последняя весна нашей юности

Мне снился мир, в котором не было тебя

Разбуди меня

***

Madalen Duke — Born Alone Die Alone

Хмурое небо вторит внутреннему состоянию. Тэхён был бы рад его вообще не видеть. Не просыпаться. Не вспоминать минувшую ночь. Прекрасную и одновременно худшую, за последние четыре года. Такое мерзкое чувство всегда бывает, когда переживаешь что-то плохое, затем к счастью засыпаешь, и за время пока спишь, мозг старается стереть всё дурное, обмануть сознание и успокоить порядком потрепаную нервную систему. Но так или иначе, приходит утро, ты открываешь глаза, и реальность, не сразу, но кусочек за кусочком складывается в один тошнотворный пазл. Перед глазами таблетки, наскоро брошенные в стакан, красные губы, капли воды стекающие по её шее, платье, больше похожее на ночнушку — как бельмо на глазу, как красная тряпка для быка. Тэхён крутит эту картинку в голове снова и снова. Снова и снова. Хочет, чтобы она въелась в его мозг навсегда. Осталась фотографией в альбоме памяти. Прокручивает свои касания, вспоминает тёплое податливое его грубым рукам тело, и голос, говорящий одно ненавистное имя. Чонгук. Чтоб его. А дальше всё только хуже. По нарастающей. Вой сирен. В Чхондоне, на их тусовках, это дело уже привычное, но предчувствие дурное — не подводит. Бьющая в голове мысль «надо валить». Да и попутно выяснить, в чем дело, тоже было бы неплохо. В таких случаях Тэхён первостепенно находил своих, а потом уже сваливал. Тогда же сложность была в том, что в его руках девушка в бессознательном состоянии и еле стоящая на ногах. Что делать? Тащить её с собой? Перед Юнги распинаться было бы не нужно, но как это объяснить Джину? Он уже много раз говорил держаться от Кан подальше, в этот раз вряд его терпение точно иссякнет. Не то, что бы Тэхён боялся… но старушка-совесть всё-таки иногда даже его мучает. Времени на подумать особо не было, пришлось хватать Кан за руку и валить вместе с ней. В сервисе творился хоас — подростки разбегались как крысы с тонущего корабля — кто куда. Своих в таком столпотворении разглядеть было очень сложно. Нереально. Зато рыжая шевелюра на глаза попалась очень вовремя. — Ты! — Тэхён грубо цепанул парня за худые плечи. Лис оказался совсем щупленьким, точно пушинка. — Хватай свою подружку и уходи. Он чуть ли не силой пихнул ослабшую Хару в его объятия. Согласно действующему Закону о контроле за наркотиками, простое употребление наркотиков в Южной Корее наказывается лишением свободы на срок до 10 лет или штрафом в размере до 100 миллионов вон. Это Тэхён хорошо знал. Как и то, что кетамин, которым накачана Хару, тоже считается наркотическим веществом. Там ей делать было нечего. — Но Чонгук… — Быстро! — Взвыл Тэхён в лицо ничего не понимающего Чимина. — Чёрный ход у противоположной стены! К счастью, повторять дважды не пришлось. Он парень догадливый. Лис схватил девчонку и понесся туда, откуда валил народ. Олухи не знали, что в сервисе есть сквозная дверь. Одной проблемой стало меньше. Оставалось найти Юнги и Джина. Судя по тому, что ещё не все свалили, а часть людей собралась у зеленого дивана, что-то явно было не так. Синие и красные огни мигалок уже заглядывали внутрь высоких окон, отбрасывая блики на лица. Тэхён был чист, и ему нечего было бояться — что его загребут, например. Поэтому он без колебаний прокладывал путь сквозь бегущих навстречу ему людей. К злосчастному диванчику. Там, за кучей спин, мелькала ментолового цвета макушка. И кажется, исполинская фигура Джина, склонившегося над кем-то. — Да очнись же ты, идиот! — Тэхён никогда не слышал, как плачет Юнги. Сейчас же его голос предательски ломался и окрашивался в плач. Бледными руками он тормошил Хосока, пока Джин пытался вызвать у того рвоту, засунув два пальца в рот. Долго думать и прикидывать, что к чему, не пришлось. Вечеринка закончилась передозом. И Тэхён даже подумал, что на этом, в общем-то и всё. Но застыл, как столб, когда пробежавшие мимо него копы, точно в замедленной съемке, не начали помогать умирающему от передоза парню, не разгоняли толпу зевак, нет. Они набросились на Джина, наведя на него стволы, приказывая поднять руки. А затем, скрутили его, нацепив наручники, и прижали лицом в пол. Пока Юнги всё это время надрывался над уже бездыханным телом, пытаясь хоть что-то сделать и вопя про скорую. Но копы и сами не поняли, что произошло. Они громко зачитывали обвинения в хранении и распространении наркотиков. Но что удивило Тэхёна больше всего, так это то, что его хёну впаяли прямое обвинение в убийстве. Всё это ощущалось как самая дикая и хуёвая галлюцинация. Просто плохой трип. — Проснулся? — Сопит Юнги с соседней кровати. Тэхён даже удивлен, что старший здесь. Юноша был уверен, что он в комнате один. — Лучше бы не просыпался. Я думал, ты в больнице. — Тэхён не отрывает взгляда от блеклого свинцового неба за треснутым окном. Смотрит, пока комната не покрывается вспышками. — Меня выгнали. — Загробным голосом отвечает Юнги. — Что сказали в участке? Юнги и Тэхён разделились той ночью. Первый караулил у дверей больницы, второй помчался в участок. По мере своих возможностей, конечно. Пока шёл, в зачахшем сердце билась надежда на то, что всё это какая-то глупая ошибка. Что кто-то просто в. Шутку настучал, и что копы не смогут найти ни одного доказательства своим обвинениям. Хотя Тэхён прекрасно знал, что нет смысла надеяться на лучшее — жизнь всё равно ткнет носом в дерьмо. Дальше всё как в бреду — грубые и несговорчивые полицейские, вышвыривающие его прочь, как щенка. Попытка пробиться к Джину, а потом и выйти на конструктивный диалог с работниками местного участка. Шриф не понаслышке знал Тэхёна, и Джина, да и Юнги — всю их троицу, много раз ловя их на мелких преступлениях или на потасовках. Старик в какой-то момент сжалился, втолковав в чем там дело. И даже позволил поговорить им ровно пять минут. — Ты ведь и так всё знаешь. — Голос у Тэхёна бесцветный. Без намека на укор. Но почему-то всё равно будто бьет Юнги под дых. — Так к чему расспросы? Конечно, он всё знает. А для Тэхёна всё было вновинку. И поджег квачхонского бара «дикий кайот», и убийство двух беспризорников. Из огнестрельного оружия, кстати, которое откуда-то взялось у Джина. За те короткие пять минут разговора, голос Джина ни разу не дрогнул. Ни один мускул на сером лице тоже. Он тихим-тихим голосом быстро говорил, как всё случилось. Объяснять причины ему не пришлось. Тэхён и так всё понял. — Когда выйдешь из участка, первым делом беги в нору. Избавься от того, что ты так упорно отказывался мне одалживать. Да, я знал, что ты хранишь его в Норе. — Джин то и дело поглядывал за спину собеседника, за которой маячил любопытный стажёр, пытаясь навострить уши. — Я отдал все деньги Ынрен. Окажи мне услугу и убедись, что она добралась до Сеула без происшествий. Я буду очень тебе признателен, если ты будешь время от времени проверять, как у неё дела. Учитывая то, в чем меня обвиняют, срок будет немаленький, и сам я этого сделать не смогу. — У них нет улик. Все таблетки растворились в воде из гидранта. При тебе тоже ничего не было, когда повязали. — Тэхён хотел бы держаться за этот аргумент до последнего, но… — Вся округа знает, откуда течёт наркота. Все нас в лицо знают. Копы начнут шерстить и допрашивать. Молись, чтобы не упомянули тебя и Юнги. Я постараюсь перетянуть всё одеяло на себя, и буду надеяться, что к тому времени, вас уже заберут в армию. — Голос у Джина был хоть и твёрдый, но совсем не веселый. Он не боялся. В отличии от Тэхёна. Тэхён тогда впервые осознал что это такое — потерять всё, что у тебя есть. Хоть и на краткий миг. Ким Сокджин и Мин Юнги не были его кровной семьей, ни юридически, ни фактически. Но он рос с ними бок о бок. Так близко и долго, что даже сросся с ними. До того мгновения Ким Тэхён не осознавал значения, которое имели два этих человека в его жизни. Ким Тэхён был так погружён в собственную боль и утрату подруги детства, в её предательство, в свою злость, что даже позабыл замечать хорошее. И тех, кто всё это время был рядом с ним. А теперь в один миг он должен этого лишиться. Вот, кто действительно был напуган. Не Джин — маленькой камерой и холодными решетками. А Тэхён — грядущим одиночеством. Он думал, что больно уже не будет никогда. Но в то мгновение сердце сдавливало не хуже, чем от выходок Хару. — Никто не посмеет и пасти открыть. Я со всеми поговорю, если надо. — Говорил Тэхён с навернушвимися на глаза слезами. С настолько сдавленным голосом, что он больше походил на рык. — Зря только кулаки разобьешь. Даже если наркотики ни при чем, помни, на мне убийство двух человек. — И кому полиция поверит? Дракону и его прихвостням-беспризорникам? В тот вечер тебя никто в Квахчоне не видел. Ты был в приюте. Я и Юнги это подтвердим. Ынрен подтвердит, если нужно. Орудия убийства тоже нет. Ты все равно что чист. — Не будь наивным ребёнком, Тэхён. Я бы тоже хотел, чтобы всё было так просто. Как часто тут случаются подобные преступления? Наша полиция этого случая не упустит. Дело громкое. После этого Джин положил правую руку ему на затылок, звякнув наручниками. Их горячие лбы соприкоснулись, веки сомкнулись. Так они провели ещё несколько секунд без всяких слов. Да, у Ким Тэхёна не было семьи. Был отец-пьяница давным-давно. Но он сгинул. Была подружка, но она была слишком труслива и предала его. У Тэхёна не было семьи. Но был не кровный старший брат. Брат, который сам выбрал им быть. — Его не посадят. — Констатирует Юнги, вырывая соседа по комнате из тягостных мыслей. — Улик не хватит. — У Дракона связи. — Нехотя парирует Тэ. — Дракон — просто такой же беспризорник как и мы, только что на пару лет старше. Какие у него связи? Я тебя умоляю… — Судя по тому, что ты тут, и вообще разговариваешь… — Если Тэхён не сменит тему, то у него точно голова взорвется. А мозги украсят серые стены. — Хосок ещё не жмурик? — В реанимации. Его папаша силой выпер меня из больницы и сказал, чтобы я катился в ад. А доктор попросил передать, чтобы ты зашёл сегодня. — Там чертовски скучно. — Хмыкнул Тэхён, сомкнув уставшие веки. Всеми силами он постарался воссоздать картинку винно-алых губ в мутном зеркале крохотной уборной. Посмаковать ещё немного эти терпко-сладкие воспоминания — сейчас единственное пятнышко света в бесконечной тьме. Юнги так и не понял, про что конкретно говорил Тэхён: про больницу или ад. Но ему тоже хотелось провалиться в сон. Хотя бы ещё на пару минут. Ведь это единственный способ сбежать от реальности, в которой возможно Его может скоро не стать. Реальность без Чон Хосока станет блеклой и бессолнечной. В комнате было двое. Двое людей, переживших не одну трагедию за столь короткую жизнь. Но оба вновь с разбитыми сердцами шли ко дну.

***

Wafia feat. Vancouver Sleep Clinic — Fading Through

В новом доме Чонгука пусто, как будто он с семьей въехал сюда только вчера. Многие вещи было принято убрать в коробки, чтобы не пылились за время его отсутствия. По правде, Чонгук и сам не знал, суждено ли ему будет их распаковать когда-нибудь. И теперь дом приобрёл тот облик, что и поздней зимой. Де-жа-вю. Уже было. Это ведь так называется, когда проживаешь мгновение вновь? Он был бы не прочь отмотать время в начало. — Чего такой кислый? — Чонгук для Чимина всё равно что открытая книга. И так всегда было, есть и будет. Рыжий щуплый паренек тащит огромный рюкзак со второго этажа. Пыхтит, щеки стали пунцовыми. — Таблеточки закончились? А ещё Чимин жуткий токсик. Знает же, как уколоть, да побольнее. При одном лишь упоминании таблеток легкие пронзает фантомная боль. Тут же хочется отправить на язык одну и почувствовать расслабление. Но Чонгук держится, сжимает челюсти. Знает, что нужно что-то менять. Особенно когда армия на носу. И там не будет волшебника-наркодельца, у которого можно будет достать очередную дозу. Чонгук должен переступить через фантомные боли. Через желание. Через развившуюся зависимость. — Всё ещё жалею, что рассказал тебе. — Если бы не рассказал, твоя задница сейчас бы зависала на нарах. Копы повязали всех и всех проверили на наркоту. Я вовремя вытянул тебя из этого ада. Минувшая ночь крутится неприятным калейдоскопом в голове. Самое паршивое, что Чонгук вообще мало что помнит. Но хуже, хуже всего то, что он подвел Хару. Просто бросил её. А что было дальше — неизвестно. Что случилось с Хару, кстати, тоже неизвестно. У неё жуткое похмелье и такая же звенящая пустота в голове. Но Чонгук не дурак. Он слишком хорошо её изучил, чтобы распознать даже тень вранья. Поэтому мало верит в её странный провал в памяти. — Расскажи ещё раз всё, что случилось той ночью. — Ты всё никак не уймешься. Я же говорил, что мы… разошлись. — Чимин запинается. Стоит к другу спиной, делая вид что копается в рюкзаке и ещё раз проверяет все ли сложил. — Ты должен был всё время быть с ней. — Чонгук и сам не замечает, как на дне легких зарождается буря. Злится. Чимин единственный знает, что его друг не такой уж и покладистый зайка, каким кажется на первый взгляд. Это он только при Хару был хорошим. — А я ей нянька что ли? Да, я облажался. Прямо как и ты. — Резкий поворот и взгляд глаза в глаза. Чимину тоже палец в рот не положишь — откусит по локоть. — У меня были свои причины. И ты о них знаешь. Ничего с твоей Хару не случилось. Чимин тут же прикусывает язык, потому что нагло врет. Но так будет лучше для Чонгука. Так ведь? Очередная драка не на жизнь, а на смерть перед отъездом из Чхондона им ни к чему. С Хару ведь и правда всё было в порядке. Хоть и была она в компании злейшего врага. Хоть и со зрачками в целую монету. Но, может, это и от алкоголя? Ведь не стал бы этот ублюдок накачивать её наркотиками? Или стал? Чимин знал, что облажался во всех смыслах. Но признаться в этом ему не хватило сил. Именно поэтому и врал. — Она просто танцевала и пила соджу. Вот и всё. — Вновь повторяет он. Да и сама Хару говорит то же самое. Той ночью Чимин был единственным здраво соображающим человеком. Он вел домой под руку двух не очень соображающих друзей. Один нес околесицу, другая была явно не в себе и с размазанной по подбородку помадой. Чимин знал, что последствия будут. — Ты расскажешь ей про таблетки? — Осторожно спрашивает Чимин. — В этом нет необходимости. — Чонгук шарит рукой в кармане олимпийки. Нащупывает бутылек и рассматривает, сколько в нём ещё пилюль. Негусто. Он планирует слезать с них медленно. Принимая реже и реже, стойко переживая ломки, сводя необходимость закидываться ими к минимуму. Он сможет. Иначе никак. И Хару не придется ничего рассказывать. — Ты так считаешь? Бро, даже я не знал, что ты все это время торчал. А она твоя девушка и поступать так с ней… — Ну и где она сейчас?! — Буря внутри достигает большего масштаба. Чонгук срывается… или это побочный эффект ломки? День идет к концу, а Хару так и не заглянула. Дома её тоже не было. В хижине её нет. На поляне тоже нет. На путях нет. Где она, Чимин? — Может, хочет побыть одна… она же девчонка, у них сам знаешь, в голове черт знает что… Чимин отмахивается. Он никогда не пытался понять девчонок, зная, что у них куча секретов, которые все равно не разгадать. Это зловещее «побыть одна» рождает тысячу дурных мыслей. Она злится. Она не хочет его видеть. Она плачет. Она с Ним. Она где-то с ним. Она в беде. Или она опять сама к нему пошла? Голова Хару — лабиринт. Кан Хару — лабиринт. В котором Чонгук заблудился и из которого не имеет ни единого шанса выбраться. Эти дурные мысли — тоже последствия ломки? По ощущениям он сходит с ума. По ощущениям он в клетке. В которой сам себя запер. — Она придет, Гук. Не сомневайся. Чимин хоть и та еще заноза в заднице, но он отличный друг. Он единственный знает, как уколоть и как подобрать слова так, чтобы они вытащили из самой темной и глубокой бездны обратно.

***

Arcade Fire — My Body Is a Cage

Тэхен в последний раз оказывается на избитом крыльце больницы, дергает пластиковую дверь, вдыхает противный запах. Краем глаза замечает целую толпу семейства священника Чона. Все с такими лицами, будто кто-то умер. Хотя, всякое может быть, учитывая последние события. Тэхен бы не удивился. Тут вечно кто-то или калечится, или умирает. Чужие люди и чужое горе его мало волнуют. Быстрым шагом Тэхен движется к кабинету его лечащего врача. Он встречает как всегда нечитаемым взглядом. Ни радости, ни презрения. Доктор никогда не выказывал ни теплоты или, наоборот, негатива. Наверное, это черта всех докторов — для них все одинаковые: чиновники и беспризорники, сыновья священников и малолетние преступники-психопаты. Все равны. — А, мой самый проблемный пациент. — Констатирует он. Быстро собирает кое-какие бумаги на своем столе. — Постараюсь впредь не доставлять проблем. Если вы, конечно, подписали мои документы. — Тэхен замирает в дверях. Не хочет проходить, садиться на стул, тратить время на обследования, замера показателей и предписания. Он всё решил и даже не сомневается в том, что в этот раз получит желаемое. — Нет, не подписал. — Доктор спокоен и непоколебим. Бросает свой отказ как бы невзначай. — Это ваша работа, доктор. — Тэхен впервые позволяет себе грубость по отношению к старику. Доктор, наверное, третий после Джина и Юнги, кто знает Тэхена достаточно хорошо. И все это время Тэхен старался держать язык за зубами в разговорах с ним. — Вы же тут проводите обследования и решаете, кто годен и не годен. У меня есть руки и ноги, глаза, голова на плечах. Я вполне здоров, чтобы исполнить долг перед родиной. Тэхен знает, как старшее поколение любит все эти красивые слова про долги, отечество и мужество. Вступает в грязную игру. Главное — пораспианться покрасивее и покрасноречивее, и дело сделано. — Это все равно, что подписать тебе смертный приговор. А я не убийца, Тэхен. Я врач. И я обязан спасать и сохранять жизни. Мы уже говорили об этом, и я думал, что донес до тебя свою мысль. Старик не передумает. Тэхен его тоже неплохо узнал за те годы, что наведывался к нему и за многочисленные приемы в уже ставшим родным кабинете. — Вы ведь уже в курсе про Ким Сокджина? — Вдруг спрашивает Тэхен. Доктор отрывается от своих бумаженок. Поднимает уставшие глаза из-за очков-половинок. — Твой товарищ? С травмой колен. — Доктор прекрасно знает, о ком идет речь. Джин тоже был его пациентом не так давно. — Весь Чхондон уже в курсе. О том, что его задержали. За продажу наркотических веществ. За убийство. Ужасно, не правда ли? — Славный юноша. Жаль, что что всё сложилось так. Ты хочешь обсудить последние новости? — Доктор не теряет спокойствия. — Хорошо, что ты понимаешь, что это ужасно, несмотря на то, что Сокджин твой товарищ. Не всегда мы можем осудить поступки близких справедливо. — Вы, должно быть, неправильно меня поняли. Я не осуждаю, док. Я соучастник. — Голос ровный, взгляд из полуопущенных век мрачный, тяжелый и пустой. Кабинет погружается в минутную тишину. Доктор часто моргает и не находит слов. Зато их находит Тэхён. — Как думаете, где я загнусь быстрее — в армейке или за решеткой? Не думаю, что о заключенных заботятся. Не знаю даже, разрешат ли мне так использовать ингалятор. Будут ли давать лекарство… убийцы и наркоторговцы ведь не достойны ни еды, ни потраченных денег, ни хороших условий содержания? Армия — дело другое. Постоянные обследования, проверки, медосмотры, лазареты… это же в интересах государства — позаботиться о своей военной силе. Так? — Ты прав. Беда в том, что я, Тэхен, не верю ни в то, что ты наркоторговец, ни в то, что ты убийца. Или даже в то, что ты пособник в этих делах. Ты вырос на моих глазах, и хоть и стараешься изо всех сил выглядеть, как криминальное лицо, ты им не являешься. — Скажите это всем тем, кто поломал челюсти и ребра о мои кулаки. — Тэхену даже немножечко обидно. Чем он отличается от Джина? Он был к этой черте ближе и чаще, чем хен. Сколько раз он чуть не убил Чон Чонгука? Сколько раз чуть не изнасиловал Кан Хару? Даже ни в чем не повинное животное у него хватило духа убить. И после этого все равно выглядеть святошей в чьих-либо глазах? Смешно. Тэхён даже готов плюнуть доктору в лицо, чтобы убедить его в обратном. — Знал бы ты, сколько носов и челюстей переломал я в твоем возрасте. Драки — это нормально, когда ты молод, взбалмошен, безрассуден, Тэхен. — Голос у доктора такой вкрадчивый, рассудительный. Бесит. Еще немного и Тэхен свяжет этого докторишку бинтами, а потом пара ударов лбом об стол решит вопрос и приблизит его к желанной подписи под строфой «годен». Но вместо этого, Тэхен к своему же удивлению, признается, — — Мне здесь больше нечего делать, док. Я не рассылал документы в университеты, как вы думали. Я никуда не поступил. И никуда не уеду. Я никогда не оправдаю тех ожиданий, которые вы настроили насчет меня. Никакой я не гений, не способный и даже не талантливый. Мой максимум — найти какую-нибудь жалкую работенку здесь, этом захолустье, спиться и сдохнуть в канаве. Не питайте иллюзий на мой счет. — Значит, вот как ты о себе думаешь? — Доктор вздыхает тяжело, даже не утыкается в бумаги, смотрит пристально. Близок к тому, чтобы сдаться. Тэхён такое нутром чует. — Уверен, что так и будет? — Уверен. Я себя знаю. — Без колебаний отвечает юноша. — Или второй путь. Пойти в армию и сдохнуть во благо. Исход один. Только в первом случае никому от моей смерти ни горячо, ни холодно не будет. А во втором, хоть какая-то, да выйдет польза. Но решать вам, доктор. Как распорядиться жизнью, которую вы спасли. Тэхен знает, что преимущество и количество аргументов на его стороне. Чувствует победу на кончике языка. И даже если док скажет «нет», он уже для себя все решил. Доктор, удивительно, молчит. Не отрывая взгляда, лезет рукой в ящик стола, достает бумажный конверт, который когда-то принес Тэхен, берет одну из своих дорогих именных ручек. Его подписи появляются на каждом листе. — Что ж. В таком случае, желаю легкой службы. Что вряд ли, учитывая твоё состояние здоровья. — Без особого энтузиазма мужчина складывает все листы обратно и кладет папку на край стола. — Но учти, тебя там затаскают по медпунктам, военным госпиталям и обследованиям. Я лично об этом позабочусь. Жизнь будет несладкой. — Не сомневаюсь. — Победная, но призрачная ухмылка расцветает на юношеском лице. У Ким Тэхена жизнь уже давно на вкус как сплошная горечь. Разницы он не почувствует.

***

Kiyoshi Yoshida — Growing Crabapple Tree

Она сидит лицом к заходящему солнцу, на вершине зеленого холма, и смотрит, как стирается линия, где небо соприкасается с землей. Закат нежный, как последние объятия, скоро превратится в сумерки. И она наверняка хочет застать звёзды. У Чонгука все внутри щемит при виде её фигурки. Белое платье трепещет на ветру и обязательно будет пахнуть травой. В волосах затеряется ветер и они тоже будут пахнуть чем-то таким непередаваемым, соленым… возможно, потому что этот ветер — гонимый морем, заплутавший в их крохотный городок. Хару кажется такой крохотной и хрупкой. Картинкой, которую хочется впечатать в память навечно. — Ну вот, нашлась наша барышня. А ты переживал. — Голос Чимина разрушает это шаткое ощущение оторванности от реального мира. — ХАРУ! МЫ ТЕБЯ ВЕЗДЕ ИСКАЛИ! Чимин вопит, размахивает руками, тревожит фигурку вдали и мигом взбирается на холм. Забавно: Чонгук вспоминает, как они привыкли бегом подниматься на этот холм, оставляя врагов в дураках, а затем бежали вниз по склону — прямиком домой. На этом же холме они видели десятки падающих звезд. И бомб. На этом холме они часто просто лежали в траве, взявшись за руки. Это же и место! Точка, где граница между небом и землей стирается. Точка, откуда видно все: Чхондон с одной стороны и их маленькое королевство за ржаным полем — с другой. А он и не вспомнил его проверить. Был сосредоточен ломотой в мышцах и сухостью слизистой, навязчивыми мыслями и непонятно откуда взявшейся злобой. Он, будто повинный, спешит к ней. Бросается в траву, сгребая в объятия со спины. Пытается обвить руками и ногами, тычется носом в шею, прижимает к себе крепче, пытаясь показать, как скучал, как напуган, как тоже боится отпускать. Слов, способных передать это, не находит. — От Хару ещё мог такое ожидать, но от тебя! — Морщится Чимин. — Что за телячьи нежности, вы же все-таки не одни… Он как всегда потешается, и Чонгук с Хару только тихонько хихикают. Знают, что на самом деле Чимин ничего плохого в виду не имеет. — Я так испугался, тебя долго не было. — Шепотом признаётся Чонгук. И по его огромным глазам Хару понимает: это правда. Перед ней не герой-заступник, а обычный мальчишка. Которому тоже иногда бывает страшно, грустно, обидно, который тоже умеет злиться. Хару раньше этого никогда не видела, но даже и не подозревала, что Чонгук всё это время мог грустить, обижаться, переживать и злиться. Просто не показывал это ей, ведь он старался быть лучше. Нежное поглаживание ладонью по щеке приносит ему мимолетную анестезию. Веки трепещут, длинные ресницы тоже. Хару уже и забыла, почему она весь день провела в одиночестве, и почему не хотела ни с кем говорить. Дурочка. Потеряла самые драгоценные минуты с Ним. Последние минуты. Из-за глупых обид. Глотая слезы обиды от того, что любимые мальчики её скоро покинут. По девичьей щеке бежит хрустальная слеза, которую Чонгук тоже ловит. Дрожащим голосом признается, — — Не плачь. А то я тоже заплачу. — А у самого уже глаза красные и нижняя губа дрожит. Оба чувствуют, что проститься придётся совсем скоро. — Представляю, как вы затопите весь перрон своими слезами. — Недовольно вздыхает Чимин, удобнее устраиваясь на молодой траве. Тут, на возвышенности, ветер особенно сильный. Полосатый лонгслив Чимина развевается на нем, как флаг на флагштоке. — Наплачем океан и уплывем. — Подтверждает сквозь слезы Хару. Обвивает рукой шею Чонгука крепче. Эти двое стали ей чуть ли не самыми дорогими людьми во всем свете. Прямо как мама и Саори. Стали семьей. И она, черт возьми, не хочет потерять их так же глупо, как и отца. — Пожалуйста, скажите мне, что вы вернетесь. И мы ещё придём на этот холм смотреть на звёзды. Обещайте. Всеми силами сдерживаемые рыдания прорываются наружу. Хару, наконец, позволяет себе бояться, переживать и плакать. Позволяет себе быть, а не прятаться в панцирь безразличия. Образ холодной гордячки рушится в один миг. — Конечно, вернёмся, дурочка! Я этому барану точно не позволю где-нибудь погибнуть! — Заверяет Чимин. А сам незаметно смахивает влагу с глаз длинным рукавом. Голос у него совсем ровный. Чимин всегда скрывал слезы лучше Гука. — А я ему! — Вторит Гук. — Пока ты будешь ждать, я должен буду вернуться. Ты ведь будешь? В глазах Чонгука звезд больше, чем на лиловом небе. И все — видимые только для Кан Хару. — Конечно буду. Эта майская ночь пахнет травой, звёздами и солью. Потому что у всех троих глаза на мокром месте. — А ты будешь мне писать? — С надеждой спрашивает Хару. Она уже не просит остаться. Не умоляет бросить идею. Она всё приняла как есть. И решение Чонгука уйти тоже приняла. Наконец-то. И Чонгук выдыхает. — Куда я денусь? — Шепчет благодарно ей в волосы. Он готов её хоть сотней писем в неделю заваливать. Лишь бы она не ощущала его отсутствия. — Полковник говорил, что раз в полгода можно будет приезжать домой в отпуск. Или ты можешь приезжать к нам, и мы будем брать увольнительные, чтобы видеться. Мы будем видеться, Хару. Злосчастный день отъезда уже совсем скоро. Дни в календаре сменяли друг друга с сумасшедшей скоростью, приближаясь к этой дате, которую Хару отметила красным. — Вы хотя бы дипломы пойдете забирать? — С надеждой спрашивает Хару. Выпускного не будет в связи с военным положением и недавним нападением на Чхондон. Но дипломы всё равно нужно забрать. — Полковник сказал, что приедет утром и заберёт нас раньше. Дипломы за нас получишь ты. А мы увидимся уже на вокзале. Приходи сразу после. Поезд в двенадцать: пятнадцать. — Поясняет Чимин. Вот как. Даже на вручении их не будет. Чонгук и вовсе получит не диплом, а аттестат. Ведь финальные экзамены он не сдавал. Но всё равно хотелось, чтобы они закончили школу вместе. И на это мероприятии тоже присутствовали вместе. Но даже этого мига у неё не будет. Новости Хару совсем не обрадовали. Скорее, наоборот, добили. — Пойдёмте ко мне. Мама испекла ежевичный пирог и ждёт всех на чай. Посидеть вместе… что-то типа прощальной вечеринки. — Она шмыгает носом, отчего Чонгуку даже становится смешно, ведь взрослая и рассудительная Хару сейчас очень похожа на маленькую девочку. Его милую маленькую девочку. У троих внутри всё трещит от несправедливости этого мира, от предстоящей разлуки, от того, что иначе нельзя. Ведь они — просто дети, которые слишком юны для ужасов, уготованных им судьбой.

***

Øneheart, ooes — forever

Только-только наступивший сон прогоняет стук в окно. Даже не стук, а такое маленькое «дзынь». Очень жаль, ведь в сон тянуло ужасно, но толпа обеспокоенных родственников никак не уходила, донимая с расспросами. Потом ещё и участковый приходил. То уже был допрос. Только стоило Чон Хосоку прийти в себя, вернуться в реальность, как тут же захотелось обратно — в приятное небытие. Где нет мыслей, чувств, переживаний. Только обволакивающая темнота. Реальность же всегда его пугала. Она тоже была темной, но совсем по-другому: эта темнота холодная и бесцветная, колючая, неприятная. И если семейство — это ещё полбеды (как-никак Хосок прожил с ними восемнадцать лет бок о бок), то полицейский же сделал эту реальность в тысячу раз более темной и холодной. Он весьма доходчиво объяснил, что употребление наркотиков в их государстве карается законом. А случившаяся случайно передозировка задокументирована, и теперь ему надо ответить перед законом, где он брал наркотики и зачем употреблял. И правда зачем? Просто хотелось увидеть его. Прямо как сейчас — смутный силуэт за окном смешивается с темнотой, и только ментолового цвета волосы дают подсказку. Хосок думает, что всё ещё бредёт. Что это последствия передозировки. Кто знает? Дзынь повторяется. Более настойчиво. А силуэт за мутным окном не исчезает. Приходится встать с тёплой койки и протопать босиком по холодному кафелю. Открыть окно можно только изнутри. Иначе Юнги бы его уже давно выбил. Ночной воздух разбавляет затхлый запах штукатурки и медикаментов, которыми пропитаны стены учреждения. А Юнги за окном мало чем похож на мираж. Вид скучающий, взгляд холодный, руки в карманах. Вполне себе обычный Юнги. — Ты настоящий? — Сходу спрашивает Хосок. Он слишком привык к своим иллюзиям, не хочет обмануться ещё хоть раз. — Думаю, да. — Хладнокровный Юнги даже немного опешил. — Думаешь, или сто процентов да? Дай потрогать. — И не дожидаясь ответа Хосок крепко хватается за оба его плеча. Вид у Юнги совсем становится бессознательным. Они кажется, оба не верят в реальность друг друга. Стоят так точно пару минут, впитывая тепло прикосновений. — Убедился? — Наконец-то глубоко вдыхает Юнги, закидывая голову к наверняка звездному небу. На самом деле пытается спрятать слезы: почему-то всегда, когда хочется поныть, достаточно посмотреть вверх, чтобы слезы не хлынули. — Долго не открывал почему, Джульетта? Ромео чуть не подох от ожидания. — Ты знал, что вытаскивать капельницы из вен — штука не из приятных? — Тут же парирует Хосок. Он как-то изменился. Ответы резкие, хотя он раньше думал раз триста, перед тем как ответить, очень боялся обидеть или даже немного задеть вспыльчивого Юнги словом. Хотя, Юнги рядом с ним никогда и не взрывался. — Ну и как оно? — Что именно? — На том свете. — Юнги хоть никогда и не взрывался, но умел задавить своей холодностью, тяжестью взгляда, напором. — Хорошо. — Ночной воздух холодный, беспрепятственно гуляет под больничной одеждой и холодит тело. Белья на Хосоке нет от слова совсем, и потому он ёжится. Внимательный Юнги даже это замечает. Стаскивает с себя олимпийку и небрежно швыряет её на подоконник. Хосок, чуть потупив глаза, заворачивается в неё. Тёплая. И пахнет сигаретами и мятной жвачкой. Им. Приятно. Как будто это было в какой-то другой жизни. Хосок скучал по таким маленьким штукам. — Лучше, чем тут со мной? — Юнги лезет за излюбленными сигаретами. По этому Хосок тоже скучал: чирк колесиком зажигалки, вспыхивающий огонёк, пухлые губы обхватывают сигарету. Это всё уже было. — Я не планировал умирать. — Ворчит Хосок. Признаваться тяжело. — Просто хотел тебя увидеть… ну… в своих галлюцинациях. — И давно ты уже принимаешь? — Месяц… наверное. Начал после той ночи… ну, ты помнишь. — И как в твою чудную голову пришла эта охренительная идея? — Юнги выпускает очередное облако дыма. Где-то вдали стрекочут цикады. — Со мной ребята из класса поделились. Увидели, что я какой-то грустный, и обещали, что это меня развеселит. — И как? Помогло? Повеселился? Хосок чувствует себя как маленький ребёнок, отчитывающийся перед собственным отцом. Только в отличие от настоящего, этот не грозился расправой, а всего лишь задавал вопросы, заставляя собственную совесть изнывать. — Становилось легче. Ты тоже времени не терял. — Хотя какого черта? Хосоку не пять лет. А Юнги — не его отец. Он тоже имеет право на обиды и злость. — Каждый справлялся со своей болью по своему. Не вини меня в этом. — Юнги внешне безразличен, и это бьет ещё больнее. Хосок хотел увидеть сожаление, раскаяние, сочувствие. Но ничего из этого нет. Хосоку остаётся лишь принять чужое жестокосердие и смириться с ним. — Лучше бы ты спился или сторчался, чем… — Трахал кого-то другого? Ну это уже удар ниже пояса. Жестокость Мин Юнги и правда не знает границ. В уголках глаз сбегаются слезы. А перед ним вдруг появляется миловидное личико с пухлыми губами. Рыжеволосый новенький и правда был симпатичным. Не просто симпатичным. Красивым. — Чем трахал кого-то другого! — Зло кричит Хосок. В порыве неведомой ранее злости хочет захлопнуть окно, чтобы не видеть успевшее стать ненавистным лицо. Юнги быстро перехватывает его руку, уже держащую ручку окна. А затем обхватывает его лицо ладонями. Нос покраснел, глаза у Хосока влажные от слез обиды. Юнги только-только избавился от сигареты, и потому пальцы сильно пахнут табаком. — Да успокойся ты, истеричка. Или хочешь, чтобы медсестры сбежались на твои вопли? — Их лица так близко, что Юнги будто шепчет в губы. Оба осознают эту близость слишком поздно. А когда осознают, отдалиться уже не получается. Юнги как магнитом тянет к чужим губам. И он целует. А Хосок и не противится. Чон Хосок и Мин Юнги выкрали у мерзкой и холодной реальности ещё один запретный, сладкий и теплый поцелуй. А свидетели им были только звезды. — Я люблю тебя, ты меня до смерти напугал. — Я люблю тебя, я думал, ты меня бросил. Получается одновременно. Вот так просто — в один миг выдать как на ладони свои чувства, которые никому и никогда, о которых даже шепотом нельзя было. Которые они прятали за тонкими стенами и глубоко внутри, под рваными футболками и теплыми свитерами. Которые долго-долго носили в себе. И внутри становится так легко-легко, что Хосоку даже кажется, будто его ступни вот-вот оторвутся от холодной плитки, и что они оба взлетят высоко-высоко к звездам. Между ними нет стен, и нет окна, нет больничного мерзкого запаха, нет больше обид и слез. А если стены и окна вдруг всё же будут, Юнги обязательно найдет способ их отворить, ну или на крайний случай сломать. — Никогда больше не смей умирать, придурок. — Хрипит Юнги, схватив тонкую ткань больничной рубашки. — Тогда ты никогда больше не оставляй меня. Иначе я за себя не ручаюсь. — Сердце Хосока кровоточит истиной, из глаз бегут тихие дорожки слез. Он касается щекой другой — холодной, и размазывает по ней влагу. Сопит. — Я без тебя не смогу. Мин Юнги привык думать, что он в этом мире один. Да, он был в стае таких же сирот, как и сам. И они друг к другу привыкли и породнились. Но Мин Юнги и вообразить себе не мог, что кому-то будет по-настоящему нужен. Нужен настолько, что без него не смогут. Нужен, как недостающий пазл в чьей-то картинке. Ну-жен. Два слога, но как приятно. Ну и что, что это странно? Ну и что, что все взрослые и все друг без друга должны мочь. Хосок вот не может. И Юнги это даже приятно. Настолько, что он даже теряет рассудок от счастья. Обычно теплые ладони, а сейчас холодные обвивают его крепкую шею. И Хосок бубнит куда-то в ворот его фтуболки, — — Что с нами будет? — Одно ясно, он больше никуда не отпустит Юнги. Внутри все равно страх. Будто сама вселенная против. И даже отец, по сравнению с ней, не кажется каким-то большим препятствием. — Я не знаю. — И эта неизвестность страшнее всего. Они обрели друг друга, но вскоре снова друг друга потеряют. Юнги лишь сильнее обхватывает худощавый торс парня. И они ещё долго так стоят: один в больничной палате, другой на улице, обнимаясь через оконную раму. — Сегодня приходил полицейский. Пытался добиться, где я беру дурь. Сказал, что если не признаюсь завтрашним утром, и не пойду навстречу следствию, то меня посадят за употребление. Я уже совершеннолетний, и у них есть все основания. И даже медэкспертиза. Мне страшно. Хорошо, что это не приходится говорить в глаза. Хорошо, что Хосока обнимают две руки. В них будто даже не так страшно. — Ты сказал что-нибудь? — Юнги как всегда холоден. Юнги что-нибудь придумает. Он же блестящий логик. Он всегда знает, как поступать. — Нет. Это значит, что мне пришлось бы подставить Джина. Участковый обещал впаять мне десятку или штраф в сто миллионов вон. Как понимаешь, у семьи нет таких денег, и я выберу срок. — Хосок говорит, а сам смыкает объятия сильнее. Будто конвой уже за дверью палаты, ждёт его с наручниками, чтобы забрать в тюрьму. — Что мне делать, Юнги? У Юнги в голове мелькает безрассудная мысль. Возможно, самая дикая за всю его жизнь: схватит Хосока, вытащить его из палаты через окно, быстро собрать все необходимые вещи… или даже не собирать вещей, прыгнуть в тачку и уехать куда глаза глядят. И желательно так далеко, как только возможно. Это был бы без сомнений отличный план. Это был бы охуенный план. Если бы не парочка но. Как быстро их найдут и вернут назад? У отца Хосока несомненно есть связи, он найдёт своё чадо в любой точке страны. И насколько сильно это усугубит положение и Хосока, и Джина перед законом? Попытка сбежать от следствия… дольше Пусана они всё равно не уедут. — У твоего отца ведь есть друзья в полиции? Может, он договорится? — Юнги начинает перебирать разные варианты. Но чувствует, как возлюбленный мотает головой. — Даже если бы мог, он бы не стал. Когда я очнулся, он даже не посмотрел на меня. Ни слова не сказал, кроме того, что господь меня покарает. А если это не сделает господь, то пусть сделает закон. — Для твоего папаши приготовлен отдельный котёл в аду, без обид. Мин Юнги и Чон Хосок ещё долго стоят так, обнявшись, в абсолютной тишине. Решения они так и не находят. Лучшее, что сейчас они могут сделать — подарить друг другу это мгновение, которое, кажется, длится вечность. Чувствую невыносимую тяжесть бытия и тянущую в сердцах боль. Делятся ею друг с другом, ведь тогда ноша становится легче. А потом Юнги пробирается в палату, и они устраиваются на больничной одноместной кровати. Тесно, но это абсолютно неважно, ведь в объятиях друг друга бесконечно тепло. Иронично но, как-то сказанное в шутку Тэхёном про Ромео и Джульетту и правда никак лучше подходило Мин Юнги и Чон Хосоку. Их любовь тоже была против правил. Против мира. Против вселенной.

***

Ghibli — Soft Piano Theme

Зеленая трава щекочет щиколотки. На Хару относительно праздничное белое платье. Льняное, чуть ниже лодыжек. Праздничное из-за небольшого кружевного воротника и таких же манжетов на рукавах. Но вот, настроение совсем не праздничное. Ощущение такое, будто она идет на эшафот. Медленно, шаг за шагом, по тонкой деревянной доске прямиком в море, в синюю бездну — как провинившийся в чем-то пират, которого подвергали такой страшной казни. От того и шаги какие-то тяжелые, а в школу совсем не тянет. Там, в школьном дворе, все такие же, как она бледные, мальчишки с кипельно-белыми лицами в тон рубашек, девчонки, ни сколько радостные, сколько готовые заплакать по вскоре уезжающим юношам. Учителя, выдавливают из себя подбадривающе улыбки, но и те фальшивые. Небольшой актовый зал, где проходили все мероприятия, после бомбежки сильно пострадал. Поэтому вручение дипломов решили провести на школьном дворе. Людей визуально меньше, чем должно быть. Как минимум, не хватает Чонгука и Чимина. Еще один человек не появляется, когда звучит его имя. Ким Сокджин — один из лучших студентов их класса отсутствует. И все даже удивленно вздыхают. Учителя не теряются, переходят к следующему имени. Без своих друзей Хару тут совсем одна. И кажется, даже одна во всем мире. Что ж, надо привыкать. Она не нервничает, когда слышит своё имя. Не нервничает когда выходит в школьному крыльцу забирать диплом. Не нервничает, когда слышит хлопки в ладоши и подбадривающие выкрики одноклассников. Всё это как в тумане. Зато, когда произносят два других слова — имя и фамилию, которые идут следующими после неё по списку, туман рассеивается. Она всё это время тайком пыталась высмотреть его в тепле, но не могла. Сначала Хару падает в темный омут, земля рушится прямо под ногами. Она ненавидит этого человека всем своим сердцем. Она любила этого человека всем своим сердцем когда-то. А сейчас, это возможно, последний раз, когда она его видит. Наверное, поэтому Кан Хару беззастенчиво поднимает глаза и наблюдает за тем, как статный юноша, сменивший драные джинсы и олимпийку на школьные брюки и белоснежную рубашку с закатанными рукавами, движется через двор. Спина прямая, и взгляд холодный настолько, что все внутри покрывается ледяной корочкой. Хотя на дворе весна. Теперь и правда похож на принца из дурацких сказок, которые они когда-то вместе читали. Наверное, не только у Хару, но и у всех девчонок перехватило дыхание. Тэхён всегда, даже в джинсах и олимпийке сильно выбивался из общей массы неказистых чхондонских мальчишек. И хотя Хару его ненавидела все последние четыре года, она никак не могла подавлять приступы ревности всякий раз, когда слышала восторженные речи о нем или замечала влюблённые взгляды, направленные на него. Будто у Хару было на это больше прав. Ведь она встретила его раньше. Ведь она знает его лучше. Ведь она была к нему ближе. У Хару не просто больше прав. Она единственная, кто такие права вообще имеет. Глупо, правда? В один миг их взгляды пересекаются. А Хару не может перестать думать о том, что это последний раз. Сегодня поезд заберёт не только Чонгука и Чимина, но и друга детства. Каким бы подонком он ни был. Но его она тоже потеряет. Теперь уже точно.

***

— Вот и всё? — Юнги вертит в руках небольшую корочку. Когда Тэхён возвращается с такой же в руках за угол школы, они закуривают по сигарете. Даже если учителя и заметят, замечаний уже не сделают. — Стремно, что Джина здесь нет. Я это как-то без него не представлял. Настроение и так ни к черту, а от слов Юнги и вовсе хочется на стену лезть. Ну или выкурить как минимум несколько сигарет за раз. — Из участка что-нибудь слышно? Учителя ещё не в курсе? Это странно… Некоторых школьников уже допрашивали насчёт наркоты. — Полиция пока не хочет поднимать шум. Ждут, пока Хосок очухается и хотят взять первым делом показания у него. Думают, что это их стратегия. — Жалко времени слишком мало, чтобы выяснить что-то подробнее. Тэхён и так вчера полдня слонялся около участка, выпытывая у полицейских информацию. — Он уже. — Что? — Уже очухался. И его уже допрашивали. Копы поставили вопрос ребром: или рассказываешь, кто диллер, или отправляешься за решетку за употребление. — Юнги так же бледен как известковая стена школы. Почти сливается с ней, если бы не ядерного цвета волосы. — Хреново. — Заключает Тэхён. В том, что у Хосока кишка тонка, чтобы сесть и не выдать продавца, он уверен. Конечно, Хосок расколется. Да и даже если бы промолчал, на Джина все равно повесили бы убийство. Хотя, и с убийством не все так просто. У копов слишком мало улик. Джину бы дали пару годков до выяснения обстоятельств. Обстоятельства бы так и не выяснили, зная тупость местной полиции. А потом дали бы досрочное за хорошее поведение, и Джин бы вышел года через четыре-пять. Это был бы идеальный вариант. Только если Чон Хосок будет хранить молчание, конечно. Что очень вряд ли. Юнги и сам тупит взгляд. Они, кажется, думают об одном и том же. Только Юнги против Хосока и слова не скажет. Проблема в том, что Юнги и сам заинтересован в невиновности и в свободе Хосока. Конфликт интересов, мать его. — Не охота уезжать вот так, ничего не выяснив. И бросать Джина гнить одного. — Не спорю. — Подтверждает Тэхён. Церемония подходит к концу. Он хаотично ищет взглядом знакомое лицо в толпе. Нервничает, как бы она уже не ушла. — Слушай, я задержусь немного. Возьми мои вещи на вокзал тоже. Я приду после школы сразу туда. Все равно в гребанный приют возвращаться не хочется. Юнги перехватывает взгляд товарища. Ему и пояснять ничего не нужно. — Смотри не опоздай. Не кинь меня, как Джин. Тэхён бросает что-то типа «не переживай», бычок от сигареты тоже бросает под ноги и идёт в рассасывающуюся толпу. Хару тоже направляется прочь, к воротам школы, но он успевает выхватить её за руку. Та дергается от испуга. Рефлекс. Тэхёну это даже льстит. Реакция, предназначенная для него одного. — Надо поговорить. — Тэхён не спрашивает, не просит, он ставит перед фактом. Не случайно выбирает именно такую формулировку. — Я тороплюсь. — Глаза огромные, голос ровный, но нижняя губа трясётся. — Это не займёт много времени. Я хочу поговорить о том, что случилось на вечеринке. Ты ведь помнишь, что между нами было? — Тэхён приближается к её уху, понижая голос, чтобы слышала его слова только она. Сказанное порождает ещё больший ступор. — Было… между нами? — Переспрашивает Хару. Тэхён даже может представить, как у девчонки пересохло во рту. Упивается своим превосходством. Его даже забавляет знать то, чего не знает она. — Или память отшибло? — Он почти издевается, но ноткам сарказма не даёт вырваться наружу. Делает удивленные глаза, — Ты что… правда не помнишь? А Хару правда ничего не помнит. Помнит, что они говорили о чем-то сидя на зеленом диване. А потом туман. В этом тумане она запомнила только Чимина, ведущего её домой и матерящегося такими фразочками, которые она в жизни не слышала. — Пить ты явно не умеешь. Я с радостью восполню твой пробел в памяти. В музыкальном классе. Через пять минут. Там нашему разговору не помешают. Хару упирается, делает шаг назад и обхватывает себя руками, боясь, что сейчас её поведут силком. Тэхён лишь ухмыляется. — Я не стану тебя заставлять. Если тебе это нужно, то я буду ждать тебя там. Если нет, не трать своё время. Решать только тебе. — Красивые губы изгибаются в легкой улыбке. Даже непривычно. Тэхён задерживает свой взгляд на ней дольше, чем нужно. А затем направляется в школу, позволив Хару и правда решать самой.

***

Белая рубашка уже как пару минут исчезла за дверью школы, а Хару все никак не может решиться. Внутренний диалог не прекращается: — Это неважно. — А если всё же что-то было… что если ты напилась настолько, что он запросто воспользовался твоим положением? Как ты будешь смотреть в глаза Чонгуку? — Ничего не было. — Как ты можешь знать наверняка? — Но я тороплюсь, Чонгук и Чимин… — Он же сказал, это не займёт много времени. Время сейчас тратишь ты. На эти пустые раздумия. Хару начинает злится на саму себя. И ещё больше злится, когда ноги быстро взмывают по ступеням школьного крыльца. А потом и быстро ведут в музыкальный класс, который должен быть закрыт. Рассудительность просыпается слишком поздно. Вопящая мысль «ты снова идёшь в клетку к зверю, это самоубийство!» халатно игнорируется. Из-за дверей класса звучит та же мелодия, которую она уже некогда слышала. В этот раз повторения истории не будет. Так ведь? Они уже выросли из этой глупой игры. И в последний день Тэхён точно не будет выкидывать ничего такого. Хару очень на это надеется. Ведь в этот раз внизу, в холле её никто не ждёт. Чонгука там нет. — Всё-таки пришла. — Глухо констатирует Тэхён, услышав скрип двери. Прекращает играть, хотя пальцы всё ещё на клавишах. Даже голову не повернул. — Не знала, что ты умеешь играть. Вообще-то, Хару сходу хотела спросить про ту ночь, про то, что с ней случилось, чем закончился их разговор, и быстро уйти. Но как только оказалась на пороге класса, все мысли улетели из головы. Какая же она глупая. — Не умею. Этой мелодии меня Юнги-хён научил. Я только её и знаю. — Крышка фортепиано закрывает клавиши, и в классе становится тише, чем было до. — Тебе лучше закрыть дверь, если не хочешь, чтобы кто-нибудь ещё услышал не очень приятные подробности того, что случилось на той вечеринке. Хару не хочется этого делать. Часть мозга осознаёт, что куда безопаснее оставить дверь открытой, чтобы кто-нибудь из оставшихся в школе учителей мог увидеть, что происходит в классе и, если что, прийти на помощь. — Мне было бы стыдно, если бы я был на твоем месте. — Но Тэхён давит, и она снова поступает так, как хочет он. — У меня мало времени. Говори. Внимательные глаза, темно-карие, от которых мороз по коже, изучают часто вздымающаяся грудную клетку, пальцы, теребящие подол платья. Все признаки того, что Кан Хару нервничает на лицо. — Боишься не увидеть своего крольчонка? — Тэхён вдруг встаёт со стула, и это маленькое действие заставляет девушку инстинктивно сделать шаг назад. Спина упирается в дверь. Но Тэхён просто отворяет окно, впуская свежий воздух в простаиваемое помещение. Достаёт из кармана пачку сигарет и закуривает. — Всё ещё боишься меня? — Про себя хочет добавить «и правильно делаешь», ведь тогда Хару точно упорхнет за дверь, разрушив очередной план. — Сядь. Хару не шевелится, и тогда Тэхён повторяет, — — Я сказал сядь. — Тэхён упрямится, а Хару не хочется тратить время на препинания. Поэтому вновь она делает то, что он от неё требует. А когда Хару занимает стул, Тэхён глядит на неё из-за плеча и спрашивает, — — С подробностями или нет? Хару знает эти искры в глазах. Это не к добру. — Подробностями чего…? — Былой уверенности как не бывало. Она руками нащупывает края стула, чтобы хоть где-то найти опору и не упасть. — Того, как ты отдалась мне в грязном туалете как дешевая шлюха, конечно. — Окурок летит из окна прямиком на газон, а Тэхён выпускает последнюю струйку дыма. Он присаживается на подоконник и взглядом упирается в Хару. А ей хочется просто исчезнуть. — Ложь. — Хочет, чтобы звучало как утверждение. Но сама ни в чем не уверена. Да и Тэхён ухмыляется так, будто насквозь её видит. Глаза всё выдают. — Откуда такая уверенность? Или проблем с памятью всё- таки нет? Уже успела вспомнить? Или, может, тебе всё-таки интересно, почему ты вообще не помнишь того, что происходило? Тэхён начинает расхаживать по комнате, сунув руки в карманы брюк, а Хару напряжённо наблюдает за каждым его движением. Он кажется расслабленным, она же — натянутая струна. — Да и какой мне смысл лгать? Я когда-нибудь тебя обманывал? Тэхён на все способен. Это уже не тот мальчик из детства. Про это нельзя забывать. — А память у тебя отшибло… из-за кетамина. Знаешь, такие таблеточки… иногда используются для наркоза… но мы уже с тобой про это говорили. Я шепнул тебе на ухо про них в той самой уборной, где пытался привести тебя в порядок. Хару усиленно пытается вспомнить хоть что-то, но тщетно. В голове пустота. — Я подсыпал их в воду. — Признаётся Тэхён, пока у Хару разламывается на мелкие кусочки душа. А он говорит про это так, будто это всё пустяк. — Которую ты пила. Стакан, протянутый Тэхёном, Хару и правда помнит. А дальше…. Ничего. — Я, конечно, знал, что ты глупая. Но не думал, что настолько. Рассказывать дальше? Тэхён смотрит ей в глаза, на которых уже стеклянная пелена слез. Вот-вот она заплачет, но и этого ему мало. — Думаю, вполне естественно то, что происходит между парнем и девушкой, запертыми в тесном помещении по типу той уборной… Особенно если они не в трезвом состоянии. Так что не вини себя. Но знаешь что, — Тэхён прислоняется к двери — опасной зоне, ведь это ей единственный путь отступления, и ухмыляется, — Я никогда ещё не видел тебя такой послушной. Ты даже не сопротивлялась, не грубила, не пыталась ударить или укусить. Скорее наоборот, охотно прогнулась, подставляя задницу, прося войти глубже… Хару хочет закрыть уши руками, закричать, оглохнуть. Лишь бы не слышать этих похабных слов, лишающих её кислорода, здравомыслия, чувств. — … И то, как ты стонала мое имя… снова и снова… я и не думал, что ты такая умелая в этих делах. Но видимо, с зайчонком неплохо натренировалась, да? — Тэхён почти смеётся, изучая взглядом потолок. Кусает нижнюю губу. И звучит так ядовито, так упивается своим рассказом, он в таком диком восторге… что у Хару нет не единой причины ему не верить. — Наверное, рассказывать в подробностях то, как ты мне ещё и отсосала, не стоит? А то тебе совсем дурно станет… Но знаешь, что ещё ещё? Хару шумно сглатывает, пока пара крупных слез самопроизвольно падает с ресниц. Тэхёну осталось совсем немного, чтобы раскрошить её окончательно. — Я кончил внутрь. Девушка начинает сотрясаться от рыданий, которые пытается в себе душить. Внутри грязно… и мерзко. Хару чувствует себя грязной и мерзкой. Не достойной существовать после всего, что наговорил ей этот выродок. — Как думаешь, а ему понравится мой рассказ? — Вдруг спрашивает он, вскинув брови. Говорит про Чонгука. Чонгук. Он не переживет. Он… он разобьётся, и хуже всего, что Хару сделает это с ним собственноручно, при этом в жизни не хотя причинить хотя бы каплю боли. Нет, нет, нет… кто-угодно пусть страдает, но только не Чонгук. — Тебе плохо? Ты побледнела. — Скажи, что ты врешь. — Хару не только слышать его не хочется, но и видеть. Поэтому она и крепко жмурится, позволяя крупным слезинкам скатиться по мертвенно-белым щекам. — От того, что я это скажу, правдой это быть не перестанет. В этот самый миг Хару жалеет о своём решении. Лучше бы и дальше ничего не знала. Лучше бы и дальше существовала с этим пробелом в памяти. Иногда неведение — даже лучше, чем знать правду. Нет смысла больше тратить время на это. Пора торопиться на вокзал. Или Хару просто жутко хочется уйти из комнаты, в которой находится Он? Ноги разучились ходить, тело — слушаться, но она подрывается со стула. Приказной голос тут же останавливает, — — Сядь. Хару бы не послушалась, да только всё равно замирает, потому что слышит поворот ключа в замочной скважине. А ключ уже мелькает в руках Тэхёна, который не просто так занял место у двери. В который раз Хару не послушала свою интуицию. В который раз этот урок ей выйдет очень дорого. — Что ещё ты хочешь? — От обиды хочется откусить свой язык. Хочется залить слезами пол. Хочется выцарапать собственно сердце из груди и раздавить, лишь бы не чувствовать эти боль и гнев. — Ты уже получил, что хотел. Ты уже достаточно поиздевался. Остановись! Истошный крик, рвущийся из груди ударяется о тишину. И ему противостоит такой спокойный и тихий голос, — — Ещё нет. — Ч…что…? — В глазах от слез плывет. Хару цепляется за фортепиано, чтобы не упасть. — Ещё не достаточно. Хару наблюдает за тем, как он роется в кармане брюк и достаёт такую маленькую знакомую вещицу — её собственную пленочную камеру. — У тебя дома довольно мило. И много чего есть интересного… — Какого черта… откуда… как?! — Хару отказывается принимать реальность. Отказывается признавать, что это именно её камера. Или то, что он был у неё дома. Расхаживал по комнатам, трогал её вещи. — Ты прокрался в мой дом?! А он и правда был, расхаживал и трогал. В домик на краю городка Тэхён все-таки наведался. Он бы себя не простил, если бы этого не сделал. — Почему сразу прокрался? Я же не варвар… и не домушник. Вошёл через входную дверь. Представляешь, перед этим даже постучал. И правда стучал. Хорошо, что худощавой госпожи со строгими глазами, в которых вроде даже плескалась неприязнь, всякий раз, когда они видели Тэхёна, дома не было. Хару очень походила на мать. И это, наверное, была старшая версия Хару. Зато дома была совсем маленькая девочка — тоже копия Хару, только поменьше. Тэхён тогда даже подумал про такую русскую игрушку — матрешку, в которой прячутся такие же куколки, только поменьше. Всё семейство Кан было как матрешки. Большая, средняя и маленькая. — Мне открыла твоя сестра. Прелестный ребёнок. В отличии от тебя. Хару слишком хорошо знает Саюри. Для Саюри всё, что красивое равняется хорошему. Немудрено, что симпатичного мальчика, который очень хорошо лжёт, она тоже сочла таким. Красивым и хорошим. — Твоя сестренка рассказала мне, что ты считаешь меня проклятым принцем. Забавно. — Тэхёну мало было выдать правду, сдирающую кожу до костей. Он хотел ещё и добить. Показать, что знает дальше больше, даже то, что знать ему нельзя. — А себя… принцессой, выходит? Издевается. А драгоценное время утекает сквозь пальцы. Сколько они тут уже торчат? — Принцессы не раздвигают ноги в грязном туалете… — Замолчи. Мне уже пора. — Хару пытается собрать по кусочкам все своё самообладание и существо, в целом. Быстрым шагом приближается к двери, у которой стоит он, и выдерживает долгий взгляд прямиком в чёрные омуты, — Дай пройти. — Не так быстро. Я только начал.= Ты спросила чего ещё я хочу? Хочу фото на память. — Он смотрит сверху вниз, совсем не меняясь в лице. Оно, как высеченное из мрамора, холодное, ничего не выражающее, не человеческое. — Если ты будешь послушной, это ведь не займет много времени? Сделаешь то, о чем я тебя прошу и пойдёшь. И чем быстрее будешь действовать, тем быстрее встретишься с зайчонком. Он там тебя, наверное, уже заждался, а? — Какой же ты урод. — Хару хочется толкнуть его в грудь, плюнуть в лицо, расцарапать, да что угодно… только сил нет. Случается внезапный приступ тошноты, но тошнить нечем. Она не завтракала утром. — Просто урод. — Ещё недавно ты считала меня принцем. Кстати, рассказывала сестренке, кто его проклял? Сядь. Я же говорил тебе. — Тэхён грубо хватает Хару за запястье и тащит обратно к фортепиано, усаживает её как тряпичную куклу на стул. Щёлкает кнопкой камеры, и на той открывается створка объектива. Примеривается, смотрит в видоискатель, зажмурив другой глаз. Но отрывается камеры, явно чем-то недовольный. — Разденься. За сегодня это уже как минимум четвёртый удар под дых. Сначала рассказ про автосервис, затем запертые двери, факт того, что он пробрался в её дом, а теперь это… снова пытается отобрать её честь и достоинство. Их уже и так не осталось. Девушка инстинктивно сжимает ткань платья. — Не забывай про время. Мы не выйдем отсюда, пока я не сделаю эти фотографии. Променяешь прощание со своим драгоценным Чонгуком на свою гордость? Или наоборот? Что тебе дороже, а? Хару чувствует себя маленькой букашкой по сравнению с ним. Тэхёну ничто не стоит наступить на неё и размазать. Тэхён может делать с ней все, что захочет. И это бесит. Всё это сделано вовсе не для того, чтобы насладиться её раздетым видом. И не ради интимных фото. А ради того, чтобы в очередной раз сломать её гордость и понаблюдать, что она выберет: себя или другого человека? — Ты сказал торопиться, да? — Трясущимися руками она находит пуговицу воротничка сзади. Дергает замок платья, спуская его вниз. Кожей ощущает ветер, дующий с окна. Хару остаётся в одном белье и закрывает глаза, будто если сама этого не увидит, то сможет притвориться, что одета. — Бельё тоже. Тэхён не успокоится, пока от Кан Хару не останется и пепла. Тэхён сдерет не только кожу, он и кости раскрошит в порошок. Отвернувшись к нему спиной, девушка расстегивает топ из мягкого кружева и спускает лямки. Да, Тэхён все это проворачивает, чтобы в очередной раз нагнуть гордость Кан Хару. Но он готов поклясться, что как в замедленной съемке ловит каждое её движение. А когда его глазам предстаёт вид оголенной спины с выступающим позвоночником, он готов усыпать её укусами. Во рту, точно у бешеного пса, вырабатывается слюна. — Повернись. — Голос хриплый. И неудивительно. Хару ощущает себя марионеточной куклой, за нити которой умело дергает искусный кукловод. И как марионетка, она поворачивается, плотно прикрыв руками грудь. Абсолютно разбита. Вот, чего так жаждал Ким Тэхён. Именно такой он хотел её увидеть. Не просто раздетой. Поверженной и растоптанной им же. Хару сейчас как оголенный нерв, лишенный всякой защиты. Бледная и трясущаяся. Пытающаяся не разреветься в голос. Заплаканная. Чего-то не хватает. Он хочет видеть её. Хочет взгляд глаза в глаза. Хочется видеть свою победу, отражающуюся в них. — Смотри в камеру. И Хару повинуется. Говорит себе, что всё это ради того, чтобы закончить этот кошмар побыстрее. Когда ты находишься в здании с террористом, нужно делать всё, о чем тебя попросят, чтобы сохранить жизнь. Тэхён, конечно, и не террорист… но, он даже хуже. И сейчас он диктует правила. Вместо оружия ключ к свободе. И не только в переносном смысле. Вместе с щелчком камеры окончательно разбивается вера Хару в человечность. А затем следует ещё один, и ещё. Камера опускается вниз, и Тэхён позволяется собственным глазам запомнить эту картину. Тэхён идёт к двери, и Хару выдыхает. Эта пытка закончилась. Даже не подозревая, что это ещё не все. Открыв дверь, Тэхён бросает из-за спины, — — Как думаешь, от чего Чонгук-и расстроится больше: когда узнаёт, что его любимая девочка наделала кучу горячих снимков… не для него, или если она так и не придет попрощаться? Давай проверим? Дверь за ним тут же захлопывается, а замок щёлкает: ключ провернули с той стороны. Хару подрывается к двери, наспех накинув платье, дергает ручку, стучит об дверь, но тщетно. — Тварь, подонок, ублюдок! Выпусти меня немедленно! Она знает, что он ещё не ушёл. Не слышит шагов. И теперь уже позволяет себе истошно вопить, надеясь, что возможно её услышат учителя. — Вопи сколько хочешь. В школе никого нет. За снимки спасибо. Буду смотреть на них время от времени, когда соскучусь. А затем слышатся и шаги. Колкие ручательства долетают в спину из-за запертой двери, и Тэхён считает их чем-то вроде аплодисментов. — Ты не можешь так поступать! Ты не можешь! — Могу. — Шепчет под нос он, насвистывая незамысловатую мелодию.

***

притворился, будто у тебя нет сердца,

забрал мой свет

и оставил меня во мраке

김우성(The Rose) — You Make Me Back

Foreign Air — In the Shadows

На перроне свободному яблоку упасть негде. Все как на один: в рубашках и чёрных школьных брюках. Больше всего бесят охающие и ахающие родители: утирающие слёзы мамашки и отцы с лицами цвета бетона. Юнги не понять. Он едва ли может представить своего деспотичного отца, тепло обнимающего сына перед отъездом на фронт. Юнги даже как-то не по себе одному торчать в такой толпе, окутанной слезными прощаниями и родительской заботой. Впрочем, он тут такой не один: как минимум два парня из его же вагона тут тоже держатся особняком. Курят, и много, видно, что нервничают. Чимин — дело привычное, но Юнги ни разу не видел крольчонка с сигаретой. Выходит, не такой он уж белый и пушистый. Да и черт с ним. Пак Чимин прекрасно знает о присутствии Юнги. Но так умело его игнорирует. Ни разу не посмотрел в его сторону. Гордо вздергивает подбородок, ершит непослушные рыжие волосы. Юнги даже жалко, что их состригут. Пухлые губы то и дело выпускают пар, а лисьи глаза смотрят куда угодно, только не в его сторону. Пак Чимин превратился в глыбу. Но так ему и надо. Юнги. Юнги заслужил. Ему не стоило играть с этим огнем. Ведь или он бы спалил Юнги, или Юнги затушил бы его первым. К счастью, их обоих постиг второй вариант. Они чертовски похожи, и это дико пугало. Юнги никогда не знал, чего ожидать от этого чудака: поцелует или ударит, рассмеётся или заплачет. Чимин походил на ураган, который вмиг мог превратиться в легких ветерок. И наоборот. Это и пугало. Юнги совершенно не знал, как себя вести рядом с ним, ведь этот парень вечно выбивал почву из-под его ног. Юнги больше нравилось постоянство, предсказуемость. То, что легко и понятно. А сейчас его «легко и понятно» появляется посреди толпы с яркой улыбкой на бледном лице и с огромным рюкзаком наперевес. И всё остальное исчезает: гулкая толпа парней, рыжеволосый парень, военные, контролирующие посадку в поезд, вообще все. Хосок в лонгсливе с огромным воротом, открывюащим ключицы и в мешковатых джинсах. Ничего яркого, кроме любимых желтых конверсах. А на шее уже выданный жетон с номером. Такие выдают всем, чтобы быстро можно было опознать убитых. Реальность подступает к осознанию при виде этого ненавистного кусочка железа на любимой шее. — Привет! — Говорит Хосок, уверенно подходя ближе. Его бы сгрести в объятия, крепко-крепко прижать к себе. Но людей слишком много. Не так стоит начинать новый этап жизни. Тем более, армейский. Их просто не поймут. — Ты… как здесь? Я думал, тебя ещё какое-то время продержат в больнице. — Юнги бросает свой бычок прямо на железные пути, под поезд. — Это всё заслуга отца. Не знаю, как он это смог провернуть, но… мне не пришлось давать показаний против Джина. При условии, что я со всеми отправлюсь на фронт. А в больнице держать меня смысла не было. — Вот как. — Юнги даже ухмыляется, и дышать становится как-то легче. — Не ожидал такого от принципиального священника Чона. — Единственное, что он мне сказал… — Хосок, не стесняясь, лезет в чужую пачку с сигератами и вытаскивает одну. Юнги нравится эта проснувшаяся смелость и он даже поджигает его сигарету. — Если не можешь признать вину, то хотя бы умри достойно и не просто так. — Твой батя та ещё мразота. — Юнги всегда такой — говорит, что думает, прямо в глаза. — Знаю. Но я его в этом не виню. Из двух зол: тюрьма или война, я бы и так выбрал второе. Потому что пойду туда с тобой. — Они хоть и не могут обняться на глазах у всех, но эти слова сближают их получше объятий, или поцелуев, или даже гребанного секса. Достаточно просто стоят рядом и слышать эти слова. — Значит, лучше умереть со мной, чем прожить долгую жизнь? — Да. Чем волочить жалкое существование за решеткой… лучше прожить ещё крохотный, но яркий миг вместе с тобой. — Хосок щурится от вдруг выглянувшего из-за серых облаков солнца. Скоро оно скроется за ними вновь. — Умирать так умирать. — Подтверждает Юнги. — Но сначала мы поживем. В толпе тут же замечает донельзя знакомый силуэт. В школьной форме, руки в карманах, пшеничные волосы растрепаны. Но идет, как убитый. Не уж то и Ким Тэхён впал в общее уныние, царящее на перроне? Он подходит ближе и мрачным взглядом окидывает Хосока, будто предателя. Наверняка думает, что тот выдал Джина с потрохами, раз уже здесь, а не в тюрьме. — Ты долго. Тэхён ничего не говорит. Прикуривает сигарету. Скоро этой радости их лишат. Бесстыдно разглядывает Чонгука и Чимина, говорящих о чем-то с хмурыми лицами. Первый, кажется, на грани, второй его вроде подбадривает. Уже совсем скоро надо садиться в поезд, а их подружки тут нет. Всё дело наверняка в этом. Военные уже начинают торопить парней, разгоняя их родных. Проводники второпях проверяют документы, а вагоны постепенно заполняются. — Пришлось задержаться. — Тэхён кривовато улыбается, отбросив сигарету. А потом первым поднимается в поезд.

***

Tony Anderson — Butterflies — Renaissance

Помаленьку комната прекращает бешено вращаться, прохладный ветерок остужает разум. Сейчас волнованное сердце пытается решить, что ему важнее: вся та грязь, рассказанная заклятым врагом, или желание увидеть любимого человека. И если Хару хочет именно второго, то она должна торопиться. Девушка вытирает слезы, одевается и мчится к окну, пытаясь посмотреть, есть ли кто-то во двери школы, чтобы позвать на помощь. Но там как назло никого. Тогда бежит двери, пытаясь дёрнуть за ручку. Может, если надавит достаточно сильно, то замок сломается и провернется. Но нет, не срабатывает. Тогда Хару думает, что если достаточно сильно ударит дверь плечом, то та слетит с петель. Но в результате получает лишь сильно ушибленое плечо. Наверняка, будет синяк. Но плевать на это Хару хотела. Значит, должен быть другой способ. Может, получится найти что-то типа шпильки, чтобы, как в фильмах, взломать не такой уж и хитрый замок. Она в панике осматривает класс, но тут фактически ничего кроме стула и старого, расстроенного пианино. Обшарпанный пол, пустой подоконник и ничего больше. Вообще ничего. Если бы пустота была комнатой, то она бы выглядела прямо как эта. Но что по сути такое пианино? Сборка мелких деталей, клавиш, дерева и железа. И если заглянуть внутрь него, то наверняка можно найти что-то тонкое и острое, способное залезть в замочную скважину. Дрожь в руках унять не просто, и Хару просто игнорирует её. Она довольно варварски снимает крышку пианино. Ту, что скрывает его внутренности. Глаза разбегаются от количества клавиш, деталей… но все они скорее выглядят как деревянные молоточки, железные заклепки и струны. Ничего напоминающего длинные винты. Но в отличии от молотков, струны достаточно тонкие, чтобы справиться с этой задачей. Одна проблема: слишком мягкие. Думай, Хару, думай, думай, думай, времени мало. А что если скрутить струны в жгут? Тогда он будет достаточно плотным, чтобы провернуть замок. Хару хватается за одну из них и с силой тянет. Поскольку она тоненькая и сильно натянута, тут же впивается в мягкую ладонь, оставляя ссадину. Капли крови падают на механизм. Хару приходится порезаться, чтобы вытащить её из пианино. Так дело не пойдет. Иначе она изрежет все ладони. Нужно придумать какой-нибудь инструмент, которыми можно выдирать струны. Деревяшки-молотки вполне сгодятся. Только пока Хару выдирает из пианино этот самый молоточек, успевает собрать кучу заноз. Она тратит немало времени, срезая струны. Они гораздо прочнее, чем гитарные, о которые она в своё время ободрала все пальцы… когда Чонгук пытался научить её играть. Чонгук… Прокручивая в голове его имя, Хару вновь хочет разрыдаться. Но нельзя. У них и так не останется времени, нельзя тратить его на слезы. Пальцы быстро скручивают жгут. Не без усилий: струны то и дело впиваются в кожу, оставляют на ладонях полоски, и с каждым движением из свежей раны сочится кровь. Сборка своеобразного инструмента отнимает слишком много времени, Хару даже успевает вспотеть, но он наконец готов. Пролезает замочную скважину, но… Не может провернуть внутреннюю щеколду. До Хару доходит: это старое здание, старые двери и старые замки. Они отличаются от дешёвых новинок, которые можно отворить на раз два простой невидимкой. Так просто с ним не справиться. Хару сползает вниз по двери, хватаясь за голову. Столько сил и времени, и напрасно… что делать? Что ещё ей остаётся делать? Как выбраться из этой ловушки? Тогда в голове возникает довольно отчаянная и рискованная мысль. Какой это этаж? Всего лишь второй? А если прыгнуть? Какова вероятность серьезных травм? На физике вроде говорили, что у человека, падающего с десятого эта шансов выжить больше, чем у человека, упавшего с третьего… но может, попробовать стоит? Хару бросается к окну, вцепившись в подоконник. Смотрит на зелёный газон. Во дворе по-прежнему ни души. Никого, кто мог бы прийти на помощь. А время идёт… может, всё будет нормально, если она прыгнет? Мажет окровавленной ладонью по косяку окна, взбирается на подоконник с ногами. Долго не может решится. А потом, к счастью, замечает карниз, ведущий к сточной трубе. Хару не отличается хорошей физической формой, но… расстояние до следующего окна не такое уж и большое, она сможет уцепиться за рамку, если пойдет по карнизу, а там и труба на углу школы. Прыгать не придется. Всё должно получится. Это единственный шанс. А Чонгук, наверняка, уже заждался. Хару думает об этом, когда опускается ногами на карниз, всё еще держась за подоконник. Только уже с другой стороны. По ощущениям карниз под ногами хлипкий, он проседает, и Хару беспокоится о том, как бы он вообще не провалился под её весом. Девушке приходится впечаться щекой в стену, чтобы не упасть назад. Рука еле дотягивается до следующего окна. Хару двигается медленно: слишком велик шанс упасть. А вместе с тем, тают драгоценные секунды. Карниз под левой ногой неожиданно сыпется, но она успевает схватиться за оконную раму соседнего окна. Чистое везение. Выдыхает, крепко держится за неё, делает перерыв. А потом остаётся последний рывок до сточной трубы. Израненные струнами руки неистово болят, она покрывается седьмым потом, часто дышит, но изо всех старается успокоиться. Одно радует: если она погибнет, то виноват в этом будет Ким Тэхён. Хотя ей нельзя погибать. Она ведь обещала Чонгуку прийти. Сточная труба тоже хлипкая, и Хару рискует оторваться вместе с ней от стены здания, она уповает на небольшой вес тела, хватается ладонями, осторожно съезжая ногами по стене. Она бы в жизни не подумала, что вообще отважится на такое. Потому что всё это как будто не с ней. Все — как сцена из кино. На безопасном расстоянии от земли Хару спрыгивает, ведь ладони неистово жжёт, да и они уже слишком скользят, чтобы продолжать медленный спуск. На земле Хару хватается за зеленую траву, обессиленно выдыхает. Но не время для отдыха. Она даёт себе ровно тринадцать секунд, чтобы набраться сил. Считает, закрыв глаза.

***

James Warburton, Alex Thomas — Leaving Home

— Она вообще придет? — Всегда сдержанный Чонгук теряет самообладание. Чимин косится, всё ещё грешит на ломку. Гук сегодня вообще не в себе. Он даже берет сигарету из чиминовой пачки и курит, хотя не особо пристрастен к сигаретам. Ему не нравился горький вкус и он всегда ворчал, что Чимин только гробит ими свое здоровье. Но сейчас Чонгук бледный, нервный и на взводе. Ворошит смоляные волосы, ходит туда-сюда, прикуривает. Чимин ещё раз глядит на наручные часы, подаренные ему Доком. Циферблат треснутый, но это пустяк. Ровно двенадцать. До отбытия осталось пятнадцать минут. Церемония вручения аттестатов закончилась полчаса назад. Опоздание — на Хару не похоже. Чимин прикидывает, что вариантов тут немного. Или Хару всё же решила преподать Гуку жестокий урок, и обидевшись, не придет. Или что-то случилось. Чимин в душе надеялся на первое. Не хотел бы, чтобы с этой девчонкой случилась ещё какая-то неприятность. О своих подозрениях он не говорит, боясь, что Чонгуку тога вообще сорвет крышу. Он уже курит вторую. А Чимин сам тихонько начинает выискивать в толпе заклятых врагов. Это не так-то сложно: ментоловые волосы он быстро находит. Справа от них, от начала вагона. Мин Юнги стоит совсем один. Тоже курит. — Странно, что он тут один. — Всё же подмечает юноша. — А? Ты про своего хахаля? — Резко спрашивает Гук. Но Чимин игнорирует этот выпад. Позволяет себе посмотреть ещё немножко: тот внешне спокоен, плечи сутулые, руки в карманах, взгляд вникуда. Чертов придурок. — Ага. Они же всегда ходят вместе. Странно, что он тут один. Где только остальные два? Гук мрачнеет на глазах. Его взгляд, всегда детский, темнеет, пронизывает, становится суровым. Такого Чонгука Чимин видел редко. Его в такие моменты будто подменяют. — Думаешь, они с Хару? Чимин даже думает, что Гук сейчас сорвется и убежит из-под конвоя. Он в таком состоянии на всё способен. — Надеюсь, что… — Чимин замирает на полуслове, потому что, кажется, видит живого мертвеца. Увезенный в больницу с передозировкой Чон Хосок всё-таки жив и здоров. И сейчас стоит прямо напротив их вагона, широко улыбается и машет Юнги. Странно, но он излучает свет. Вместо спрятавшегося солнца. Чимин долго думал, что могло привлечь Юнги в вроде таком непримечательном парне… он больше раздражал своими шуткми и смехом, больше похожим на лошадиный ржач. Чимин его и до этого не особо любил, часто фыркал над глупыми шуточками и вообще думал, что Хосок просто дурак. Но дураком всё это время был только Чимин, раз не замечал всех этих охов и ахов, тайных переглядок и холода, когда парень с Юнги оказывались рядом. Точно дурак. — Не думал, что он так быстро поправится. — Чонгук замечает перемну в настроении друга. Перехватывает взгляд. Чимин хоть и храбрится и делает вид, что его это всё ничуть не задевает, Чонгук слишком хорошо знает друга, и знает, когда сердце у него разбито. В такие моменты он выглядит безразличным и даже широко улыбается. Но Чонгук всегда видит горечь в этих его улыбках. — Не думал, что он вообще выживет. Если честно. — В сердцах Чимин хотел бы, чтобы ночь для Хосока закончилась трагически. Очень хотел, ведь тогда Юнги был бы свободен и обязательно побежал утешаться к Чимину. Эгоистично и глупо, но… — Плевать. Он просто чхондонский гопник. Странно, что я вообще с ним замутил. Найду получше. — Найдешь, конечно. Ты достоин лучшего. Одна из лучших черт Чонгука заключалась в том, что как бы хреново ему самому ни было, он всегда мог оторваться от своих переживаний, если дело касалось друзей. Но и Чимин такой же. — Да придёт твоя Хару. Куда она денется? А потом на перроне появляется Ким Тэхён. Мрачный, как никогда раньше, он задерживает долгий взгляд на Чонгуке. Этому взгляду не требуются слова, он говорит сам за себя. Тэхён снова сделал что-то очень и очень плохое.

***

August Wilhelmsson feat. Menke — NOW

Хару поднимается и бежит со всех ног, молясь всем богам, что поезд ещё не ушёл. Что она успеет, что она увидит его. Огибает здание школы, бежит мимо больницы. Цепляет платьем колючки с кустов, через которые срезает. Мелкий щебень забивается в туфли, дыхания почти нет. Но это всё неважно: Хару бежит так, как никогда быстро. До слез из глаз, но горящих ступеней, до вырывающихся лёгких. Она быстрее ветра к вокзалу. А когда слышит звуки отходящего поезда, плачет уже не от того, что глаза слезятся, а от предательской обиды. Но скорости не сбавляет. Поезд трогается с пути, когда она подбегает достаточно быстро. Хару обгоняет вагоны, ведь пока движение достаточно медленное. Заглядывает в окна, но в глазах всё плывет. Там, какие-то другие мальчишки, не её… — Хару! — Знакомые голоса придают сил и рассудка. — Хару, мы здесь! Из одного окна высовываются головы. Чёрные и рыжие шевелюры. Парни машут руками, кричат. — Чонгук! Прости, я… — Хару удаётся добежать до окна, но это не надолго, ведь поезд ускоряется. Горло дерёт, и говорить трудно. Чимин с Чонгуком быстро опускают окно, насколько это вообще возможно. А затем, Чонгук высовывается из него почти по пояс. Для надежности его держит Чимин. Юноша протягивает руку, и почти может дотянуться до неё. Из последних сил Хару протягивает свою. Раненую. И снова ощущает его тепло. Ей даже почти не больно, когда он её сжимает. — Я не успела… Чонгук не глупый: он подмечает её ладони, капли крови на белом платье, бледность лица и взмокшие от пота волосы, и уже может догадаться, кто виновник её длительного отсутствия. Он бы хотел сказать, что убьёт Его. Что придушит Ким Тэхёна ночью или даже прямо сейчас, но тратить на него последние секунды крайне глупо. — Ничего, Хару. Я буду писать! — Я тоже буду! — Кричит Чимин, покрасневший от натуги. Удерживать Чонгука не так-то просто. — И скучать! Хару не может ничего ответить. Голоса почти нет. Силы на пределе. Ещё немного, и она точно отключится. Она просто смотрит в любимые глаза: огромные, тёплые и такие родные… кажется, она влюбилась в них сразу, как увидела, в тот зимний день у соседского дома. — И я! — Выдавливает из себя она. — Я люблю тебя, Хару! Люблю! — Чонгук другой рукой лезет в карман брюк и вкладывает ей же сложенный листок. — Я… — Хару плачет, потому что уже не успевает. Их руки разъединяются, поезд ускоряет ход. — Я тебя… — Я знаю! — Чонгук улыбается, а у самого по щекам бегут слезы. В этом весь он: до последнего будет улыбаться ради неё. Как бы больно ни было. — Мы будем скучать! Береги себя! Мы скоро вернёмся! — Они с Чимином кричат вперемешку, пока их голоса путаются на ветру, а поезд всё сильнее и сильнее отдаляет их друг от друга. Хару не перестаёт бежать, пока их лица не превращаются в мелкие точки, и поезд окончательно не покидает перрон. А после она позволяет себе упасть на бетонную платформу, поцарапав колени. Позволяет глубоко дышать и рыдать. Сдавленно, гулко, тихо. Прижимая сложенную в журавлика бумагу к груди. Она подвела его. Снова. Даже сказать не успела… В себя приходит не сразу. Не знает, сколько просидела так на вокзале. — Эй, девушка… — Работник вокзала — маленький старичок, осторожно треплет её плечо. Хару сейчас как тряпичная кукла. Вскидывает голову, и часто моргая пытается разглядеть, кто её потревожил. — Они уже уехали… иди домой. Хару не может ничего ответить. Даже из вежливости. Но старичок и так всё понимает. Он снимает каску, неловко прижав её к груди. А лицо у него бесконечно печальное. — Ты, главное, верь, что вернётся. Эх, молодые… такие молодые… — Сетует он, отчего на душе становится только гаже. Хару быстро поднимается, и расправляет подол платья. — Это что у тебя с рукой? — Старичок начинает суетиться, когда видит, как кровь с ладони пачкает ткань. — Упала… — Надо обработать, а то ещё инфекция попадёт… пойдём, пойдём. Небезучастный старичок даже отводит её в скудный медпункт, где обрабатывает рану, успевшую стать глубокой. Перематывает её бинтом, что-то причитает. Но Хару не слушает. У неё перед глазами лицо Чонгука, его улыбка и глаза… она уже сейчас боится его забыть. Судорожно вновь и вновь воспроизводит каждую деталь. Ресницы и родинки, радужку глаз. — Спасибо Вам. — Сухо благодарит старичка, кланяется и спешит убраться с опустевшего вокзала. — Ты, главное, верь. — Повторяет старик. — И иди домой… Наверное, сейчас Хару выглядит так, будто готова с собой что-то сотворить. Но есть ли в этом смысл? Она уже мертва. Её жизнь уехала в дурацком поезде далеко-далеко от Чхондона.

***

Tony Anderson — In the Distance

Трава на зеленом холме сейчас похожа на волны, которые то и дело волнуются из-за ветра. Небо ещё более свинцовое, чем было. Затягивает. И возможно, скоро пойдет дождь. Взобравшись на самую вершину, Кан Хару вновь видит Чхондон с одной стороны. Он как-то внезапно опустел, хотя с виду не изменился. Её королевство — домики на окраине с другой. Там тоже до ужаса пусто. Всё, что у неё осталось — бумажный журавлик. Такой же, каких Чонгук с Саюри наделал с сотню и развесил у неё в комнате под потолком. Окровавленный журавлик раскрывается на перебинтованных ладонях, и на Хару смотрят буквы, написанные знакомым почерком. «Хару! Я долго думал как начать это письмо… и как тебя в нем назвать: «милая» или «моя любовь»… но я так сильно люблю твоё имя, что решил оставить его. Как сейчас помню, как спросил, как тебя зовут, а ты ответила: «никак!». Знаешь, я так счастлив, что ты тогда всё же назвала своё имя. Я влюбился прямо тогда. Твоё имя звучало так свежо. Оно тебе очень идет. Никогда не меняй его, как просила учитель Ли. Ты хотела, чтобы я писал письма, и я решил не откладывать. Первое ты получишь уже сегодня. Это потому что… я скучаю уже сегодня! Нет, даже прямо сейчас! Пишу его и уже скучаю! Я дурак, но я скучаю, даже ночью, когда ты уходишь спать к себе. Или когда мы не видимся даже час. Я всегда скучаю по тебе, Кан Хару. Прости, я не очень силён в письмах, и ты наверное, ожидала прочесть что-то другое. Но я могу только думать о том, как сильно люблю тебя». Сквозь слезы Хару слышит собственный смех и продолжает бегать глазами по строчкам. «Я должен признаться тебе кое в чем. Я часто сомневался в том, взаимны ли наши чувства. Я очень боялся и переживал, что то, что чувствую я, ты испытываешь к другому человеку. Я, наверное, сошел с ума, ведь он столько раз делал тебе больно. А я даже тогда ревновал. Ревновал, когда ты заступилась за него или просила не бить… когда говорила с ним или просто смотрела на него. Я настолько втрескался, что даже тут находил поводы для ревности. Глупо, скажи? Но ничего тебе не говорил, потому что пытался понять. А пока пытался, боялся влезть, куда не надо. Но… Мне надо было быть настойчивее, и тогда много плохого с тобой бы не случилось. Я чувствую, что подвёл тебя…» Губы у Хару трясутся, и она шепчет ими: «Нет, нет, Чонгук. Это неправда». Чувствует, какой идиоткой была. Прерывается на глубокий вдох и выдох. «А ещё я чуть не возненавидел Чхондон, ведь тут я потерял почти всё. Я хотел его ненавидеть, но не смог. Ведь тут я встретил тебя. Я не могу изменить прошлого. Но могу пообещать тебе, что в будущем никто тебя не обидит. Я вернусь, и всё будет так, как мы мечтали. Жди. Я уже говорил, что люблю тебя? Я напишу это ещё раз. Я люблю тебя, Кан Хару». На смятую бумагу падают капельки сначала слез, а потом дождя. Хару ещё пару раз перечитывает письмо, снова и снова, пока дождь не становится настолько сильным, что она промокает до нитки. С холма приходится бежать, прямо как раньше… только уже без Чонгука. Платье липнет к телу, в туфлях хлюпает. Но Хару беспокоится только об одном: как бы письмо не пострадало настолько сильно, что его нельзя будет перечитать. Хару облегченно вздыхает лишь за дверью дома. Где всё, как раньше: тепло, вкусно пахнет, тикают часы. Топают ножки маленькой Саюри. — Там дождь? Ты вся мокрая. — Она удивленно глядит на сестренку, прислонившуюся к двери. Старшая устало разлепляет веки. — Ты виделась с тем мальчиком? — Каким? — Голос у Хару осип и от бега, и от дождя. Или просто от нервов. — С заколдованным принцем. — Улыбается Саюри. — Он заходил за тобой, но ты уже ушла. Это ведь он? Я догадалась? Хару хочется накричать, наругать Саюри. Как она только могла впустить этого ублюдка в дом? Но Хару не может. Ведь перед ней просто маленький ребёнок, который не знал всех взрослых нюансов их отношений с Ким Тэхёном. Поэтому вместо крика, Хару сухо отвечает, — — Нет. Не виделась. И очень хочет поверить в эти слова. С свою собственную ложь. — Жалко! Он оставил в твоей комнате кое-что… — Что? — Хару спрашивает не сколько про оставленный подарок, сколько от того, что не может поверить словам Саюри. — Прощальный подарок! Сама увидишь. — Мордашка у Саюри хитрая-хитрая. Но веселья Хару никакого не чувствует. Даже не присутствуя с Хару в одном помещении, даже не взаимодействуя с ней на прямую, Ким Тэхён способен выбить почву из-под ног, кода у Хару и так нет никаких сил. Это его талант. И проклятье Хару. Хару на ватных ногах поднимается на второй этаж. Долго держится за ручку двери, боясь её отворить. От Тэхёна можно ожидать чего-угодно. Очередная дохлая крыса? Мёртвый пес? Что-то похуже? Собственная комната не вызывает испуга: она почти такая же, какой и была. С утра здесь мало что изменилось. За исключением того, что теперь на письменном столе лежит букет белоснежных роз. Прямо таких же, какую Хару уже получала в минувшем феврале.

***

конец первой части

polnalyubvi - твои глаза,

- песня под которую чуть меньше, чем два года назад была придумана эта история, и финальная сцена. да, такой я её видела уже тогда.