы тоже были. но выбыли». Это открытое объявление войны. Или того, что Хару больше не подожмет хвост. Оставив эту подпись, она подписалась под тем, что теперь даст отпор. Назад пути нет. — А теперь надо придумать реальную месть. — Чимин любуется проделанной работой, раздает друзьям пять и запускает мыслительные процессы вовсю.

***

По любимому лицу пляшут солнечные блики. По голым мальчишеским плечам тоже. Чонгук без футболки. Сегодня Чимин окончательно снял швы, которые надо бы было снять давным-давно. Но из-за частых физических нагрузок они то и дело расходились, а рана от пули заживала плохо. Но сейчас на груди свежий розовый шрам, полностью затянувшийся. А под ним — два других, ещё с реберных переломов. Странно видеть эти отметины на идеальной коже. — Неужели Кан Хару пялится? — Чонгук лукаво ухмыляется, почувствовав на себе долгий взгляд девушки. — Вовсе и не пялюсь! — Она почему-то смущается, бросает в него попавшее под руку кухонное полотенце. — Да ладно, чего ты там не видела! На кухне дома Чонов как всегда спокойно. Раздается умиротворяющее бульканье воды и редкое постукивание посудой. За окном наконец-то солнечно, и даже птицы повыбирались из своих укрытий, чтобы спеть пару песен. А потом ещё и смех раздается на кухне. — Наконец-то ты улыбаешься. — Бубнит Чонгук, вернувшись к посуде. Но на самом деле Хару хочется плакать лишь от одной мысли, что скоро ей будет не на кого смотреть. Что глаза перестанет мозолить его голая спина. Буквально через пару дней все получат дипломы, а потом мальчишек увезут на фронт. У самой глаза на мокром месте, но Хару вида не подает. — Почему ты не пошёл на экзамен? — Этот вопрос долго зрел, только спросить Хару никак не набиралась смелости. Знала, что разговор ни к чему не приведет, и Чонгук не передумает. Он тяжело вздыхает. Откладывает последнюю мокрую тарелку. — Я же говорил, что мне это ни к чему. Я свой путь выбрал. — И нет ни малейшей вероятности, что ты передумаешь? — Хару жутко не хочет отпускать. Она хочет вцепиться в его плечи, обвить руками, прирасти тяжелым якорем и не дать уйти. Обоих пробивает дежавю. Хару уже пыталась уговорить его остаться. Много раз. Но ещё одна попытка не станет лишней. Может, в этот раз получится… — Нет. — Чонгук замирает и даже не поворачивается к ней, хотя голос дрожит. Это короткое «нет» разбивает сердце Хару на тысячу маленьких осколков. — Даже если я попрошу? Грязный прием. Но Хару готова на всё, чтобы сохранить то хрупкое счастье, которое ей подарили свыше. Его нельзя потерять. Чонгук молчит, но потом всё же находит силы повернуться к ней лицом. Такие вещи лучше говорить в глаза, — Хару, мне ведь тоже тяжело… — Тогда, останься. — Девушка похожа на упертого ребенка, который дует губы, бросает тяжелый непрошибаемый взгляд. Хочется сказать «я без тебя не смогу». И ещё «ты мне нужен». И «я тебя люблю». Но тогда Хару точно рухнет в бездну беспомощности и ни к чему хорошему это не приведет. Остается только храбрится. — Хару, ну давай мыслить логически. Это не моя прихоть, это воинская обязанность. Хочу я, или не хочу… никто спрашивать не будет. Попытки скрыться, сбежать, уехать буду пресечены властями. Меня всё равно найдут и заберут, даже если я очень постараюсь. — Можно было поступить в университет… если баллы хорошие… — Хару слышит, как её собственный голос начинает ломаться. Чонгук сделал всё, чтобы лишить себя такого шанса. Чонгук снова вздыхает, делает шаг к столу, раскрывая руки для объятий, — — Иди сюда. И она идет. На ватных ногах поднимается и падает в теплые руки, жмется к твердой груди щекой, всё-таки влажной от упавшей слезинки. Шмыгает носом и крепко обхватывает на талию, будто и правда может стать цепью, что его удержит. Только Чонгук как море — его никакие цепи не удержат. На кухне двое и куча солнечных зайчиков. За окном птицы. Тихо. И только слышны его размеренное дыхание и удары сердца. Больше всего Хару боится, что оно однажды замолчит. — Я обещаю тебе, что вернусь. — Он зарывается руками в её мягкие волосы, успокаивает, гладит. — Обещай мне, что будешь себя беречь, пока я не могу. У Хару с этим плохо. — Ты будешь защищать мир, а я тебя. — Снова шмыгая носом и едва слышно говорит она. Шепчет его сердцу как клятву. И нежные объятия становятся крепче. — Да хорош зажиматься! — В дверях кухни Чимин. Взмыленный, запыхавшийся. Глаза огромные. — Я тут успел скататься до базы и переговорить с полковником. Знали бы вы, каких трудов мне стоило уломать его на нашу авантюру! Объятия размыкаются, а так хотелось бы пробыть в них добрую вечность. Но обниматься и проявлять все эти нежности при Чимине как-то неловко. Поэтому оба становятся пунцовыми и отстраняются. — И как? Успешно? — Спрашивает Чонгук, доставая из холодильника три газировки. — Конечно, успешно! Это ж я. Пак Чимин кого-угодно на что-угодно уломает! — Парнишка тычет себе пальцем в грудь, похвалялась. — Ох и побегают эти шакалы! Все ещё в афиге от того, как наша Хару всё это придумала! Да и гидрант тот чего стоил… хотел бы я увидеть их рожи щас! — Чимин пшикает крышечкой газировки и спешно вливает в себя жидкость большими глотками. — Это меньшее, чего они заслуживают. — Тихо роняет Хару. Сердце становится каким-то тяжелым при упоминании врагов. Но на их лица она бы тоже посмотрела, увидь они, что сотворили с их логовом. — И то верно! А ещё я тут от местных узнал, что вроде как в честь выпускного хотят замутить какую-то тусовку в автосервисе. Я сто лет не был на таких мероприятиях, а так хотелось бы… — Ты же не любитель «деревенских дискотек». — Чонгук с улыбкой цитирует некогда брошенные Чимином слова. — Тут от скуки сдохнуть можно. Уже и деревенская дискотека устроит. — Чимин со стуком ставит пустую баночку на стол, утирая рот длинным рукавом кофты. — Пойдем? Чонгук вопросительно смотрит на Хару. Кажется, что веселье после всего случившегося неуместно. А ещё у Хару в голове сразу загорается красная лампочка на локации «автосервис» — место, куда нельзя, ведь там Они. Но, наверное, если удастся осуществить задуманное, то всё это будет уже неважно. Красные лампочки потухнут, а шакалы отступят навсегда. — Надо всё обдумать. — Поджимает губы Хару, хотя уже знает, что загоревшийся Чимин всё равно их уговорит. — Вот и чудненько! — Он хлопает в ладоши и сразу хмурится, перескакивая на другую мысль, — Гук-и, ты бы оделся что ли. Срам какой! В доме дама! — Да чего она там не видела? — Снова повторяет Чонгук, улыбается застенчиво и даже получает подзатыльник от своей дамы.

***

Дурацкое солнце въедается в глаза, отчего приходится сильно щуриться. Напекает макушки и оголенные шеи, которые уже успели взмокнуть. Май — пора дождей, духоты и переменчивого солнца. — Настроение и так было паршивым, а эти конверты его ещё больше изгадили. — Юнги сминает в своих проворных пальцах крафтовый пакет. Им раздали их в школе. В конвертах бланки с результатами единого экзамена. Юнги свой вскрыл первым. Конверт тут же летит в кусты. — Хрен с ним. Всё равно я поступать не собирался. — Что-то я не помню, чтобы ты пекся об учебе. Дай угадаю, настроение тебе один рыжий изгадил? — Джин сегодня тоже хмурый, смотрит перед собой, руки в карманах брюк. В них же сминает конверт. Опять серьезный не по годам. Юнги молчит. И молчание угнетает. Юнги сам по себе не тот человек, с которым легко рядом. Один только убийственный взгляд чего стоит. — Или один клоун? — Бесцветно добавляет Тэхён. — Да уж скорее я сам всё изгадил. — Тон и у Мина совсем похоронный. Настроение летит туда же, куда и конверт — в кусты, да в лужи. — И давно вы в курсе? Про рыжего? — Ты слишком палишься, когда на кого-то западаешь. — Констатирует Джин-хен. — Уж извини. Прямо сердечки в глазах, как в старых анимехах. В подробности, как понимаю, посвящать не станешь? — Трахаться с ним одно удовольствие. Робкий, но умелый, а как стонет… а как со… — Не придуривайся. — Отрезает Джин. Он ведь прекрасно знает, что что-то там у Юнги определенно случилось, а он всё дурака валяет. — Когда пресвятой отец Чон, — Юнги язвительно проговаривает «пресвятой», делая акцент на том, что ничего святого в нём нет, — Мне навалял, я перестал ошиваться у их дома. И с Хосоком тоже… прекратил всё. Мне-то не привыкать, когда рожу бьют… но вот он… Тэхён едва ли вслушивается в то, что говорит Юнги. Сейчас его больше заботит раздражающее своей яркостью солнце и тяжелый влажный воздух, из-за которого сложно вдохнуть. — Я этого придурка пожалел. Не хотел ему жизнь ломать. И думал, что всё. Понятное дело, было паршиво. Нам обоим. А потом этот рыжий как снег на голову… — Полегчало? — Внезапно спрашивает Тэхён. Оказывается, всё-таки слушал. В его мыслях рождается идея того, что, возможно, Чимин был для Юнги обезболивающей пилюлей. Что, если такой же пилюлей для Хару стал Чонгук? — Что? — Не понимает Юнги. Небольшие глаза впиваются в бледное и вспотевшее лицо Тэхёна. — Полегчало? С рыжим? Юнги снова уставился перед собой, понурив плечи и голову. Увлекся мелким камешком под ногами, который начал подпинывать. — Черт его знает. Вроде да. А вроде и нет. Но походу про нас с ним все всё сразу поняли. И Хосок тоже… не такой уж и дурак оказался. Видел всё и убивался по мне. Нет. Всё-таки дурак. А потом закатил истерику на путях. Мол, как это так я его бросил… — Дерьмово. — Заключает Джин. Он, в отличии от Тэхёна, внимательно слушал младшего. Удивительный он человек — своих проблем по горло, а он с младшими сюсюкается. — А сам-то что думаешь? Насчет этих двоих? — Снова спрашивает Тэхён. Ему становится интересно: чисто гипотетически, что бы выбрал человек в таком случае… волшебную пилюлю или то, что дорого сердцу, но приносит нестерпимую боль от невозможности обладать этим? — По Хосоку я сколько сох… со средней школы, что ли? А когда решился всё-таки сделать первый шаг, даже не мог поверить, что всё правда. А потом получилось, что получилось. Если думать логически, у него оценки хорошие, перспективы на будущее, семья. — Акцент поставлен на последнее слово. Для Юнги это весомый аргумент. И препятствие, и благословение. Он не смог бы заставить Хосока выбрать между ней и им. Только сироты понимают, какая это ценность. — А рыжий этот… такой же, как я, беспризорник. Спокойный, правда, но ему терять нечего. А ещё он в меня… — Он в тебя что? — В больших тёмных глазах загорается интерес. — По уши. — Юнги почему-то морщится, чуть ли не плюется. Будто ему всё это неприятно. Неприятно — когда так любят сильно. — Ну а ты в него, стало быть, нет? — Джин деловито хмыкает. Для него Юнги — загадка несложная. — Сказал же, трахается он классно. — После виснет молчание, и тема, кажется закрыта. Гипотеза так и не получила ни подтверждения, ни отрицания. Чонгук, может, тоже трахается классно. Может, поэтому Хару его и выбирает. А больной ублюдок с кучей детских травм и обид ей ни к чему. — К Хосоку я не вернусь. — Изрекает Юнги. — Не хочу я ему жизнь ломать. Единственное, этот придурок и сам может дров наломать. — Были попытки? — На этом вопросе Джина, Тэхён думает, что тот мог бы стать неплохим психологом. Только он может вот так мастерски вытянуть на разговор совсем несговорчивого Юнги. — Были как-то. На путях. Лег под поезд, но я его вытащил. Тэхён думает о том, что наверняка все в этом городе — сплошные подделки. Самый яркий и улыбчивый человек пытался проститься с жизнью. Суровый и черствый Юнги — тот ещё романтик. Джин, у которого, кажется, что всё под контролем, вовсе ничего не контролирует. Всеми любимая Кан Хару — бросит друга в беде и бровью не поведет. Кто же тут тогда настоящий? — Дрянь дело. — Джин тянется за сигаретой. Он свой конверт открывать почему-то не спешит. Хотя больше всех трясся за экзамен и готовился как проклятый. — Давайте открывайте уже. И дело с концом. — Юнги точно хочет замять темку. А Тэхёну только остается гадать, как вся эта история завершится. Хён, идущий по другую сторону от Юнги, тяжело вздыхает и всё-таки шуршит конвертом. Разглаживает сложенный табель, быстро бегает глазами по буквам. — Девяносто два балла из ста. — Безрадостно объявляет он. — Ну и куда подашься? Деньжатами-то тебя наш мелкий обеспечил. — В голосе Юнги появляются веселые нотки. Хоть у кого-то из их троицы будет счастливое будущее. — СНУ? Ёнсе? Корё? Тебя с такими баллами везде возьмут! — Сначала нужно разобраться с Драконом. Он потребовал все непроданные таблетки назад. Без них он меня отсюда не отпустит. — Безрадостно отвечает Джин. Поднимает голову к ясному небу. — Поэтому сейчас мы подадимся в Нору. — В Нору так в Нору. — Жмёт плечами Юнги. Изначально они просто шли к школе за дурацкими конвертами, а потом бесцельно слонялись в окрестностях. Будто, совершая последних обход по городку, который за все эти годы, как-никак стал родным. — Ты один остался. Открывай уже. — Кивает он Тэхёну на конверт. Юноша тоже расправляется с бумагой, читает так, чтобы Юнги боковым зрением ничего не увидел, а потом складывает табель обратно в крафт и точно так же, как и Юнги, бросает его за спину. Он свой путь тоже выбрал. И вряд ли что-то сможет заставить его передумать. — И что там? — Лениво вопрошает Юнги, хотя знает, что ответа скорее всего не получит. — Не скажу. — И про то, что случилось в хижине с Кан Хару, тоже не скажешь? — Тоже не скажу. — Качает головой Тэхён. За разговорами они быстро достигают секции гаражей. И Норы тоже. — Какого… — Цедит сквозь зубы Джин. Руки повисли плетьми вдоль тела. Он пытается собраться, не выдать ломающийся голос, но на деле же распадается на части от волнения. Металлические двери, где раньше красовалась лишь одна большая надпись «Нора», исписаны кричащим, как сигнальные огни, красным. Надписей много и все гласят «придурки», «членоголовые», «падальщики». Окна над дверью разбиты, на земле в лужах лежит шланг от гидранта, и из всех щелей течет вода, которой судя по всему, в гараже по самые окна. А прямо посередине, как автограф, написаны три ненавистных клички «Лис, заяц и крыса». — Сука, сука, сука! — Джин нещадно колотит от злости дверь ногой. А затем кулаком. Пока тот не стирается в кровь. И Юнги, и Тэхён прекрасно понимают причины его поступков: нераспроданную дурь они хранили в машинной яме, которая, очевидно, доверху залита водой.

***

Школьные занятия официально подошли к концу. Экзамен написан. И какой-либо необходимости ходить в школу больше нет. Осталось дождаться вручения аттестатов, и ребята свободны. Ну, или не совсем. Поэтому всю неделю до этого момента Хару, Чонгук и Чимин решили занять себя подготовкой к плану «V», что означало «вендетта». Возможно, это последнее, что они смогут сделать вместе. Поэтому-то все эти моменты и стали особенными, и будто сплотили ребят ещё больше. Пару дней они вели наблюдения за приютом и за перемещениями койотов, которые, к слову, попрятали свои когти и клыки. Те, впрочем, не делали ничего особенного: покидали приютские стены, плелились или к Норе, где расчищали последствия вражеских проделок, или бродили по заброшенным заправкам. Хару, Чонгук и Чимин же старались не шуметь, не высовываться и не слишком палиться. Фиксировали данные в ежедневниках. Продумывали шаг за шагом, и больше всех обо всем пеклась Хару. Её этот план согревал, залечивал появившиеся внутри трещины, открывал доступ к кислороду. Маленькая надежда на то, что Тэхёну хоть немного станет страшно, как было ей. А значит, оно того точно стоит. Ночной воздух беспрепятственно проникает в салон «ракеты» — авто Чимина. Хару сидит на пассажирском и глазеет на черные холмы, пока Чимин накидывает обороты. Нечасто Хару приходилось кататься на машинах, поэтому ей это всё вновику. В салоне витает что-то необъяснимое, электризуется, дразнит всех — наверное, это дух авантюризма. — Так и что с собаками? — Гук кладет руки на спинки передних сидений, высовываясь между Чимином и Хару. Он тоже на взводе. И немудрено: он уже прикончил энергетик. — Ну, я своё дело сделал. Полковник дал добро. Осталось скататься до базы и забрать. Мне одному, кстати, ссыкотно. Надеюсь, ты со мной съездишь. У тебя с собаками лучше ладится… — Чимин сразу виновато замолкает, вспоминая то, что Бама уже давно нет. Да и Чонгук как-то мрачнеет. Чувствуется даже не глядя на его лицо. Просто по атмосфере. — Съездим вместе. — Но он всё равно старается сделать вид, будто всё в порядке. Даже когда это не так. В этом весь Чонгук. — Но не слишком ли… это будет жестоко… раз он… Хару ничего не сделал? Хару даже не верится, что это говорит Чонгук. Тот, кто вероятно, до кровавого месива размазал лицо своего врага в Яме, тот кто молился о том, чтобы второй всё-таки помер. И вдруг теперь… превращается в саму добродетель. Возможно, вся злость вытекла из него вместе с кровью противника на том самом поле боя. — Ты прикалываешься? Сколько мы от них бегали? А сколько вы без меня от них бегали? Сколько костей тебе этот подонок сломал? — От злости Чимин стискивает руль до белых костяшек, — Он тебя чуть даже не убил, чувак. Пиу-пау, я сам тебя штопал! А Хару… сколько от него натерпелась… Никакой пощады ублюдкам! — А сама Хару что думает? — Чонгук льнет к спинке её сидения, задевает подбородком плечо. Но Хару смотрит в опущенное окно, и бесцветно подтверждает, — — А если бы сделал? — Сердце у Хару заходится в бешеном стуке. Она подходит к опасному краю и к правде, которую тщательно скрывала. В салоне авто растет напряжение. У Чонгука немеет язык от. дурного предчувствия. — Тогда я бы его убил. — С заднего сидения констатирует он. С толикой сожаления, потому что почти верит в то, что Хару сейчас говорит правду. — Но… ничего ведь он не сделал? — Чимин и сам чувствует, что всё зашло в какое-то нехорошее русло. Хотя, этот разговор, о том, что случилось в хижине, зрел и так или иначе должен был случится. — Не сделал. — Хару в очередной раз выгораживает Тэхёна. В этот раз во благо Чонгука. Хотя, есть ли вообще эта ложь во благо? — Но никакой пощады не будет. — Со всем безразличием, на которое только способно её сердце, говорит она. — Что ж, тогда никакой пощады. — Кивает Чонгук. — А едем-то мы куда? Этим вечером Чимин вломился в гостиную с огромными глазами и трясущимися руками, как бывает когда он опять что-то придумал, схватил конверт с результатами экзамена Хару (а она только собиралась его открыть), и всем скомандовал идти в машину. — В одно отпадное место. Это еще одна часть плана. Но это пока сюрприз. — В голосе слышится хитреца. Глазки от улыбки лисьи. И приятное неведение вдруг возвращает этот заставляющий сердца трепетать дух — дух авантюризма. Через часика полтора Чимин глушит мотор у небольшого строения на отшибе какого-то городка. Вероятнее всего, Квочхона. На здании неоновым красным горит одна единственная вывеска — бар «дикий кайот». Чонгук с Хару думают об одном и том же — — Напиться — это часть плана? — Присвистывает Чонгук. — Нет же. Вылезайте, сейчас сами все поймете. — Чимин светится как рождественская елка и вот-вот треснет. Конечности успели затечь за все время в пути. Но наконец-то можно размяться. — Идем! — Кивает Чимин. Он уже стучит в металлическую дверь «фирменным стуком». И снова, пока за дверью не слышатся шаги. В узком просвете мелькает здоровенный парень, лицо которого Хару почему-то кажется знакомым. Круглое с выступающей вперед нижней челюстью, плоский нос и раскосые глаза. Драконьи. Она чуть ли не охает, когда понимает, кто перед ней — квочхонский дракон. — Хен! — Улыбка у Чимина до ушей, — Давненько не виделись! Намджун не сразу понимает, кто перед ним, но как-только его достигает осознание, суровое лицо смягчается, глаза расширяются. — Не сдох еще? — Парень искренне удивлен. — Я слышал, в Пусане бомбило. Думал, это ты все-таки нарвался на мину. Пропал со всех радаров! — Нет, рано мне еще. — Отмахивается Чимин. — Если вкратце, я перебрался в Чхондон. К друзьям. — Не знал, что они у тебя есть. — Теплый свет, льющийся из бара, мягко обрисовывает большой силуэт. Намджун упирается локтем в косяк, оставляя всю ту же узкую щель между ним и дверью. — Как видишь, придурок. — Чимин не злоствует. Просто говорит в своей манере. — Ребята, это… — Дракон. — Мрачно договаривает Хару. Она искренне не понимает, откуда Чимин знает местного барыгу. Репутация у Намджуна идет вперед его самого. — Не знала, что вы знакомы. — Он со своими ребятами наведывался в Пусан парочку раз, и мы иногда вместе мародерили. Все-таки группами перемещаться сподручнее. Черт знает, где мина заложена. Я знаю город, а с Намджуна было сопровождение. — Ясно. — Хару ничего не ясно. И особенно то, зачем они здесь. — А вы, ребятки, из Чхондона? — Намджун щурится, из-за чего глаза у него делаются совсем недоверчивыми, — Это с тобой тот псих бился зимой в яме? А с тобой потом пососался? Дракон бередит неприятные воспоминания, от которых Хару сложно дышать. — Я вообще-то с просьбой. — На помощь приходит Чимин. — Помнишь мы на ларек пиротехники наткнулись? Можешь отдать в дар одну коробку чего-нибудь взрывного? Хару и Чонгук переглядываются. А Чимин лишь заговорщицки играет бровями. — Позарез надо. — Да не вопрос. — Намджун разгрызает конфету, которая все это время была у него во рту. — А чего именно хочешь? Хлопушки, фейерверки, петарды, бенгальские? Тут всего навалом. Хоть свой магазин открывай. — Всего. И побольше. — Деловито командует Чимин. — Но главное, дистанционный пульт поджига. А когда Намджун лениво отлипает от косяка и исчезает в проеме, этот неугомонный сорванец с искринкой в голосе говорит, — — Добавим огонька в наш план. — Ты что… хочешь… — Будет ярко. — Отрезает Чимин. Намджун возвращается с огромным ящиком, который тут же передает Чонгуку, как самому крепкому из них. Тот грузит его в багажник машины. — И вот еще. — Намджун тащит еще один ящик поменьше. В нем отзывается звон бутылок. — За твою помощь в Пусане. И за то, что все-таки живой. Он всучает Чимину то, от чего у него загораются глаза — ящик клубничной соджу. — Моя любимая! — Если до этого парень сиял, как елка, то сейчас от него уже сыпятся искры. — Внутрь не зову пропустить по бутылочке. Тут мои мелкие, а они порой диковаты к гостям. — Намджун опасливо косится на Хару. — Могут натворить глупостей. Из глубины бара слышится смех подростков. Он, скорее, похож на лисий. Чимин и сам считал компашку Намджуна немного безбашенной, но такие уж времена. — И на том спасибо! Выпьем за твое здоровье, хен. Береги себя! — Чимин хлопает по крепкому плечу здоровяка. — Ага. И ты себя. Предчувствие у меня какое-то… нехорошее. — Намджун вглядывается в звездное небо за плечами своих незваных гостей. — Да не парься ты. Со мной будет полный порядок. — А я и не про тебя. — Вдумчиво говорит хозяин бара. Он витает в своих мыслях. — Ну, бывай. Дверь за них захлопывается. За ней очередной взрыва лисьего смеха. А на улице тишина и только треск неоновой вывески мешается со стрекотом сверчков. — Он немного c прибабахом, вот и верит во все эти предчувствия… Хотя, порой они срабатывают и не раз спасали от смерти на мине. — Чимин жмет плечами, бренча бутылками. — Ну и черт с ним. А сейчас мы поедем к морю. Возможно, увидеть море перед тем, как все это закончится, — самое лучшее, что можно сделать. И тревоги и волнения сразу отступают.

***

Чёрную полосу моря Хару видит уже через пару часов, когда клюёт носом и чешет глаза от наступающего сна. Но поменявшийся влажный ветер омывает лицо и освежает, гонит сон прочь. — Почти приехали. — Оповещает Чимин. Каким-то необъяснимым образом, сердца этих троих радостно забились, зашумели при виде необъятных вод. Неужели море и правда обладает такой непостижимой силой и тревожить и успокаивать одновременно? Чимин съезжает с трассы по небольшому склону, и не достигая песка, глушит фары. Ещё какое-то время они просто сидят в машине и сквозь лобовое стекло наблюдают за накатывающими белыми гребнями волнами. Чимин затем сбрасывает кроссовки, оставляя их в машине и погружает ноги в остывший за ночь песок. — Ну чего застыли? Идём! — В своей манере всех торопит. Хару слышит копошения с заднего сидения, Чонгук тоже снимает обувь. — Куда? — Не понимает она. И ещё не понимает, почему нельзя остаться в стареньких кедах. — Плавать, конечно. — Чимин срывается к воде. Чонгук тоже бежит за ним, а Хару остаётся догонять. Когда парни добегают до кромки воды и вопят от того, какая она холодная, Хару размахивая руками, их нагоняет. — С ума сошли? Холодная же! Заболеете! — А обувь она все-таки сняла. Это замечают и Чимин, и Чонгук, заговорщицки переглядываются, после чего Хару подхватывают руки Чонгука и под её звонкий крик, её тащат в воду. — Я тебе этого не прощу! Чонгук, если ты…. — Не успевает девушка договорить, как её заглатывает холодный омут. Но руки Чонгука по-прежнему держат, и не отпускают. — Простишь, конечно. Куда ты денешься. — Тот дарит ей самую счастливую улыбку, от которой почти больно становится под рёбрами. Хару думает о том, что совсем скоро он ускользнёт от неё, как волны от берега. Она цепляется за его шею, не позволяя даже морю отобрать его. Чимин раскидывает руки врозь и ложится на воду, качаясь на волна. Смотрит в небо, на далекие звёзды. В последний раз он был здесь с Юнги. Они искали падающие и загадывали на них желания. Во рту становится как-то горько и вовсе не от соленой воды. Вот бы он сейчас тоже смотрел на это небо. Так Чимин бы чувствовал себя одиноким чуточку меньше. Его вдруг окатывает водой. Она неприятно забивается в глаза и нос, и всё это под заливистый смех Чонгука. Тот начал грязную игру брызгами. Но Чимина лучше в такое не вовлекать, он может не на шутку рассердиться, особенно если его оторвать от собственных грёз. Именно поэтому он и пытается шуточно утопить другу, давя на плечи. — Ты у меня поплатишься! — Да что ты?! — Парирует Гук. А Хару отпускает тревоги и искренне смеётся. Возможно, этот раз последний, когда она видит их такими беззаботными и счастливыми. Так лучше все хорошенько запомнить. — Ну хватит, идём греться. Все следуют за Чимином, потому что от холода уже начали трястись поджилки, а пальцы рук и ног покалывает мелкой судорогой. — Я взял нам запасную одежду. Всё из твоего шкафа, Гуки, ты уже не серчай. — Чимин невинно хлопает глазками. — Разведём костёр. Ребята переодеваются, на склоне, где осталась машина, ищут сухие веточки, сооружают небольшой костерок, который даже загорается, озаряя тьму своим светом. Холодные ладони тут же вбирают тепло. А ещё Чимин притаскивает ящик соджу, всученный Намджуном. — Греться можно не только от костра. — Чимин открывает бутылки и по очереди передаёт их Гуку и Хару. Присасывается и к горлышку своей, блаженно прикрывая глаза. — Вот это я понимаю. Лучше может быть только пиво. Хару сначала непривычно ощущать горечь на языке, но за ней следует клубничная сластинка. А внутри разливается тепло. Это первый раз, когда она пробует алкоголь. — Давай откроем конверты? Пока ещё не напились в стельку и можем различить цифры. Хару почти и забыла, что именно ради этого все и задумывалось. Особого настроения делать это нет, ведь она все ещё не определилась со своим будущим. Поступать в университет и покидать родных и Чхондон не хочется. Хочется оставаться тут и ждать, пока в зелёный городок не вернётся Чонгука. Крафтовые конверты шуршат в озябших руках под внимательным взглядом Чонгука, у которого этот конверт отсутствует вовсе из-за его неявки на экзамен. — Давай вместе? — Предлагает Чимин. Он в отличие от Хару и Гука, единственный, кому было не все равно, — Раз, два, три… Успевший затуманиться взгляд быстро бегает по листам, и Чимин радостно вопит, — — Медицинский, жди! В армейце поступлю на мед-курс, а после, когда война закончится пойду и в университет, на хирургический! — Парнишка чуть не лопается от радости, машет бумаги, а Хару про себя мрачно повторяет не «когда», а «если». — А у тебя что? — У тебя отличные баллы, Хару! — Чонгук пробегается взглядам по всем передметам, обнимая девушку со спины, — Уже решила куда будешь поступать? — Нет. — Она кусает губы. — Я бы поступила туда, где будет твоя часть, чтобы хоть иногда видеться… но эти части разбросаны по всей стране и так вот просто не угадаешь… — Ты сможешь приезжать ко мне. — Гук мягко мажет губами по её щеке, не сумев отказать себе в этой нежности, — Если ты смогла запрыгнуть в товарный поезд, следующий до мертвого Пусана, то поездки по стране тебе и вовсе не будут страшны. — Эй, а ко мне ты приезжать, значит, не будешь?! — Возмущается опьяневший Чимин. — Буду, буду! — Хару все же удаётся повеселить. Или это потому что она утопает в двух руках, обнимающих её. — Но пока рано об этом. У нас ещё с вами дело. Все мыслями уходят в план «V». — Ну раз уж мы заговорили про «дееелооо» — Тянет Чимин, пока от костерка отпрыгивают искры, — Как вы поняли, я хочу заставить этих козлов не просто побегать, но и чтобы у них аж задницы загорелись… — Буквально. — Дополняет Чонгук. Он всегда знал об изобретательности Чимина, просто она у него частенько спит, и это всего лишь был вопрос времени: когда проснется. — Ты для этого как его…дистанционный пульт просил? — Хару, не отрываясь, следит за снопом искр, что стремится к небу. Если чтобы отомстить, ей придется поджечь Ким Тэхена, то она даже не против. — Ага. Установим петарды в определенных точках, а когда ублюдки, будут рядом запустим цепную реакцию… лучше всего ночью и вдали от города, чтобы не спутали с военным нападением. Осталось только придумать, как их выманить… но это дело лучше доверить тебе? Чимин не уверен, что Хару справится. Она еще ни разу не пересекалась с Тэхеном с того дня. А когда они вели наблюдение, Хару отдавала свой бинокль Чистой и отворачивалась. Не хотела его видеть. — Я что-нибудь придумаю. — Обещает Хару, допивая бутылку. В руки тут же попадает вторая, уже любезно открытая Чимином. — Заночуем в машине. Я уже слишком пьян, чтобы вести. А на утро у меня есть чай в термосе и бутерброды… И все согласны на этот план. Ведь когда еще они смогут вот так сбежать от обыденной действительности. и встретиться с морем… все вместе? Следующим утром ребята просыпаются от бодрящего бриза, шума волн и затекших конечностей. Несмотря на то, что Чонгуку пришлось спать сидя, чтобы Хару могла устроить голову у него на коленях и лечь на заднем сидении, ей это ничуть не помогло. Они снова разводят тот же костерок, чтобы подогреть остывший за ночь чай в термосе, поедают домашние бутерброды, пока голодные чайки норовят их стащить, смеются и чувствуют себя самыми обычными подростками, которых не ждут никакие тяготы войны. Возвращаться назад совсем не хочется, и Хару делает пару снимков на камеру, чтобы хотя бы на пленке эти моменты длились вечно.

***

Ночные облака клубятся, виснут низко, едва открывая звёзды. Ночь электризуется, будто чувствует — грядёт что-то неладное. Сокджин докуривает сигарету, ощущая горечь от фильтра, а потом огонёк от неё гаснет во тьме. Внутри, подобно облакам, клубится напряжение. И… принятие. Голова легкая, можно сказать, пустая. Сокджин всё для решил. — Ну что? Погнали? Или ещё парочку курнешь? — Юнги как всегда ударяется в сарказм. Он переминается с ноги на ногу. — Ещё немного… и поедем. Минуту. Давай постоим? — Джин таращится в чёрную бездну. Он хоть и решил всё для себя, всё равно не так-то просто пойти на, без преуменьшения, преступления. Он знает, что обратного пути не будет. Что это — точка невозврата. — Ну, раз говоришь… — Юнги располагается на капоте машины, прикуривая очередную сигарету. Он понимает, что сейчас чувствует Джин, но чувств его не разделяет. Ему ломать чьи-то кости не впервой, и вины за это он не чувствует. Совесть по ночам не грызёт. Вот такой он мерзавец. Да и Джин строго-настрого назвал: «Потом сиди тихо, всю ответственность я возьму на себя». И хотя, про себя Мин Юнги считает, что задуманное Джином — максимально тупо, ему этого он никогда не скажет. Джин уже взрослый и понимает, на что идёт. Это его решение, и Юнги его уважает. Даже если это все ещё тупо. — Точно не нужно было Тэхёна брать? — Вопрошает Мин. Втроём идти на такие дела всегда сподручнее. Тем более, квачхонских шавок в драконьем выводке довольно много. Джину хоть и сняли гипс после сильных ушибов (обошлось без переломов), он всё ещё не оправился. Оставалось рассчитывать только на себя и свою безбашенность. Тэхён мог бы подстраховать. Но Джин, опять же, строго настрого запретил. — Точно не нужно было. У мелкого и так крыша едет, если ты не заметил. Не знаю, что у них там произошло с девчонкой Кан в хижине… но он после этого и так сам не свой. К тому же, двоих уже будет сложнее отмазать от соучастия в убийстве, чем одного. — Джин хмурится, смиряет взглядом друга. Он выглядит как-то совсем несуразно в белой рубашке и брюках. Вряд ли кто-то собирается совершать убийство в таком праздничном виде. Ну, только если Джин. — А пистолет? Нашёл? — Конечно нашёл. Я знаю все ваши нычки, придурок. — По-свойски грубит Джин, следуя к машине, одолженной у заправлялы местного автосервиса. Номера заранее скручены. Пистолет покоится в бардачке. Рёв мотора заводит машину, и увозит юношей из Чхондона. Жилистые руки Джина крепко сжимают кожаный руль старого авто, в мыслях пустота, тяжелые облака следуют за ними и по-прежнему прячут звёзды. И хотя Тэхён подсобил с деньгами и даже предложил целый план побега, это явно не тот путь, которым бы пошёл Джин. Он давно всё решил. Он всегда возвращает долги.

***

— Кто приходил? — Феликс отрывается от метания дротиков, один из которых чуть не прилетает в глаз Хёнджину, но тот лишь заливается смехом, успев увернуться. Дверь за Намджуном захлопнулась секунду назад, а они уже налетели с вопросами. Под ногами хрустят разбросанные чипсы и катаются пустые бутылку из-под соджу. — Вы бы прибрались здесь, блин! Устроили свинарник. — Ворчит Намджун, сунув руки в карманы. — Швабры в руки и вперёд. Иногда приходится рыкнуть, чтобы эти малолетние олухи послушались. Иногда приходится и кулак в дело пустить, чтобы вразумить что-то в их пустые головы. Они ещё слишком мелкие, слишком глупе, иногда злые, иногда наивные. Воспитывать и воспитывать. Намджун и сам порой не понимает, как смог собрать всех этих ребят под одной крышей «дикого кайота»: самым первым был Крис — озлобленный беспризорник, который сам к нему прибился, затем двойняшки Чанбин и Джисон, с которыми спутался Крис, потом на заправке ему встретился сбежавший из дома Феликс, который все никак не мог перестать болтать про своего друга Хенджина, которого они позже вызволили из детского дома. Как к ним притянулся Минхо, Намджун смутно помнит, он как будто всегда обитал в этом баре. Ну, а Чонин и Сынмин — его личная находка, те были совсем ещё шкетами, когда сами объявились на пороге его бара. Так «дикий кайот» — стал убежищем и пристанищем для злых и не очень мальчишек, которые в большинстве своём были одинаковы — брошенные, никому ненужные, настрадавшиеся от родителей-алкоголиков или наркоманов. Но в душе все ещё мальчишки. Намджун и сам был далёк от идеала и ролевой модели, но надеялся, что вместе они со всем справятся. И что что-то путнее может и получится из них. Что, может, однажды денег будет достаточно, чтобы навсегда забросить наркоторговлю, закрыть затхлый бар и уехать далеко-далеко, начав с чистого листа. Но пока в баре по-прежнему мерцали неоновые лампы, на полу валялись чипсы и бутылки, летали дротики и вопило восемь мальчишек. И Намджун ценил каждый миг, который проводил здесь, с ними. Хоть и наделялся на светлое будущее, но жил все же днем настоящим, зная, что в любой момент тут всё может и оборваться. Странные мысли тягот разум. А дурацкое предчувствие выжигает маленькие дырочки внутри. Точно от сигарет. — Ну так кто приходил-то? — Шмыгает носом флегматичный Минхо, уже работая шваброй и сгребая мусор в одну кучу. Чанбин тут же разбрасывает чипсы из новой пачки. Не все попадают ему в рот. — Старый приятель. Чимина помните? — Так это был Чимин?! — Хенджин загорается, как рождественская елка. Он хорошо с ним сдружился на вылазках в Пусан. — А чего смолчал? Он уже ушёл?! Намджун успевает схватить младшего за шкирку по пути к двери. Точно щенка. — Уже ушёл. Он был не один и приходил по делам. — Намджун звучит строго. Как всегда. — Не один — это с подружкой? — Джисон лениво потягивается в большом кожаной кресле и даже оживает. Его только девчонки и могут растоморшить. — С дуба рухнул? Он же это… по-мальчикам. — Феликс запускает дротик в сторону Джисона, и тот вонзается в стену прямо над его головой. Парень даже не дернулся, знает, что Феликс меткий. — Забудьте. — Намджун тушит окурок в тяжелой пепельнице. И прислушивается к стуку в дверь. Неужели вернулся? Что-то забыл? Ребята затихают, переглядываясь. Обычно двери открывает Намджун, а они сидят тихо. Мало ли, кто может заявиться на порог бара — полиция или детская инспекция. Такое уже было. Старший идёт к двери, уже думая, чтобы такое колкое сказать Чимину. Но за дверью оказываются совсем другие люди. Лицо того, что поменьше ростом — слишком знакомое и сразу вызывает всплеск негатива и злобы, ещё раньше, чем на уме всплывает его имя. Тот, что за его плечом — фигура уже хорошо знакомая. — Ну, здорова! — Юнги оголяет мелкие зубы в улыбке. А потом его кулак впечатывается в Намджунов нос. Вслед за вспышкой боли следует хлещет поток крови. Она успевает запачкать и белоснежный кулак Юнги. Намджун делает шаг назад, хватаясь за нос. Младшие обитатели бара подрываются с мест, уже закатывая рукава и напяливая недобрые гримасы. Их останавливает щелчок предохранителя. — Не так быстро. — Ровно и холодно предупреждает Джин. Глаза его, такие же холодные, буравят в Крисе и Джисоне два катлавана. И предупреждают без слов двинетесь, и стены окрасятся вашими мозгами». А у самого перед глазами лицо Ынрен. И их диалог, случившийся еще до всего. «— Тогда давай убежим? — Убежим. — Нет, давай прямо сейчас? Давай не ждать окончания школы? Давай сбежим из этой дыры?». — Врываешься в мой дом еще и со стволом? — Намджун хмурится, моргает часто от боли. Но тоже замирает, не шевелится. — Хотя, понятно, по каким мотивам и причинам. Не осуждаю. — Ну, раз все понимаешь. — У Джина даже губы пересохли, хотя в баре не жарко. Он сжимает сталь до боли в суставах пальцев, — Будь добр, не мешайся и отойди. Щенки за намджуновыми плечами опасливо переглядываются. Все прекрасно понимают, по чьи души сюда явились эти двое. И все сейчас зависит от одного Намджуна. — Нет. — Его драконьи глаза такие же холодные и уверенные, как и у Джина. Сейчас они чертовски похожи. Два недоотца. Один не сумел сберечь самое дорогое. Другой готов отдать жизнь, чтобы это сделать. Иронично настолько, что у Джина даже кривятся в ухмылке губы. Не раздумывая он переводит дуло пистолета на дракона, с удовлетворением смакуя испуг на мальчишеских лицах. И те готовы дернуться, только Юнги грозит пальцем. Искренне не советует. — Тогда у нас проблема. — И все же Джин как никогда ощущает их с Намджунои схожесть. Он ведь такой же — тоже бы своих младших закрыл собой, — Мне не нужна твоя смерть. Мы даже могли сесть за один стол, съесть ужин из одной тарелки, пригубить маколли из одной бутылки. Мелких усадить за стол и даже могли бы заставить их пожать друг другу руки. — Могли бы. — Признает Намджун, скрепя сердце. Знает, что вероятность это катастрофически мала. — Но при других обстоятельствах. — Наводка перемещается со лба Намджуна прямо на растерянные личико Джисона. Джин все еще будто бы видит его темный силуэт, пыхтящий над обездвиженной Ынрен. Сжимает зубы до скрежета, хоть сейчас он и не в злых тисках Криса-Бан-Чана, рука все равно дрожит. Но все происходит слишком быстро. Меньше, чем за секунду. Хлопок и взрыв алого цвета. Жуткий вопль мальчишек. В глазах все плывет. Густой запах крови застилает сознание. Руки юноши безвольными плетьми повисают вдоль тела. Он даже не успевает среагировать на толчок в грудь. Падает на скрипучие половицы и получает тысячу сокрушительных ударов от Намджуна. Он в отличии от врага, в стопор не впадал. Был готов ко всякому. И бить тоже был готов. А вот если мелкие сейчас отойдут от шока, то тогда им с Юнги точно не выжить. Но те вроде сжимают тело Джисона, вопят, и пытаются собрать его голову обратно. Юнги, кстати, всеми силами старается столкнуть Намджуна, но тот впал в такую лютую ярость, что остановить его может только бутылка, разбитая о его же голову. Юнги в этом плане сообразительный. Он хватает Джина за шкирку и тащит к двери, к горящей и мигающей вывеске «выход». Ночь впускает их в свои теплые объятия. Звезды как никогда низко, будто вот-вот упадут на Джинову голову и придавят своим весом. И было бы славно. — Бежим, бежим! — Вопит Юнги, но будто из-под толщи воды. А ноги совсем не слушаются. Младший чиркает любимой зажигалкой. Не дешевой и пластиковой, а той, что в металлическом корпусе с откидной крышкой. И огонь в такой горит, пока не опустишь крышку обратно. Они оборачиваются назад, видя, как кто-то успел выскочить из бара. От упавшей на сухую траву зажигалки вспыхивает бегущая дорожка огня. Она мгновенно достигает бара, и пламя лижет его стены. Облить логово врага бензином было весьма предусмотрительной идеей на случай отступления. Хорошо, что Юнги об этом позаботился. А враги ничего о не заподозрили. Достигнув старого авто, юноши смотрят, как полыхает пошатнувшийся домик. В огне исчезают и неоновые вывески. На его фоне виднеются силуэты. Не все покинули бар: кто-то остался с Джисоном, видимо, так и не сумев выпустить из рук его мертвое тело. Намджун сокрушается и вопит, лупит землю, рвет траву и волосы на своей голове. Остальные, мелкие щенки из его выводка — абсолютно потерянные. И Джин слышит их скорбный вой. Но внутри нет ни радости, ни удовлетворения. Там пусто. Так же, как на этом пустыре, где теперь даже бара не будет.

***

— Может, расскажешь, что у тебя было с Мином? — Хару щурится на солнце, протирает вспотевший лоб рукой. — Ключевое слово «было». Время прошедшее. А значит, уже неважно. — Чимин только что закончил химичить с проводами пускового механизма. Половина ржаного и уже скошенного поля утыкана петардами. Они потрудились на славу. — Но для тебя-то важно. Раз все же было. — Из-под взмокшей челки косится на него Чонгук. Он тянется к бутылке с водой. Под майским солнцем довольно жарко. — Ну, рассказывать-то толком ничего. Сцепились как-то в одной из стычек, слово за слово, и… все как-то само собой… — И рученки, глядишь, уже все сами собой… — Чонгук невинно хихикает, что вызывает у Чимина лишь вспышку гнева. Щеки, похожие на рисовый пирожок, становятся пунцовыми и теперь сочетаются с пыжами волосами. — Да иди ты! — Пыхтит он. — Толку-то в этом всем… если, оказалось, что он вообще с этим Чон Хешоком что-то там мутит. — Хосоком. — Осторожно поправляет Хару, хотя в сердце она знает, что Чимин нарочно коверкает его имя от злости. — Ну, я и сказал «Хунсоком». — Чимин пунцовее пуще прежнего. — Хосоком. Может, они уже давно расстались, а ты все не так понял? — Чонгук, все же, видя расстройство друга, пытается мягко его подбодрить. За все годы дружбы он как никто другой знает, как это сделать. — Да а что тут понимать? Там все по голосу было понятно. Ему не все равно. И их расставание, как я понял, шаг вынужденный. Что-то там с батей Ханрока не то, мутный тип. — Юноша пытается замаскировать растерянность за копошением в проводах, и видно, что хочет поскорее сменить тему. — И что, собаки правда набросятся на них по команде? — Хару ловит благодарный чиминов взгляд. Он даже выдыхает облегченно. — Правда. Они же дрессированные. — Чонгук хмыкает, развалившись в траве. Хару уже по привычки фиксирует каждую деталь, будто он вот-вот испарится в летнем мареве. — А они от петард не пострадают? — Это псы-саперы. Они чуют серу, селитру, пластит, тротил за версту. Все, что связано со взрывами, в общем. Для них наш план не представляет опасности. — Чонгук об этом немало знает. Ведь БАМ — был таким же псом, как и те, которых Чимин привез с базы. И что-то подсказывало, что никакого разрешения от полковника он не получал, а сделал это тайком. Но тактично об этом умолчал. — Но не для наших ублюдков… — На чиминовом лице расцвет нехорошая, почти злорадная улыбка, которую Хару видит впервые. — Осталось только придумать, как их выкурить сюда для этого адского забега. В последнее время шакалы перестали высовываться, сидят в приюте тише воды, ниже травы. Хару проглатывает комок в горле и говорит, — — Это я возьму на себя. — И когда приступаем? — Чимин

***

— А если не явятся? — Чимин переминается с ноги на ногу. Они прячутся за углом круглосуточного магазинчика точно дети. Хару недовольно шикает, она сейчас глядит в оба: вглядывается во мрак, пытаясь разглядеть силуэты. Шакалы частенько после своих вылазок направляются или в лапшичную, или в магазин. В лапшичной сегодня пусто: даже свет не горит, что странно. Значит, вероятность того, что эти трое направятся сюда, крайне высока. — Явятся. — Ворчит Хару. Она бросает мимолетный взгляд на Чонгука, который вглядывается в звездное небо. Оно кажется ему интереснее, чем происходящее. На самом деле, он уже много дней не видел того выродка, от которого кулаки сами сжимаются. И еще столько бы не видел, по-хорошему. Хару и сама не уверена в том, что хочет довести начатое до конца. Хочется все бросить. Но бросать нельзя. Шакалы должны получить по заслугам. К тому моменту, как три силуэта действительно появляются на горизонте, спрятав руки в карманы джинс, они даже кажутся иллюзией. В голове у Хару мгновенно пустеет. Он высокий и даже исхудавший. Толстовка будто спадает с плеч, голова опущена, и светлая челка закрывает глаза. Походка мягкая, расслабленная. Один его вид парализует. Но пора уже Хару перестать быть мелким зверьком, теряющимся при виде хищника. Пора бы и хищника загнать в угол. Ни то этот внутренний импульс толкает ее из-за угла, ни то руки Чимина, но шаг сделан. Когда они почти рядом с магазином. Она замирает, как и враги. Забывает, как дышать. Тэхен, наконец, вскидывает голову. Свет блеклой наружной лампы у крыльца магазинчика, ни чуть не освещает тьму его глаз. Пустые и погасшие. Черные дыры, высасывающие душу. Руки его по-прежнему в карманах. Прихвостни тоже замерли, ожидая последующих действий. Но даже сама Хару не знает, что будет дальше. Они, наконец, встретились лицом к лицу. Что бы она могла сказать? Как бы спровоцировать? Хару знала, что слов найти не сможет. Для него никаких слов не осталось. Зато остался долг, который теперь можно вернуть. Да, Хару может и не чувствует шрам под глазом. Он ее никак и не беспокоит. Зато он есть. И она вспоминает о нем, крепко сжимая гладкий галечный камень в кармане кофты. Это, конечно, не лампа, которую Тэхен некогда запустил в нее. Но тоже сгодится. Осталось не промахнуться. Камень летит прямиком в лицо врага. Хару не думает, что он может прилететь в глаз, или в нос, нанеся серьезную травму. Она все равно не будет достаточно серьезной, по сравнению с теми, что нанес ей этот ублюдок. Тэхен не реагирует, не отпрыгивает, не уворачивается. Этого просто никто не ожидал. Получив удар, он отворачивает лицо, прижимая к нему ладони. Камень с гулким звуком отскакивает и летит на землю. А когда Тэхен обращает взгляд, полный холодной ярости, на Хару, она с удивлением видит кровь, стекающую на веко. Глаз она не выбила, зато бровь рассекла. Ноги ватные, язык совсем не шевелится. От состояния испуга отрезвляет его злобный, но четкий рык, — — Сука, лучше беги. Отрезвляет моментально. Дальше их план должен прийти в действие. Дальше нужно просто довериться заранее продуманным шагам. Хару делает первый шаг назад, успевает заметить, как шакалы тоже срываются с места, а потом её за руку хватает тёплая и сильная рука Чонгука. Они бегут. Снова. От магазинчика вниз с холма, на котором он расположился. Мимо до боли знакомых улиц. По бокам мелькают низкие домишки. За плечами остаётся школа, впереди белеет на фоне темного неба полуразрушенное здание выказала. Маршрут тот же. Хорошо знакомый всем. Шакалы не отстают. Хотя дыхание сбилось у всех. Стопы в кроссовках уже горят, а под рёбрами колет. Если бы не Чонгук, практически тащащий Хару за руку, она бы давно выдохлась, и возможно сдалась бы в лапы чудовищу. Тэхён же плюет на все запреты лечащего врача. На изношенные легкие и больное сердце. На выжженную в пепель дыру в груди. Сейчас он замечает лишь пекущую боль в брови, и вкус собственной крови, что успела стечь в уголку рта. Хару славно постаралась. Он даже почти восхищен. Не видит ничего, кроме её белой толстовке во тьме. Юнги и Джин, слонявшиеся где-то всю вчерашнюю ночь, а сегодня как набравшие в рот воды, наверное, думают, что он полный дурак. Ну и хрен с ними, зато они без вопросов в очередной раз присоединились к этим забегам. Только этот раз точно будет последним. В этот раз никто его не остановит: ни зайчонок, ни лис. Ни слезы, ни собственная жалость или остатки совести. В этот раз он её не пожалеет. Разорвёт. Ведь другой возможности больше и не будет. Щебенка разлетается из-под ног, в висках стучит. Чимин, как самый шустрый, дергает одну из дверей пустого вагона, который оказывается вовсе не пустым. Тишину заполняет тяжёлое дыхание псов и лай. Юноша дожидается, когда Хару с Чонгуком уведут шакалов чуть вперёд, а затем командует звонкое «фас», и те повинуются. Тэхён, Юнги и Джин понимают, что что-то не так, когда в поле зрения остаются лишь двое. И то, те сразу начинают взбираться на один из чернеющих вагонов. А сзади слышится что-то… сначала неразборчивое, но быстро превращающееся в рык и лай, в топот нескольких лап. — Твою налево! — Рычит Юнги, ускоряясь. — Они натравили собак! А сам краем уха улавливает звонкий и знакомый смех. Безошибочно знает, кому он принадлежит. И в глубине души чувствует, что получил по заслугам. Только даже и представить не мог, что Чимин решится его наказать за все те ловкие игры с его же доверчивым сердцем. — Какого черта?! — Шипит Джин, когда прямо перед ними вспыхивает свет. Столб света вышел с рост человека. Джин еле успевает отскочить, чтобы не подставить своё лицо под сноп искр. Шакалы быстро соображают, что в землю тут и там утыканы петарды. Единственное спасение — свернуть в пролесок, но сделать это не дают псы, которые жмут троицу к вагону. Петарды то и дело взрываются перед врагами с оглушающими хлопками. Так и норовят опалить лица и волосы, охватить пламенем толстовки, но те чудом минуют препятствия, приближаясь к ржаному полю. Куда бежать — черт знает, остаётся только бежать вперед, позволяя колосьям хлестать по лицу. Псы не отступают, все трое чувствуют их тяжёлое дыхание и клацанье зубов, зубов, готовых вонзиться в мягкую плоть. Псы хорошо слажены и выдрессированные. Такие же, как и тот, которого собственноручно убил Тэхён. — Куда бежать?! — Вопит Юнги, который, как ни странно, запыхался и был позади. — Вперёд! Вперёд! — Отвечает Джин. Он старается бежать, но уже хромает — поврежденные колени не зажили так быстро, а сейчас он подверг их невероятной нагрузке. У Тэхёна уже почти нет воздуха в легких, он на ходу впрыскивает лекарство в огромной дозировке — несколько пшиков. И плевать, что почти сразу же заболит ослабленное лекарством сердце. — Впереди овраг! — Вопит Юнги, чувствуя, что один из псов почти за спиной. Поле и правда заканчивается над оврагом. Но может там они и найдут спасение? Все троя катятся с крутого склона, пытаясь сгруппироваться. У Тэхёна болит все, вообще всё: легкие, сердце, ноги, голова. Пока он цепляет крючки и летит вниз кубарём, ему даже плевать, растерзают ли его псы. Может, это будет Справедливой расплатой за все, что он сделал? Но когда падение прекращается, он слышна лишь тишина и собственное тяжёлое дыхание. Никаких лап, клацанья или рычания. Лишь истошный вопль Юнги. Джин врубает вспышку на своём мобильнике — своеобразный фонарик, сжигающий сумрак. И все отчетливо видно, что одна штанина и без того разодранных джинс порвана, а из худой голени хлещет алая кровь. Один из псов все-таки полакомился врагом. — Нехило так твой рыжий на тебя обиделся! — Хмыкает Тэхён. Хотя сам прекрасно понимает, что всё это, вероятно, задумка Кан Хару.

***

На крыше вагона ветер беспрепятственно путается в волосах другой троицы — оппозиции. Те наблюдают за всей картиной, затаив дыхание. Собачий лай отдаляется, в пшенице видны лишь макушки и тёмные дорожки, которые прокладывают сквозь колосья тела подростков. Бегут врассыпную, хотя и стараются держаться вместе. Затихают и хлопки петард: в поле их было бы слишком опасно устанавливать — вспыхнул бы пожар. В воздухе стоит запах серы и дыма. И только когда становится совсем тихо, а три силуэта исчезают в черном пшеничном море, за горизонтом, та троица, что затаилась на крыше вагона, рассыпается в смехе. Перед глазами чистое поле и небо, усыпанное звёздами. Пустота. И внутри тоже. И дышится свободно. Теплая ночь будто обнимает за плечи. Или это Чонгук обнимает за плечи? Горячо целует в висок и прижимает к себе. Вот и все: план выполнен, возмездие свершилось. Краем глаза уловив эту картину, Чимин тактично исчезает с крыши вагона. Но лишь на время. Кричит что-то с земли, а у ног ещё один ящик. — Вы там приклеились что ли? Мне Намджун ещё и фейерверки положил! Запускать будем? — Гулять так гулять! — Высунувшись с края крышки сквозь улыбку говорит Чонгук. Они ещё какое-то время возятся с установкой ракет, а затем поджигают фитили и отбегают, с замиранием сердца ожидая, как те взмоют в небо и раскроются искрящимися цветами. Так и происходит. — Теперь всё будет по-другому, да? — Ухмыляется Чимин. Его волосы пылают при свете вспышек. — Да. Думаю, да. — Хару сильно кусает губу, вглядываясь в небо и ощущая сильные руки Чонгука на своей талии. Фейерверки затмевают звёзды, взрываются резными цветами и формами, кажется, озаряя весь Чхондон. И новую жизнь. Жизнь без Ким Тэхёна.