последняя весна нашей юности

/ я ненавижу твои темно-алые губы

(я, как и прежде, мечтаю о них во сне),

я ненавижу тебя, но сломаю все руки,

что хоть раз прикасались к тебе /

flora cash — Still Alive

Hidden Citizens feat SVRCINA — Hold On To Me

Хлопки быстро затихают, и небо вновь превращается в темную звездную синь. На языке привкус клубничной соджу, которую припрятал на этот случай Чимин. И она уже успела вдарить в голову достаточно, чтобы вдоволь насладившись триумфом, захотеть совершить ещё парочку безрассудных поступков. — Ты вроде говорил про вечеринку? — Хару вытирает струйку алкоголя, что случайно вытекла из горлышка бутылки на подбородок, облизывается. А в глазах огонёк. У Чимина в глазах такой же. — Ага. Местная молодежь в автосервисе иногда тусуется, так? Он туда больше всех рвался. Городской мальчишка, истосковавшийся по шумным вечеринкам. К тому же, Чонгук как никто другой знал, что Чимин — существо социальное, и после полугода изоляции может и чокнуться без подобного. Сам Чонгук туда идти не особо-то хочет. Сейчас у него каждый миг с Хару на счету, будто кто-то поставил их время на таймер. Он бы увёл её домой, обнял бы под тёплым пледом и пролежал бы так всё ночь без сна в глазах, просто вдыхая аромат её волос. Но сейчас Хару разгорячённая соджу, распаленная своей победой над врагом, свободная и смелая. И Чонгук думает, что он не праве её спрятать от всех глаз в своей спальне, украсть лишь себе одному. А одну и тем более не отпустит. Ну или с Чимином. Один раз тот уже не уследил. — Идём? — Спрашивает Хару, глядя на Чонгука. И тот, спрятав руки в карманы олимпийки, кивает. Чимин победоносно вскидывает руки к небу, будто сейчас сам взорвется как фейерверк, вопит что-то вроде «ура!». — Только сначала зайдём домой? Я приведу себя в порядок…

***

Daila — Заживет

— Да что ты вопишь то так? Не так уж сильно тебя и укусила эта псина. — Злобно шипит Джин, пытаясь удержать бледную ногу Юнги в одном положении. А тот и правда нещадно вопит. И это, наверное, первый раз, когда друзья слышат вопли этого сурового парня. — Рану надо промыть и продезинфицировать, и как прикажешь это сделать, если ты извиваешься как уж на сковороде? — Да уж, это место буквально антоним стерильности и дезинфекции. — Хмыкает безразличный внешне Тэхён, устроившийся на ящике из-под соджу. Его излюбленное гаражное кресло занято несчастным Юнги. Тэхёна даже не особо заботит состояние друга. Он лишь незаинтересованно наблюдает за суетящимся Джином, но не может игнорировать его просьбы о помощи. Подходит к креслу, фиксируя корпус Юнги руками, прижимает к спинке, чтобы тот не брыкался. — Ты или помогай или не бубни под руку! — Джин быстро теряет терпение. — Я и так не медсестра, чтобы таким заниматься, а сам сижу тут на корточках, как девчонка… — Да больно ж, блядь! — Огрызается Юнги. Он не перестаёт охать, когда виски из его собственных запасов льётся на его ногу, соприкасаясь с ранами. — Хотя, будь ты девчонкой, хоть поприятней бы было. Может, твою Ынрен позовём? Она быстро ранки обработает… ну или хотя бы атмосферу скрасит. — Ещё одно слово, и я позволю тебе умереть от бешенства. — Цедит Джин. Его такими вещами лучше не задевать, это раны больные. Но Юнги от боли видимо забывается. — Хочешь, рыжего твоего позовём? Пусть расхлебывает, что заварил… хотя, я больше склоняюсь к тому, что это была идея девчонки Кан. Тэхён, держи крепко. Если бы мимо гаражной секции под названием «Нора» сейчас проходил какой-нибудь прохожий, он бы точно подумал, что внутри кого-то пытают. Потому что мальчишеские вопли вибрацией отражаются от хлипких стен. Сокджин прикладывает чистую марлю к месту укуса. — Да чего ж орешь так?! Она даже не насквозь прокусила. Просто чуть-чуть вошла зубами в плоть… — Джин сейчас похож на настоящего отца. Причитает так же — по-отцовски. — Просто замолчи! Не надо ничего про плоть! Посмотрел бы я на тебя, будь ты на моем месте, бля! — С облегчённым выдохом говорит Юнги, обмякая на кресле. Жжёт уже не так сильно. Вся эта перепалка и шум хоть немного отвлекают от роящихся мыслей. Тэхён все ещё чувствует то, как сильно измоталось тело. Как сердце снова ноет. Будто вся реабилитация после того, что с ним случилось — вдруг пошла коту под хвост. Сложно поверить, что Кан Хару заставила его, наконец, побегать. Не за ней. А от неё. Маленькая подлая сучка. Будь она сейчас здесь, он бы точно свернул её тонкую шею. — Смотри-ка, даже зашивать не придётся. Просто наложим повязку. — Джин вглядывается в глубину ран пристальным взглядом, но легче от этого Юнги не становится. — На вечеринку даже сможешь пойти. — Если не помру от бешенства… — Не помрешь. Нам делали прививки в детстве. — Тэхён все-таки смог вырваться из своих размышлений. Лучше не думать вообще. Иначе он так и убийство спланирует ненароком.

***

В зеркале ванной комнаты впервые кто-то похожий на девушку. Волосы расчесаны, лицо обрело живой оттенок, на щеках румянец. И даже глаза блестят. Хотя это все алкоголь. Не более, чем обман. Но Хару хотя бы на краткий миг чувствует себя живой. Она расстегивает флисовую серую кофту, что в самый раз для влажных чхондонских вечеров. Меняет ее на атласное платье на тонких бретелях, которое однажды мама привезла с работы. Платье больше похоже на ночнушку (или это и есть ночнушка?), и надеть его просто так Хару бы в жизни не решилась. Девушка в зеркале теперь действительно выглядит женственно. В голове мелькает мысль: гулять так гулять, и взгляд падает на мамину помаду. Хару никогда не пользовалась косметикой, она и без нее считала себя довольно симпатичной, или слишком привыкла к своему лицу, поэтому любое косметическое средство выглядело на нем странно. Но сейчас он делает смелый шаг, и бордово-винный пигмент покрывает ее губы. Помады много, и напугавшись темного цвета, Хару пытается стереть ее тыльной стороной ладони, но это не так-то просто: пигмент размазывается, создавая эффект искусанных губ, которого пытаются добиться девочки на переменах в школе. Уже лучше. Но все равно ярко. Худые плечи выглядят слишком уязвимо, будучи открытыми. Как и шея, и декольте. И увидь все это Тэхен, он бы не упустил возможности… Почему в голове снова этот Т… урод? Он, возможно, сейчас в больнице с собачьими укусами. И вряд ли будет сегодня в автосервисе. Ей ничего не угрожает. К тому же, Чонгук идет с ней… Но это, наверное, все равно слишком. В зеркале красивая и женственная незнакомка, но Хару не готова выпустить её в свой мир. В её мире на каждом углу чудовища. А рыцари уже устали её защищать. Именно поэтому она идет в свою комнату и накидывает джинсовку, застегивая ее на все пуговицы. На ногах по привычке кеды, хотя бегать ни от кого не придется. Но за последние месяцы Хару с ними будто срослась. Вот и все. Она готова. Готова к тому, чтобы отпраздновать свою новую и почти взрослую жизнь. Ведь в зеркале такая же новая и почти взрослая Хару.

***

Маленькая, но уютная кухонька в доме семьи Кан освещена лишь лампами вытяжки. Дверца холодильника тихонько скрипит и тут же хлопает. Нападение на чужие припасы — не самый красивый поступок, но госпожа Кан наоборот бы расстроилась, узнай что мальчишки побывали в её доме и не поели. Еды тут хватало на всех. Особенно благодаря поддержке полковника, который наведывался изредка не только к Чонгуку с Чимином, но и к Канам тоже. Привозил сразу несколько ящиков с продуктами и всякой всячиной. — Как думаешь, у полковника с мамой Хару роман? Есть между ними какая-то искра, да ведь? Чонгук долго не отвечает, и Чимин захлопывает дверцу холодильника. Щурит глаза, съев несколько ложек холодного мису прямо из кастрюли. Варвар. Он внимательно вглядывается в какое-то бледное лицо Чонгука, которое из-за прилипшего загара быть бледным и не должно. Под черной челкой и на шее даже выступила испарина, хотя ночами в Чхондоне вовсе не жарко. — Что с тобой? — В лоб спрашивает Чимин. — Всё в порядке. — Врет Чонгук. Хотя очередная интенсивная гонка его сильно потрепала. Все полученные ранее травмы, и вроде как даже зажившие, вспыхнули фантомной болью: ребра, рана в груди, пробитый затылок. Боль, которую срочно нужно унять. Он по привычке лезет в карман кофты, нащупывает пластиковый бутылек. Осталось раскрутить крышку и закинуть одну таблетку на язык. И сразу станет легче. И всё пройдет. Но в бутыльке пусто. Таблеток больше нет. — Что-то ты зачастил, бро. — Во взгляде Чимина мелькает укоризна. Неодобрительно мотает головой. — Все твои рецепты по-хорошему, должны были уже истечь. Да и к тому же, что это? Дай сюда. — Чимин бросает ложку прямо на стол и выхватывает оранжевую баночку из ослабших рук Чонгука. — Викодин… вау. Мощная штука. Опиат. Ты в курсе? — В курсе. — Огрызается Чонгук. — Но ты до сих пор что-то принимаешь? — Чимина не провести. — Буквально вчера видел, как ты закидывался пилюлями. Где берешь новые? По правде, рецепты действительно давно истекли. Сначала таблетки и правда помогали. Боль утихала, но потом возвращалась точно прилив — накатывала волнами. А постоянные нагрузки и новые травмы делали своё дело: нужда в таблетках возросла. Новые Чонгук находил сам. По слухам он знал, чем занимается один из троицы шакалов. Знал, что он толкает дешевый наркотик, очень схожий с действием его прописанных таблеток. — У Ким Сокджина. — Сквозь зубы отвечает Гук. — Сделай лицо попроще. Да, у нашей любимой троицы. Но это мои с ним дела, он обещал никому не рассказывать. — У, прости, кого?! — Чимин ошарашенно хлопает глазами. — Да не смотри ты так! И говори потише! — Чонгук очень боится, что все их разговоры хорошо слышны. Ну или, что они так разбудят маленькую Саюри. К тому же, внутри так паршиво, что хоть на стену лезь. — Рехнулся?! У тебя же ломка, бро. Посмотри на себя! — Чимин и не думает быть потише. — Хару в курсе? Да боже, конечно, она не в курсе! Ещё немного и Чимин начнет рвать на себе выкрашенные в рыжий волосы. Это его дурная черта — излишне эмоционировать. — Если ты продолжишь так же орать, то точно будет. — Мышцы сводит спазм. Он настолько неприятный, что ещё и чиминовы нравоучение усиливают эффект. Чонгук даже готов переломить шею друга от злости, хотя быстро откидывает эти мысли. Знает, что это его затуманенное сознание играет злую шутку. — И что делать будешь? Тебе, кажется, вообще хреново. — Чимин и правда стихает, разглядывая Гука. Тот белый как мел. — Поешь хотя бы чего. Должно стать легче. Есть не хочется от слова совсем, Чонгук даже чувствует тошноту. Но если Чимин говорит, что надо поесть, значит надо. Может, и правда станет легче. Вот в руке уже и онигири. — Не волнуйся. Сегодня наведаюсь к Джину. Куплю ещё. — Чонгуку неприятно раскрывать то, что он долгое время скрывал. Тихий разговор прекращается, когда в дверном проеме появляется девушка. Почти незнакомка. Если бы Чонгук не слишком часто вглядывался в любимое лицо, запоминая каждую черту, то точно бы так подумал. Тёмные локоны, красная помада и атласная сорочка, прикрытая грубой джинсовкой. Совсем не Хару, но в то же время она. Как если бы вдруг она повзрослела сразу на несколько лет. От неожиданности Чонгук даже прекращает жевать онигири. Робеет и даже замирает, ведь дыхание спирает. Чимину даже приходится похлопать друга по спине, чтобы тот отмер. — Ну пойдём уже. — Торопит он. — Успеете ещё друг на друга потаращиться.

***

NEFFEX — Want Me

Хару никогда не ходила на местные вечеринки. Или, скорее, сборища. Вокруг них ходила дурная слава, события прошедших ночей жарко и активно обсуждали одноклассники. А то, что отрывками долетало до уха Хару, было ей противно. Хотя, может это она смотрела на всё однобоко, и на самом деле не так уж там и дурно? Не зря ведь её все школьные годы считали зазнайкой, задирающей нос. Музыка гремящая из обычного коробочного здания пробирает до костей. Гул толпы тоже слышен издалека. Внутри растекается тревожность, которая берет верх над алкогольной расслабленностью. И настрой уже не такой уж и боевой: и не мудрено, соджу подвыветрилась. — Если ты вдруг захочешь уйти, так и скажи. Мы сразу уйдем. — Чонгук стискивает её руку, самого потрясывает от странной ломоты в мышцах, слышит, как недовольно фыркает Чимин. — Бро, расслабься, мы ещё даже зайти не успели. — Хотя у самого всё внутри трепещет. Высока вероятность, что даже покоцаный, Юнги явится в сервис. Высока вероятность, что там будет и Хосок. Взрывоопасно. Но будто ведомый на поводу этого неясного страха и волнения, Чимин на полусогнутых ногах всё же туда идёт. Только с виду корчит храброго. За дверью темнее, чем на улице, толпа тел качается под мощные басы, на лица иногда падают разноцветные пятна света, отбрасываемые стробоскопом. Про себя Хару молится не увидеть то самое, ненавистное лицо, Чимин взглядом будто нарочно выискивает глаза-полумесяцы Юнги, Чонгук озирается в поисках силуэта Джина. Чонгуку, впрочем, совсем нездоровится: во рту пересохло, мышцы ноют, и он наверняка слишком сильно сжимает руку Хару. Жарко, хотя он в одной футболке, и это-то в пусть и летнюю, но холодную от влажности чхондонскую ночь! Он кажется, наконец, видит кого-то похожего в толпе, да ещё и с блондинкой Ынрен. Вероятно, Джин. Он переглядывается с Чимином, всё-таки доверяя Хару ему. И пусть только попробует хоть один глаз с неё спустись. — Я ненадолго отойду. Побудь с Чимином и не отходи от него, хорошо? — Кричит Чонгук в её ухо. Девушка сначала стискивает руку, не желая отпускать любимого, но всё же расслабляется: чудовища на горизонте не видно, да и Чимин рядом. И если Чонгуку надо отойти, то пусть отойдёт. Ничего страшного за этот миг ведь не случится, так? И рука вмиг слабеет. — Пойдём раздобудем бухла и потанцуем! — Вопит Чимин. Он уже заприметил скопище ящиков, в котором расположились десятки бутылок соджу. И они движутся к цели, хотя без Чонгука как-то тревожно. Рыжий выуживает сразу четыре бутылки, Хару отдаёт две. Они открывают их и выпивают почти залпом, после хихикая. Сейчас снова станет хорошо. Сейчас уже знакомый туман заволочит сознание, и тело расслабится. Сейчас-сейчас. Они даже начинают покачиваться в такт музыке. Хару быстро становится жарко, и она все же рискует расстегнуть джинсовку. В помещении темно, все танцуют и даже не смотрят друг на друга, и девушка следует этому примеру. Чимин рядом. Чудовища нет. Опасаться нечего. Сам же Чимин быстро опустошает вторую бутылку, старается очистить разум, тоже ни о чем не думать, просто дать телу подвигаться. Но сердце предательских пропускает удар, когда во вспышке света мелькает ментол его волос. Его бледное лицо. Его тёмные глаза. Его чуть сутулые плечи. Юнги бредёт куда-то сквозь толпу, хромает, а заворожённый Чимин не в силах оторвать глаз. Забывает про все на свете. И про просьбу Чонгука. И про Хару. И про то, что раз Джин и Юнги здесь, то и Тэхён, вероятно, тоже. Сейчас все кажется бессмысленным и неважным. Да и к тому же, если он отойдёт всего на пару минут, ничего ведь не случится за такой короткий промежуток времени? Именно так думает Чимин, и шепнув что-то невнятное Хару, отходит. Хару, впрочем, совсем не переживает. Она уже достаточно опьянела, чтобы забыть и отпустить все невзгоды. Чтобы просто танцевать под оглушающую музыку. Чтобы впервые в жизни ни о чем не заботиться и не думать. Исчезновение Чимина и долгое отсутствие Чонгука она даже не замечает. Но низкий баритон, говорящий прямо в ухо со спины, все равно вмиг заставляет оледенеть, — — Браво. Совсем не ожидал от тебя такого, но ты умеешь удивлять. Холодная рука на бедрах ощущается даже сквозь атлас. Он сзади. Безошибочно он. Его голос, его запах, его рост — Хару всеми фибрами души чувствует, что это он. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда. — Тут же говорит голос и предусмотрительно добавляет, — Сегодня. Но Хару не в силах отмереть. А его рука медленно обхватывает талию и притягивает к его телу, — — Ну, чего же ты замерла? Мне так нравилось, как ты танцуешь. — Горячий шёпот сквозь волосы сбивает её дыхание. Сердце пускается в галоп. — Кан Хару, жуткая тихоня танцует. Потанцуй еще. Хару ощущает, как он тихо смеётся, но из-за музыки, естественно этого не слышит, он запрокидывает голову, пытается вдавить её в себя сильнее, и тогда затуманенный разум оживает. Она впивается ногтями в рукава его толстовки, пробует разжать тиски. — Что, не хочешь? — Деланно удивляется он, но хватки не ослабляет. Но и Хару не стоит столбом, уже как уж извивается в попытках вырваться. — Да не дергайся. Я же сказал, что не трону. Надо поговорить. Юноша, наконец, делает шаг назад, и это ощущается, как будто бы кто-то открыл форточку и впустил внутрь свежий воздух. Хару отчаянно озирается по сторонам, надеется увидеть Чонгука, ну или хотя бы Чимина, но ни первого, ни второго нет. А рукав джинсовки плотно стискивает Тэхён. Он дергает её на себя, заставляет шагать следом. Ведёт к старому потрепанному диванчику у стены. При виде его целующаяся парочка быстро покидает облюбованное место, а вот у Хару внутри появляется совсем нехорошее предчувствие. Тэ краем глаза видит её вмиг перепуганное лицо, упивается этим испугом и ухмыляется, нарочно задевая, — — Хочешь занять их место? Он легонько толкает её на диванчик, пропахший бензином и сам усаживается рядом, обмякая на спинке. Полностью расслаблен, не похоже, что сейчас скрутит и продолжить начатое в хижине. Но Хару всё равно глядит с опаской: от него чего угодно можно ожидать. — Расслабься. Не собираюсь я… Он смотрит искоса, не поворачивая головы. Обрывает речь, так и не договорив. Хару прекрасно понимает, что тот имеет в виду. А Тэхён очень не хочет спугнуть ту призрачную свободу и раскованность, которую видит в ней сегодня. Они щекочут нервы, раздражают и будоражат одновременно. — Удивительно, что зайца и лисеныша с тобой рядом нет. — Хмыкает Тэ, а сам, как бы невзначай, протягивает стакан воды, стоящий на импровизированном столике — тот сооружён из ящика. — Пить хочешь? У Хару во рту сухо. И от алкоголя, и от жары, и спертого воздуха, и волнений. Сейчас это выглядит как маленький жест, даже походящий на применение. И она, не задумываясь, под пристальным взглядом темных глаз Тэхёна выпивает. До дна. — Вся эта задумка с собаками твоя? — Тэ облокачивается руками о собственные колени, повернув голову на Хару. Улыбается. Ещё пару дней назад она и представить не могла, что будет вот так сидеть с ним рядом и разговаривать. Она бы скорее сожгла его заживо, чем допустила такое. Но сейчас сидит и всё же разговаривает. — Частично. Мы это все вместе придумали. Чимин добавил петард. — Как можно более спокойно отвечает она, кутается в джинсовку, будто та может её оградить от врага. — Я не удивлён. Он такой же долбанутый, как и Юнги. — Хару украдкой глядит, как он подпирает длинными пальцами подбородок. Таращится в толпу. — А залить водой гараж? Ты придумала? — Я. — Хару даже смелеет. Ей вдруг хочется похвалиться. Признаться, что не такая уж она и безобидная овечка. Не хочет отдавать все лавры парням. Хоть раз она сама смогла утереть нос этому ублюдку. — Потрясающе. — Тэхён внешне безразличен. — Джин был в бешенстве. Но между ними будто нарастает невидимое глазу напряжение. Если бы кто-нибудь поднёс к ним спичку, оба бы взорвались. — Я думаю, это ничья. — Добавляет Тэхён. — Я устал бегать. Я правда устал. В груди глухо бьется уставшее и измученное сердце. Тэхёну даже на миг кажется, что сердце его — это сердце столетнего старика, а не молодого семнадцатилетнего парня. — Скоро я пойду в армию, и тебе больше не придётся бежать. Ты заживешь свободной жизнью. И всё будет хорошо. Ты рада? Мысли Хару быстро путаются, а его низкий голос начинает звучать глухо. Она пока совсем не понимает, к чему эти разговоры, и почему-то вновь пытается выловить взглядом Чонгука или Чимина в толпе, будто те — её единственная спасительная ниточка. Дурное предчувствие бьет молотом в затылок. — Рада. — Кивает она, и слово вроде короткое, но получается каким-то жеванным. Будто все звуки говорить тяжело. — Я, наверное, последний, по кому ты будешь скучать. — Он смотрит неотрывно, точно в самую душу, но слова его разбирать почему-то тяжело, — А я вот буду. Всё-таки мы впервые расстаемся так надолго. Он убирает пряди её волос со лба, а Хару даже и не думает противиться. Ей становится резко нехорошо: всё перед глазами плывет, лица мешаются в одну кашу, пятна света превращаются в причудливые узоры, ей жарко, тело становится каким-то неподвижным, расслабленным. И всё это слишком неестественно. — Тебе плохо? Сколько ты выпила? — Тэхён пытается что-то спросить, но ей хватает сил лишь мотнуть головой, — Пойдем, умоем тебя. Полегчает. А потом Хару точно пушинку тянут вверх, поднимают с дивана, она опирается на Тэхёна, и почти вслепую идёт за ним. Тут же жалеет об этом: было бы лучше, если бы она просто лежала на диване и смотрела в потолок. Это единственное, чего сейчас хочется больше всего.

***

Sickick — Numb

Polontayn — В ТУ НОЧЬ

Чимин приканчивает уже четвертую… или пятую бутылку соджу за ночь? Черт знает, сейчас ему кажется, что сможет осилить столько же. Хочется опьянеть. И забыться. Раствориться в танцующей толпе и битах, и вообще ни о чем не думать. Вот оно — убегание. И раньше, в свои пятнадцать-шестнадцать Чимин не раз так делал. Только сейчас не думать сложнее. Это всё возраст виноват? Вот как ощущаются семнадцать лет? Ты становишься серьезнее? Или грузиться начинаешь больше? Да и расслабиться не получается, ведь глаза сами, будто действуя оторвано от мыслей и тела, ищут в толпе до боли знакомое лицо. Ну или хотя силуэт. Сутулый, невысокий. Родной. Какая чушь, Пак Чимин. И когда он успел стать родным? Мин Юнги тебе никогда и не принадлежал. Он — как море, помнишь? Разве может море кому-то принадлежать? Или всё же может? Кому-то высокому, улыбчивому, с копной густых каштановых волос, с острыми ключицами, вечно выглядывающими из широкого ворота свитера? Так он выглядит — повелитель морей? Думая об этом, Чимин сам не замечает, как учащается сердцебиение, как тяжело становится дышать: и разгоряченная толпа и спертый воздух ни при чем. Просто взгляд всё-таки достигает цели — находит то, что вдаряет адреналином. Поодаль, в темном углу стоит изумрудный диванчик. На нём без сомнений Хосок. Чимин не особо изучал своих одноклассников, но именно он въелся юноше в память. Особенно после последних событий на путях. Чимин тогда начал замечать Хосока буквально везде: по силуэту спины, по желтым конверсам, по старым джинсам, по растрепанным отросшим волосам. Вот и сейчас, даже из-за крупной спины Юнги, склонившегося над диваном, видит Хосока — по тем самым конверсам и коленям. Юнги же в белой футболке, руки почти такого же цвета, упираются в спинку дивана. Он стоит меж коленей сидящего и склоняется над ним. В поцелуе. Мир Чимина буквально расползается трещинами. Или от количества выпитого эти трещины ему мерещатся?

***

SOHN — Carry Me Home

Правая лодыжка ужасно ноет, из-за боли приходится хромать, но Юнги не привыкать. Что с ним только ни случалось за всю его жизнь: выбитые зубы, сломанные отцом фаланги пальцев, когда играл на пианино никудышно, поврежденная челюсть, ключицы и выбитое плечо, не одно сотрясение мозга, пара переломов, ожоги, когда они с Джином и Тэхёном случайно переборщили с бензином, разжигая костер, на какой-то свалке. Юнги сросся с болью. А собачьи укусы — лишь новый трофей. Он бредет сквозь толпу, надеясь, найти лишь одного человека. Расталкивает всех локтями, проталкивается, но ни черта не соображает. Тогда начинает смотреть в пол, в надежде наткнуться на его опознавательный знак — кричащие желтые кеды. Кажется, даже видит два ярких пятна вдалеке, плетется за ними. Каждый шаг дается тяжело, да и в голове пусто — он не знает, что скажет. Но чувствует, что должен что-то сказать. Найти какие-то слова. Извиниться? Хосок бредет сквозь толпу, прочь от центра, к дальнему углу. Там пустующий диван, на который он тяжело плюхается. Кажется, уже прилично выпил. Откидывает голову на спинку, и синий свет омывает острую линию челюсти и подбородок. Юнги по-прежнему не находит слов, но чувствует, как во рту вырабатывается слюна, а в бледную шею хочется вцепиться зубами. В голове оживает фантомный сладковатый запах его шеи, по которому Юнги успел изголодаться. — Эй, ты как? Живой? — Юнги нависает над юношей, превосходя его сейчас в росте. Веки Хосока слабо трепещут, лоб покрылся испариной от жарких танцев. — Это сон? Ты мне снова снишься? — Он еле ворочает языком, все же разлепляет глаза. Ну губах слабая улыбка. Его губы вновь так чертовски близко, устоять тяжело. — Сколько ты выпил? Ты в говно, бро. — Юнги легонько ударяет по горячим щекам, а Хосок лишь слабо хохочет, нечленораздельно подтверждает, — — Я в говно. Его руки как-то сами тянутся к прессу Юнги, ослабшие ладони легонько касаются футболки, дразнят бляшку ремня, скользят вниз по бедрам. А Юнги будто превращается в натянутый канат. Охваченный огнем. Сначала затягивается узлами, затем вспыхивает как спичка. А Хосок даже и не старается. Он сейчас под ним разгоряченный, расслабленный — бери да целуй, кусай, касайся. Но надо ли ему это? Если между ними черт знает, что происходит. — Хороший сон, мне нравится. Ты мне часто снишься. Каждый день. Ночь. — Хосок начинает бормотать, хмурится, точно спит. Не осознает, что всё это явь. — Поцелуй меня. Юнги другого и не нужно. Вот он — прямой сигнал к действиям. Сухими губами впивается в его влажные и со вкусом алкоголя. Сладко. Желанно. Да так, что аж кости дрожат, что голова кругом вместе с этим диваном и всем сервисом. Пальцы до побелевших костяшек впиваются в спинку дивана, но лучше бы в его плечи. Юнги кусает, проталкивает язык и в его рот и обводит небо. Не может насытиться, упивается, наполняется эйфорией. И все вокруг вновь обретает краски, ярче раза в два, переливается и блестит. Юнги плевать на окружающих, на чужие взгляды. Он настолько глубоко уходит в это чувство, что даже забывает дышать и не замечает, как чужие губы перестают реагировать, шевелиться, как-то быстро холодеют. Всё же Юнги чувствует: что-то не так. Хосок совсем под ним не шевелится. И даже будто не дышит. Юноша отрывается от другого и с ужасом смотрит на его лицо, покрытое капельками пота. Отбрасывает челку с бледного лба, бьет по щекам. Хосок реагирует совсем плохо, что-то стонет. — Сколько ты выпил? — Голос, как бы ни старался Юнги, дрожит и выдает подступающее волнение. — Сколько?! — Я принял. — Хосок меняется в цвете лица: оно зеленеет, руки мелко подрагивают, веки тоже. Теперь всё становится для Юнги ясным: и полубред, и его слабость. — Был рад увидеть тебя… снова. — Сколько?! — Юнги уже сильнее бьет теряющего сознание Хосока по щекам. Тормошит его, трясет за ткань футболки. И орет громче, в надежде докричаться, — Сколько, блядь, ты принял?! — Много… — Роняет Хосок вместе с головой, падающей на грудь. Юноша клонится на бок, канув во мрак.

***

Three Laws — The Only Way

CLANN — I Hold You

Bring Me The Horizon - And the snakes start to sing

Очередное веселье. Но в этот раз особенное, ведь оно последнее. Во всех смыслах. Ким Сокджин больше не зайдет в этот автосервис. Больше не пожмет руку владельцу — молодому парню, который так и не выехал после окончания школы из Чхондона несколько лет назад. Не погрузится в музыку и огни стробоскопа. Перед ним больше не будут благоговеть или робеть. Он больше не вернется сюда. И в Чхондон, кстати, тоже. Нутром чует. Нутро у Джина не врет никогда. Да и чувствуется все совсем не так, как всегда: внутри дыра размером с пушечное ядро. Ее ничто не может заполнить. Джин будто еще и не Джин вовсе: просто кто-то чужой, но с его лицом и телом. Этот новый Джин безразличен, сер и пуст. Как ни крути, пуст. Он не боится, не тревожится, не переживает. Он просто-напросто смиренно ждет справедливой расплаты, за все что сделал. Юнги и Тэхен как-то быстро отщепились. Джин знает, что для них это тоже последнее веселье и последний шанс застать тех, кто дорог их искалеченным сердцам. Хотя оба мальчишки едва ли понимают, что такое кем-то дорожить. Но Джин не сердится, отмахивается, и сам пробирается сквозь толпу. Куда — не знает. Перед ним расступаются. Кто-то подходит и шепчет на ухо, вкладывает в ладони банкноты. Джин без разбора дает им желаемое — оставшиеся таблетки, которые хранил при себе, но так и не распродал. Кто-то запрашивает десять. Наверное, на всю компанию — думает про себя Джин, и даже не глядя отсыпает десять белых пилюль в чью-то теплую ладонь. Хотя, давать товар не глядя кому — не в его правилах. Но теперь держать при себе наркоту нет никакого смысла. Вес надо скинуть до приезда копов. Иначе, к предумышленному убийству еще повесят хранение и употребление. И тогда Чхондона не видать всю жизнь. Джин медленно движется через толпу, тоже пытается отыскать то, что дорого его сердцу. Единственное, при мысли о чем, спирает дыхание. Путь преграждает поджарый и слишком знакомый парнишка. Бледнехонький, глаза огромные, темные, почти испуганные. — Мне нужны таблетки. — Сквозь зубы цедит он. Сейчас напоминает скорее просящего мальчишку, чем крепкого юношу, который привык давать отпор. Такое Джин слышит не впервые. Зато, когда мальчишка однажды появился на пороге норы, удивления Джина не было предела. Он тогда показал пустой бутылёк, которые обычно дают только в больницах — оранжевый и со специальной биркой, объяснил, что после травм, нанесённых Тэхёном, боль все никак не затихает. А таблетки, которые толкал Джин по всей округе, вроде как тоже должны оказывать сильный обезболивающий эффект. Юноша тогда вытолкал незваного гостя за угол Норы, чтобы остальные не увидели. Чувствовал вину за безбашенного Тэ. И ответственность тоже. И без задней мысли отсыпал своему покупателю сразу несколько таблеток. Когда Гук появился перед с ним снова, Джин уже не удивлялся. На эту дрянь подсаживаешься быстро. И великомученик и благородный рыцарь-Чон Чонгук исключением не стал. Сейчас Джин лениво пошарил рукой в пакетике. Там пусто. Парень, запросивший десять сразу, забрал последние. — Закончились. — Безразличное хмыкание. Джин разводит руками, тут уж ничего не поделаешь. — Я хранил все в гаражной яме. И вот незадача, кто-то на днях закинул гидрантный шланг ко мне в гараж. Затопили всю наркоту. Увы. Джин прекрасно знает, что это проделки рук Гука, Хару и Чимина. Укор в глаза. А в чужих, карих растет удивление, злость, непонимание. Лицо искажает странная гримаса. — Меня ломает, мне нужно. — Чон Чонгук и правда едва держится на ногах. Его крупно лихорадит. — Я сказал, что их нет. — Джин же, в противовес, совсем непоколебим. — Тогда посмотри внимательнее. Я не смогу без них. Мне очень плохо. — Слушай, малец, я и так много сделал. Таблетки в любое время дня и ночи, языком не трепал ни перед своими, ни перед твоими, а сейчас ты просишь меня… Младший не намерен убираться с его пути. Будет стоять до последнего. Да и на нариков Джин уже насмотрелся: на эту дрянь подсаживались быстро, готовы были отдать деньги и не только деньги за очередную порцию. Именно поэтому Джин строго запретил своим закидываться этим дерьмом. — Хрен с тобой. — Джину особо нет дела, что будет с Чонгуком, хотя ему, очевидно, пора слезать, — Посмотрю. Шарит рукой в нагрудном кармане хлопковой рубашки. К своему удивлению находит крохотный пакет на пять пилюль. Это из его личного пользования. Редкие разы не были чем-то опасным… но в последнее время он совсем забыл про эту дрянь. Он забирает купюры из холодных рук, сует их в карман брюк, и бросает пакетик целиком. Про себя ухмыляется: друзья Чонгука навряд ли знают о его пристрастии. Вот будет кипиш, когда узнают. Джин лениво отталкивает этого прилипалу и продолжает свой путь сквозь толпу. Замирает в нескольких метрах от искомой персоны. Его девочка. Светлые волосы, исхудавшее лицо, короткая юбка и капронки в сетку. Джин и не ожидал увидеть её тут, ведь Ынрен погрузилась в затворничество после того, что с ней случилось. Джин и не подумал бы, что она так скоро появится в таком людном месте. Девушка болтает с подружками, но опасливо озирается по сторонам, будто боится кого-то увидеть в толпе. От подружек не отстраняется. А у Джина внутри всё сжимается. Перед ним его ангел. Истощённый и грустный, но всё ещё самый прекрасный, самый светлый во всем свете. Будто её не существует вовсе. И как он только мог позволить кому-то другому прикоснуться к ней? И… уничтожить. Сейчас от Ынрен — скорее блеклая тень той себя, которой она была раньше. Джин отмирает, набирается смелости, он должен успеть с ней побыть до того, как… впрочем, похуй на всё остальное. Сейчас важна лишь она. При виде юноши девушки затихают, отскакивают от Ынрен словно птички. У неё глаза большие, тёмные, но вспыхивают теплом. Он же ничего не говорит, и даже не спрашивая заключает в объятия, вдыхает сладкий аромат шампуня, зарывается носом в шёлк крашенных волос. Ынрен — такая хрупкая, такая легкая, он сжимает сильнее, но всё равно будто её не чувствует. Сходит с ума, когда её тёплые ладошки скользят по шее, а потом и руки и вовсе обнимают её. Ынрен гораздо ниже, будто виснет на нем, встав на цыпочки. Пара раскачивался совсем не в такт музыке, та стихает, а они падают в вакуум. Никого вокруг кроме их двоих будто не существует. — Я так тебя люблю, моя маленькая, ты бы знала. — Джин шепчет, неуверенный, что Ынрен что-то слышит, а сам чуть не плачет. Ему кажется, что сердце его вот-вот проломит рёбра и выпрыгнет из груди. — Я знаю. — Ынрен обжигает горячим шепотом шею. — Я так жду, когда мы уедем отсюда. И тут, забившееся чаще сердце, замирает. Вот оно. То, чего Джин боялся больше всего. Он осторожно выпутывается из объятия, отстраняет от себя девчушку и заглядывает в любимые глаза, — — Послушай меня очень внимательно, Ри. Ты возьмёшь деньги, — Он достает из кармана брюк солидную пачку и вкладывает в её маленькие ладошки, — И уедешь отсюда навсегда. Поняла меня? Джин как никогда почему-то строг, глаза смотрят сурово. И Ынрен уже понимает, что он пытается сказать, — — А… а ты? — Нижняя губа дрожит, музыка перекрывает трясущийся голос. — А я с тобой поехать не могу. — Музыка и правда громкая, заглушает часть слов, и Джин медленно вертит головой, чтобы Ынрен точно поняла. — Ты начнёшь новую жизнь в Сеуле, поступишь в театральный, а потом я буду любоваться тобой с экрана телика. Вот как все будет. И никто тебя больше не обидит. Не посмеет. Я позаботился. Джин обхватывает ладонями её лицо и прижимает к груди. Пусть она послушает последние удары его сердца, перед тем, как-то разобьётся. Джин сам себе его разбил, но так было нужно. — Что ты сделал?! — Ынрен содрогается от рыданий, но не может отстраниться — Джин прижимает к себе крепко, да и вряд ли слышит, — Что ты сделал, Сокджин?! Ты ведь обещал, что мы вместе… — Тшш, просто потанцуй со мной, пожалуйста. Кто-то врубил медленный и слезливый трек. Парни и девушки вокруг разбились на парочки, висли друг на друге, кто-то поедал лица друг друга в жарких поцелуях. А Джин бы просто хотел заморозить этот миг навсегда. Прикрывает уставшие веки, впитывает девичье тепло всем телом, растворяется в её запахе и присутствии. Знает, что в последний раз. И всё это — как сладкий сон, как мечта, ставшая явью. Рожденный ползать, пусть хоть и на краткий миг, всё-таки взлетел. Из сна вырывает крик появившегося из ниоткуда Юнги. Он весь бледный, и даже бледнее, чем обычно, вопит что-то нечленораздельное… что-то про передоз и скорую. Толпа подростков странно гудит. У другой стены автосервиса явно что-то происходит. Джин не успевает ничего понять. А потом с улицы слышится вой сирен. И он уже знает — это за ним.

***

Solv — Colour / Somehow

Kyson — Every high

Коридор, по которому ведут, кажется бесконечно-длинным и все никак не закончится. Узкий и темный. И всё же они достигают двери, за которой мелькает желтый свет низковольтной лампы. Лампочка противно звенит, и Хару кажется, что звон, похожий на писк комара, локализуется у неё прямо в ухе. Свет жжется, слишком яркий, и потому что она щурится. Кафельные стены и пожелтевшая крохотная раковина плывут. Во рту чудовищно сухо, ноги не держат. Это всё соджу виновата? Может, у неё непереносимость алкоголя? Если бы её не вели под руку, не толкнули к раковине, не прижали бы к тумбе своим телом, она бы непременно рухнула на пол. До мозга даже не сразу доходит, что этот некто — Тэхён. Что это его тело, его запах, его руки, его тепло. Самой же Хару вмиг становится жарко, она путается в рукавах безразмерной джинсовки, мычит что-то: слабые руки не справляются с задачей. — Хочешь снять? — Голос в ухо, низковатый, тихий, приятный. Мурашки. Джинсовка теперь с легкостью соскальзывает с плеч и падает на пол. Лучше не становится: пожар, разгоревшийся в грудной клетке охватывает тело и доходит даже до кончиков пальцев. У Хару температура. — Ты вся горишь. — Бархатный голос не покидает её голову. Ледяные пальцы скользят по её предплечьям, принося блаженную прохладу и мурашки. Это похоже на холодящий ветерок, от которого по спине обычно пробегает дрожь. Вот и сейчас Хару потрясывает. — Давай тебя умоем? Шум текущей из-под крана воды больше похож на шум водопада поблизости. Чья-то ладонь подставляется под струю воды, а затем проводит по её лицу. Хару уже и забыла с кем она сюда пришла. Холод такой потрясающий, такой освежающий, что она всеми силами противится тому, что не слизать струйку воды с ладоней неизвестного. Всё-таки какая-то часть разума ещё жива и не затуманена. Это было бы весьма дико. Но жажда такая, что идея кажется не такой уж и дикой. Жарко, душно, сухо, плохо. Хару плохо, и она, вцепившись руками в острые края тумбы, раскачивается над раковиной, что-то мычит. Хочет, чтобы это всё поскорее прошло. — Лучше? — Спрашивает голос. Чей он? Кто там, за спиной? Можно было бы посмотреть в зеркало и увидеть, но перед глазами все так сильно плывет, что лучше погрузиться в темному, сомкнув веки. — М-м-м… нет. — Хару мотает головой в подтверждение слов, — Что… со мной такое? Ко всему прочему ещё и дыхание учащается. Будто воздух выкачали из этой тесной уборной, оставив совсем немного. Воздух этот тяжелый, влажный. Веки слипаются. Хару клонит в сон. Лампочка все ещё противно пищит. — Давай вспомним вместе, что ты выпила? — Баритон такой заботливый, вдумчивый, не торопящий. Будто она за партой классе, а рядом учитель, предлагающий разобрать ошибки. — С...соджу… — Звуки едва отскакивают от зубов. Чтобы не заснуть, Хару таращится в отверстие слива, пытается считать количество дырочек в нем, но сбивается. Мысли путаются. — А ещё? — Продолжает голос. Но Хару точно помнит, что пила только соджу и ничего больше, снова мотает головой. — Кроме алкоголя? В сознании вспыхивает картинка: стакан воды, протянутый на зеленом диванчике. Вода тогда так вовремя прогнала жажду. — В-в-воду… — Правильно. — В голосе отчетливо слышно удовлетворение. Он даже превращается в шёпот, который так хорошо слышно. Холодные пальцы, проделавшие путь от предплечий, касаются ключиц, выдёргивают сонное сознание в реальность на краткий миг. Хару резко поднимает голову, позволяя прядям волос прилипать к влажному лицу. Её глаза глядят в мутное маленькое зеркальце на стене. И встречаются там с другими — тёмными, веки ассиметричные, густые брови — все знакомое. Тэхён. От неожиданности к Хару возвращается и способность четко воспроизводить звуки, — — Что ты туда подсыпал?! — Сердце бьется как бешенное. Она вдруг осознаёт своё положение: плотно зажата между ним и тумбой с раковиной. Все как тогда, в хижине: его бёдра упираются в её ягодицы, дыхание обжигает затылок. Очередная ловушка, в которую она так глупо вляпалась. Глупая, глупая, глупая Хару. — Кетамин. Его не так уж и сложно найти в больнице, если ты лежишь в отделении реанимации. Чего я только там не перепробовал. Но кетамин оказался самой кайфовой штукой. — Взгляд искажен улыбкой. Её Хару не видит, но безошибочно распознаёт по взгляду. Разобрать его речь становится труднее, слова звучат как из-под толщи воды, — Он вызывает эйфорию, прогоняет боль. Но если чуть-чуть увеличить дозу, то можно получить спутанность сознания, слуховые и визуальные галлюцинации, слабость, рассеянность, онемение конечностей, потерю контроля над телом. Появляется ощущение оторванности от мира. Ты ведь именно это сейчас и испытываешь? У девушки даже нет сил на злость. Очень тяжело собрать мысли воедино и уловить смысл сказанных слов. С каждой секундой она всё больше теряет связь с реальностью. — За...чем? — Цедит она, вцепившись в края тумбы. Тэхён, довольный вопросом, зарывается в её волосы носом. Втягивает отравляющий аромат, который действует на него получше чем лекарство от астмы. Он шепчет, последнее слово дробя на слоги — — А как ещё можно было сделать тебя по-слу-шной? — Реплика оканчивается мягкой ухмылкой. — Тебя разве не учили ничего не брать из чужих рук на подобных мероприятиях? Озноб. Крупный. Писк лампы достигает предела и рвёт слуховые перепонки, когда его рука перекидывает длинные локоны на одну сторону, открывая шею и тем самым давая просторную территорию для действий. Его мокрые губы впечатываются в кожу на сгибе шеи. Оставляют ожог. А сознание девушки вместе с тем плавится, как сахар на сковороде, превращаясь в сироп с пузырящейся пенкой. Он прокладывает дорожку мелких поцелуев до уха, мягко прикусывает мочку. Нежность на грани безумия. Холодные пальцы поддевают тонкую атласную бретельку платья, ныряют под нее, скользят ниже и ниже, миллиметр за миллиметром. Касание мягкое, но будто вспарывает кожу острейшим скальпелем. — Неужели думала, что твой поступок останется безнаказанным? — Шепчет в шею Тэхён, пока Хару задыхается. Пошевелиться — почти невозможно, тело не слушается. — Это было смело, признаю. Но я не из тех, кто прощает. Ты ведь знаешь. — Отпусти… — От бессилия девушка роняет голову на его плечо, взгляд упирается в грязный потолок, испещренный трещинами. Всё лучше, чем таращиться на ненавистное лицо в зеркале. Но его рука будто назло сжимает грудь под тканью платья. Между ними никаких слоев одежды: белье Хару под комбинацию не надела. У Тэхёна глаза закатываются от интенсивности телесных ощущений. Подобное он испытывал только в хижине, когда касался куда более интимно. Грудь — это ещё безобидно, по сравнению тем, что он задумал на сегодня. В штанах уже тесно, эрегированный член упирается в её ягодицы, заставляет тереться бедрами, толкаться вперед. Тэхён сдерживает порыв изо всех сил, это удовольствие он хочет растянуть на подольше. Внезапно замечает блеск в грязном зеркале, указательным пальцем вытирает дорожку от слезы. — Это что ещё такое? Снова плачешь? — С искусственной заботой в голосе спрашивает он. — Не надоело ещё? Не такая уж ты и невинная, Кан Хару. Поэтому расслабься и получай удовольствие. Пальцы, что остались на округлой груди, сжимают сосок, отчего Хару чуть ли не задыхается. Слабо бьётся в его хватке. Тэхён же сам от её частого дыхания чуть ли не воет, рвано и горячо выдыхает на её щеку. Это ли не безумие? Почему она заставляет его терять рассудок, будто это он сейчас накачан наркотой, а вовсе не она? Тэхён сжимает её челюсть рукой, поворачивает голову к себе и жадно целует. Мокро и глубоко, то и дело из-за количества слюны появляются причмокивания. Не удерживается он и от того, чтобы гулко простонать в девичьи губы. Урвал новый поцелуй у Кан Хару. Отстраняясь, он любуется, как размазалась алая помада. Теперь следы преступления слишком очевидны. Да и с побледневшними, зацелованными губами Хару выглядит куда лучше. — Тебе совсем не идет это помада. — Он насильно поворачивает её голову обратно к зеркалу, заставляет смотреть на собственное отражение, — Выглядишь с ней как шлюха. Грязное ругательство больно колит в сердце. Не будь у Хару голова туманной, она бы точно разревелась. Так её ещё никто не называл. Но сейчас всё притуплено. И чувство обиды тоже. Особенно когда от мыслей отвлекают его ладони, то и дело скользящие по всему телу. — Зато платье красивое. Дай угадаю, для меня так нарядилась? Я оценил. Кажется, говорил что-то про платье? Хару чувствует, как края атласной сорочки быстро ползут вверх. Скользят по бедрам. По коже бежит холодок: платье задрано до поясницы, а чужие пальцы прокладывают путь к белью. — Так я и думал. — Елейный голос продолжает свой монолог. — Уже мокрая. Какая же ты развратная, Кан Хару… — Нет… — Она даже не понимает, почему противится, ведь касания такие приятные, такие горячие. Кто такая Кан Хару? Этот вопрос блуждает по разуму девушки. Она уже с трудом осознает, где находится, и кому принадлежит этот удовлетворенный бархатный голос. Глаза смыкаются сами собой. Жутко хочется спать. — Не смей засыпать, моя девочка. — Влажный поцелуй на щеке. Ещё один под мочкой уха. Укус в шею, в плечо. Приятно. Губы сами расплываются в улыбке. — Боже, что ты со мной вытворяешь… только посмотри на себя. В зеркале Тэхён видит молодую женщину: распаленную ласками, лицо искажено сладкой истомой, черные локоны красиво обрамляют лицо, одна бретелька платья пошло спала с худого плеча. Сказка. Или, скорее, сон. Он глазам своим не верит, что всё это на самом деле. Забывает даже, что только что хотел поскорее расправиться с её бельем, своими джинсами и очутиться внутри горячего лона. Внутри вдруг скребет тысяча кошек. Он больше её не увидит. Как минимум пару лет. Может, больше. Он уедет, а она останется тут — в зеленом Чхондоне. Сама эта мысль, о том, что между ними протянутся тысячи километров, рвет мозг на куски. — Если бы только ты сказала остаться... — Этот голос точно ему не принадлежит. Ким Тэхён сам не верит, что его уста произносят эти слова. Должно быть, в горячем бреду. — Одно твое слово, Хару… и я бы остался. С тобой. Это даже в мечтах звучит и выглядит безумно. Ким Тэхён и Кан Хару. В Чхондоне. Что бы они тут делали? Хару, возможно нашла бы какую-нибудь работенку, может, в местном круглосуточном магазинчике. Помогала бы её хозяйке. Тэхён бы занял место Джина в палатке старика с окраины. Научился бы готовить. После работы бы плелся к магазинчику, встречать её. Угощал бы чем-нибудь из палатки. Провожал бы домой. Перед этим надолго заключив в объятия. По выходным они бы гуляли по лесу, пока бы не наступили холода… а потом грелись бы в теплой квартире, которую ему, возможно, бы выделили, как сироте. Пили горячий чай… и всю ночь напролет грели бы друг друга... до седьмого пота. Бред. Это всё бред, Тэхён, ты в своем уме? — Скажи, что хочешь. — Но мысли несутся вперед, а слова опрометчиво срываются с губ. Тэхён вроде почти не пил, но контролировать себя совсем не может. Он всегда думал, что может вертеть Хару, как хочет. Что она слишком слаба по сравнению с ним, но это он оказался слабым и никчемным перед ней. — Скажи. Тэхён задыхается, целуя её уже мокрую шею снова и снова. Слушает всхлипы и стоны. Прижимает к себе. Бедра сами вдавливают её в тумбу. Снова и снова. И даже одежда, разделяющая их, будто не помеха. То, что происходит между ними сейчас — уже чудовищно интимно. Юноша и сам стонет, глаза закатываются. Воздух... воздух вот-вот кончится, и наступит очередной приступ. — Я… хочу… — На каждом новом толчке говорит она. — Чтобы… ты… не останавливался… и… чтобы ты… остался... Чонгук. Тэхёна окатывает ледяной водой. Тело немеет. Он просыпается от самой сладкой своей фантазии. И самой грязной. Куда более грязной, чем когда он представлял её на месте Ынрен в пыльном гараже. Грязнее чем тогда, когда он повалил её на колосья ржи в поле. Грязнее, чем когда он представлял её, засыпая под утро. И чем все его фантазии на уроках от смертной тоски. Эта фантазия была самой глупой, самой гнилой, самой обезоруживающей. Она одна способна вырвать чахлое сердце из груди и беспощадно раздавить. Она, эта фантазия, как никогда была близка к реальности. Чтобы самым жестоким образом спустить его с небес на землю. Не просто спустить, а швырнуть и долбануть об пол со всей силы. Да так, чтобы кости и органы разлетелись на все четыре. Жар моментально спадает. В нижнем белье влага становится холодной и неприятной. Её тело тут же хочется вмиг от себя оттолкнуть. Запах шампуня и духов превращается в самый смертоносный яд, которым Тэхён сегодня надышался сполна, а теперь весь и полностью состоит из отравы. Что-то внутри закипает, ярость невероятной силы толкает на то, чтобы собрать девичьи волосы в тугой узел в своей руке и разбить её прелестный лоб об грязное зеркало. Жалко, что осуществить это не удается: до маленькой уборной доносятся звуки полицейских сирен. Тэхён крепко запомнил одно единственное правило - если слышишь копов - вали.

***