последняя весна нашей юности

— Я раньше думала, что если сфотографируешь кого-нибудь, то никогда этого человека не потеряешь, — рассуждала Казуми. — Но теперь я понимаю, что всё наоборот. Наши фотографии показывают нам всё, что мы потеряли.

Тэхён не обнародовал снимки. Пока что. Долго думал, как лучше это сделать и при каких обстоятельствах. Подбирал момент, а момент все не наступал. Потому что хотелось сделать ими как можно больней. Этот козырь он решил приберечь для лучших времен. За минувшие пару дней его накрыла бессонница, о которойпредупреждали и в больнице, и доктор Щин, когда ставил капельницы. Дурацкие побочные эффекты. Засыпал он ближе к подъему на пару часов. Во снах видел Чхондон, приют и школу. Добермана, железные пути и торт со свечками. Белое платье и сигареты на лесной опушке. Сны терзали. Были слишком яркими и живыми. Будто наяву. А потом являлись и днем. Тэхён, нет-нет, да краем глаза выцепит где-то белое платье. Мельком, бабочкой, то в столовой, то в классе среди скопления зеленого. Но знает и помнит: это всё иллюзии. Не правда и не по-настоящему. Прогоняет их. И пытается притворяться вполне себе нормальным. Когда осень передает свои права подступающей зиме, а рябина на деревьях покрывается ледяной коркой, как и плац, как и земля, Тэхену выпадает шанс. Звезды сошлись. Их собираются делить: море зеленых мундиров и берцев разделить на отделения, во главе каждого сержант. В рейтинговой таблице зайчоныш бьет все рекорды. В сержанты сам бог велел, не иначе. Интересно, так ли сослуживцы будут ратовать за него, когда вся часть своими глазами увидит благоверную своего кумира? Чон Чонгук из зайцев тогда быстро переквалифицируется в представителя парнокопытных… или рогатых. У сержанта в девушках шлюшка. Вот, как это будет звучать. Правда, для этого, придется позволить десяткам пар глаз увидеть то, что прежде видело лишь пары две от силы — его, да Чонгуковы. Страшную тайну. Точнее, самую прекрасную из всех существующих. Призрачную, хрупкую, персиковую. Разве можно? Тэхен бы выколол все глаза, что увидят ее такой: беззащитной, открытой, фарфоровой. Самолично. Но… Цель оправдывает средства. Даже если ради этого придется отодрать от себя пласт не кожи, но чего-то глубже. Даже если ради этого придется пройти насквозь всю землю и очутиться в недрах. Даже если кровь вскипит пузырями. Даже если… — Что задумал? — Юнги читает его как книгу. Слишком срослись, чтобы не слышать тихие мысли друг друга. — Стремно даже представить. Давно тебя таким не видел. — Каким? — Не заинтересовано. — Планирующим. — У самого взгляд почти препарирующий. Все равно что режущий ножом, которых теперь в дефиците. — И? — Ничем хорошим твое планирование не заканчивается, и. — Юнги уже научен жизнью и слишком хорошо знает, как лягут карты. А лягут они так, как их положит Тэхен. — Не делай глупостей. Глупостей в этом месте и правда лучше не делать. Застрянешь на неделю на чистке картошки. Или месяц будешь драить толчки. Или пять ночей в наряде без сна. Наказания за шалости тут могли быть как мягкими, так и довольно суровыми. — И не собирался. — Не то, что бы убедительно. Юнги и не убеждается. На обледенелом плацу и морозном воздухе их делят на подразделения по восемь человек. Во главе каждого, сержант. Если количества баллов хватает. Тэхен тоже мог бы оказаться среди них, но он вылетел из верхних строк таблице во многом благодаря нормативам, которые сдавать ему запретили. Справедливости в этом не было, но где вообще она есть? Жизнь — штука несправедливая, это Тэхён знает лучше всех. Что позабавило; так это шутки вселенной. Тэхен всегда знал, что у нее хреновое чувство юмора, но чтоб настолько… Скрежещущий голос командира — матерого вояки объявляет: «Семнадцатое отделение: сержант Чон Чонгук, курсанты: Пак Чимин, Ли Ханыль, Ким Юхан, Пак Джисон, Чон Хосок, Мин Юнги, Ким Тэхён. Двое бывших влюбленных, двое влюбленных, двое заклятых врагов, четверо соперников и три сторонних лица. Вот так математическая задачка из начальной школы. Из разряда тех, что всегда было тяжко решать, ведь нужна была логика. Кто есть кто? Всегда надо было помнить, что некоторые люди отыгрывают несколько ролей параллельно. Со сторонними лицами всё понятно. С бывшими и нынешними тоже. С заклятыми врагами тоже. Когда речь идет о соперниках, в задачу вступают треугольники. О треугольниках, как и о несправедливости Тэхён всё-всё знал. Один такой создал его старый-добрый друг, когда влюбился в сына священника, а после потрахивал рыжего паренька, свалившегося как снег на голову. Или кто там кого… Тэхён не вникал. Другой же тянулся от Кан Хару — в две стороны. Будь она неладна. И вот так треугольники превращались в чертов замкнутый круг. Выхода из которого, такое чувство, что нет. Тэхёну очень хотелось рассмеяться в лицо синей бездны над головой, подставить своё холодной измороси, и смеяться, смеяться, смеяться, пока в легких не кончится воздух. Ведь это всё абсурд. Не бывает такой перетасовки. Всё равно что выиграть в покер с самой редкой комбинацией. Чистая случайность. Один на миллион. Но сейчас Тэхён по другую сторону стола от жизни, и явно проигрывает. Злость берет нешуточная. Злость на такие глупые невозможные совпадения. Он из огня, его обратно в полымя. Он из воды — его на дно. Не отпускает. Держит крепко, цепко, по кровавые раны на коже. По кости, по нутро. Сначала этот придурок с заячьими зубами так фривольно явился в Чхондон, как царь, как бог, как гребанный рыцарь в сияющих доспехах. Принцесса возложила на его голову лавровый венец и одарила своей благосклонностью. Какого-то хрена он возомнил, что все будут подчиняться его благородству. Что наведет порядок. Это Тэхён стерпел. Разыграл партии, как ему этого хотелось, включил в игру. Но теперь… ещё и тут, в казенной казарме ходить под его началом? Нет уж, увольте. Ну а что он может сделать? Сказать командиру «переведите, не хочу с ним»?. Глупость. Детский лепет. Малодушие. Мину вон тоже от судьбы-злодейки досталось. Терпеть бывшего и каждый день лицезреть его харю… То ещё испытание. Что поделать? — Отныне вы функционируете как отдельные команды, но всё ещё, мы — одно целое. Разойтись! — Командир рявкнул, как отрезал. Разошлись. Спектакль окончен. Или только начинается?

***

Дни начинают новый отсчет. Под командованием Чона живется как и раньше, за тем лишь исключением, что теперь его Тэхён вынужден лицезреть чуть не 24/7. Рядом с ним застывшая в лед кровь вскипала за секунды, но ледяная маска на лице почти не плавилась. C новым званием он уже не казался Тэхёну тем мальчишкой из Чхондона на защите своей милой принцессы. Он разросся в плечах и в грудине, а тяжелое зимнее обмундирование придавало объемов. И в силу чрезмерных физических нагрузок он даже превзошел Тэхёна. Намного. В схватке с ним оставалось использовать другое оружие, не мышцы, а то, что хранилось под матрасом койки, картонное и цветное, глянцевое, тонкое. Потяни за край и порвешь. Но если использовать его грамотно, оно порвет душу похуже атомной бомбы. Попадя под начало зайца, Тэхён ожидал чего угодно: драйку толчков, бесконечные наряды, дежурство на кухне. Будто тот отыграется за неполный год в Чхондоне, который Тэхён всеми силами старался скрасить. За сломанные ребра, за убитого пса, за девчонку. Да просто за то, что сволочь. Тэхён бы так и сделал — чтоб жизнь малиной не казалось. Но нет. Ничего подобного. В наряды ходили по очереди. Толчки драили другие. На кухне дежурили все вместе. Будто Чонгук — само милосердие и всепрощение. Будто старые обиды не гниют и не ржавеют внутри шипами. Или только Тэхён какой-то неправильный, раз у него они вовсю процветают червоточинами? Из сюрпризов только драка Мина и его бывшего. Что неожиданно. Разнимали всем отделением: те сцепились намертво. Никто не ожидал. Ведь Мин к тому столько времени не приближался, никого кроме Хосока не видел. А Пак делал вид, будто того и не существует. Мол, это ниже его достоинства вообще помнить про такого, как Мин Юнги. И все до этого момента были довольны. Декабрьский воздух леденит щеки и сковывает чужую горячую кровь из носа. Они с Тэхёном курят в «курилке» — у заднего входа в столовку. На улице темень. Только далекий фонарь слабо освещает злое лицо. — Чего сцепились-то? — Тэхёну, по правде, тоже досталось — от кого непонятно — получил прямо по губе, когда пытался оттащить старшего. От сигареты как-то жжется, но не привыкать. — Да черт знает. Надо было пол отдраить, он прицепился к швабре… или что мою хреново, я уже и не помню, слово за слово, и всё… — А я думал, это уже давно решенный вопрос. Мин молчит. А если Мин молчит, то нихрена это не решенный вопрос. — Не решенный? — Не решенный. Всё как-то само собой получилось тогда. Разговор с Хосоком, его истерика. Передоз… больница, папаша. В этой суете не до того было. Я думал, он и так всё понял. — И тактично самоустранился. — Тэхён не верил, что люди на такое способны. Умирать от обиды и непонимания? Да. Выстроить стены высотой в Эверест — запросто. Но лояльно отстраниться… никогда. — Именно так. На деле же надулся, как индюк. И теперь… это проблема. Хотя я думал, что это вы с Чоном будете мутузить друг друга каждый день. Проебался. Каково это — каждый день видеть лицо человека, с которым добровольно решил порвать, Тэхён не представляет. Его лично воротило от одного вида Кан Хару. Воротило и влекло. Скручивало внутренности в узлы и тут же распускало их. Нагревало кровь до ста градусов, до тысячи, и превращало в Атлантических океан. В армии это прошло. Получилось выдохнуть. Успокоиться. Злиться редким мыслям. Планировать как бы подпортить жизнь тому, что осталось после всей этой херни. Добить. — Ну, разберешься. Хотя, зная Юнги… нихрена он не разберется. Будет избегать до последнего. Ему проще начистить чью-то рожу, чем открыто поговорить. Это их общий негласный закон. Они, блин, не в домах дипломатов росли, а в приюте. — Ага. Разберусь.

***

Ещё пара дней приблизила всех к Рождеству. Тут, в армии, все притворяются, что никакого рождества нет. Хотя, даже в казенном приюте оно, скудно, но ощущалось. Младшие лепили никудышные поделки на стену и вешали мишуру в столовой. В гостиной ставили живую елку. Утром всех угощали дешевым пудингом в пластиковых тарах. Куда ни шло. Но тут, в казарме… рождество умерло. Будто оно только для детей. Один подарок — кому-то скоро дадут отпуск и билет домой на пару дней. Домой. Дома у Тэхёна нет. Приют таким местом назвать нельзя. Нора… нора — это по сути, просто гараж. Что там? Пропахшее бензином кресло, яма для починки, да фантики от чупа-чупсов? Не густо. А у кого-то дом есть. Кто-то уже даже оформил запрос от увольнение. Кто-то получил подтверждение. Кто-то сияет румяными и отъевшимися щеками, блестит глазами-бусинами, радуется и считает дни. Кто-то. Очень ненавистный кто-то. Радостно болтает со сослуживцами, они в нем души не чают. Кого-то дома ждет, блаженное здесь слово, вызывающее мальчишеский трепет — девушка. «А она красотка?» «Давно встречаетесь?» «Ждет тебя?» «Она из Сеула?» «Учится?» Тэхён бы мог так много всем о ней рассказать. Если бы Кан Хару прошла вместо капитана по плацдарму мимо курсантов, к её ногам бы их падали сердца. Но это обманчивая красота. Как червивое яблоко. Пару месяцев она путалась с этим никчемным сынком военных, из-за которых потом и подорвали Чхондон. Но Чхондон выжил. Ждет, ждет. Засыпает письмами, которые Тэхён читает урывками в обед, когда уходит из столовки раньше всех. И подыхает от злости. Задыхается от возмущения. Но снаружи — лед. И она не из Суела. Она из Тэгу, которого больше нет. А сейчас сидит в своей глуши, судя по обратному адресу на конвертах. И учиться она не поступила, хотя была далеко не глупой. И смогла бы при желании. Тэхён бы многое мог рассказать о Кан Хару. Но о ней рассказывал Чонгук, смущенно опустив мальчишеские глаза и пунцовея. Вот оно. Идеальное время. Идеальное место. Враг открыт. Бить можно прямо в грудь. Напропалую. В день перед самым рождеством по казарме идёт гул. Сначала завязывается в эпицентре, тихий, сначала набирает обороты. Коротко стриженные парни склонились над клочками бумаги. Трогали снимки, разглядывали, впивались булавками-взглядами. Тэхён хотел выткнуть им глаза, но терпел. Впивался ногтями в ладони, сжимал губы и зубы, схлопывал воздух в легких, терпел. Пока гул ширился, рос, распространялся. А когда в казарме появился виновник бури, шум стих. В Чонгука вцепились десятки молчаливых взглядов. Фото прошлись по руками чуть ли не всей роте. Глянцевая и полуголая Хару побывала в руках каждого, кто был тут. Вызывала похотливые смешки, липкие ухмылочки, потные ладони: как только хочет играет фантазия мальчишек, которые даже подрочить нормально не могут. Для них эти карточки чуть ли не порнофильм. Чуть ли не девочка по вызову. Только картонная. И говорить не может. Молчаливо стоит на месте, опустив пристыженный взгляд. Тэхён ненавидит каждый миг, каждую секунду этого момента. Но терпит. Стойко выносит эту муку. Потому что так надо. Потому что врага надо видеть сломленный. Если хочешь видеть сломленным — бей по самому слабому месту. Даже если оно ваше общее. Осознание в черных глазах мелькает не сразу. Сначала он тоже пытается заинтересованно взглянуть на предмет общих волнений. Сначала всё кажется ему какой-то шуткой. — Это же твоя девчонка, да? И улыбка резко спадает. — Это она тебя-то ждет? Глаза стекленеют. — Видимо, не только тебя, но и ещё пол Чхондона! — Хрюкает Ханыль, который чуть ли не боготворил сержанта. Чонгук резко скатился с вершины балльной таблицы. На самое дно. И ушиб, наверняка, болючий. — Дай сюда! — Он рычит, как-то по-собачьи. Не может поверить. Вглядывается. Хмурится. Теряется. Снова хмурится. Будто кусок бумаги его обманывает. Рас — сы — па — ет — ся. На кусочки. На крошку. На микрочастицы. Пыль. А вокруг общий хохот. — Откуда у тебя это?! — Снова рык. Точно король зверей. — Тэхён дал посмотреть! У него таких много. Взгляд глаза в глаза. В одних рушится мир, в других он стынет. В одних что-то рвется и трещит. Играет злоба. В других плещется самодовольство и торжество. «Ну, что доволен? Полюбуйся своей Хару. Своей преданной и ненаглядной. Счастливых каникул!». Тэхён позволяет одну издевательскую ухмылку. Он спокоен. Руки скрещены на груди. Он спокоен даже когад Чонгук наваливается на него шквалом, хватает за шкирку, с силой впечатывает в поручни двухъярусных кроватей. Один такой прикладывается ко лбу и к носу: брызжет кровь. — Это ты сделал эти снимки?! — Она сама захотела дать мне что-нибудь на память. — Соль на открытую рану. Щедрая щепотка. Нет, стакан соли. Тэхён успевает закрыться, только когда его валят на пол и обрушивают шквал ударов. Лупят от слепой ярости, куда глаза глядят, без жалости, без промедлений, без сожалений. Сбросить противника — нереально. Остается ждать, когда он выдохнется. А когда выдыхается, Тэхён скидывает его с себя и теперь отыгрывается уже он. Чтобы поровну. Чтобы честно. Чтобы… — Что, не нравится, какая она у тебя шлюшка? — Разве это про честность? Что такое честность, Тэхён и подавно не знает. Ни дома, ни справедливости, ни честности. Ничего он не знает. Только вкус яда на кончике языка хорошо знаком. — Маленькая дрянная шлюшка. Хватают за ворот футболки и рывком на пол. Затылком об пол. Коленом по ребрам. Да так, что ощущается заржавевшая обида. Будто их хотят проломить. Сержант неистово лупит, из глаз сыпятся искры, лицо залито кровью. Они оба сопят этими кровавыми пузырями. Всё как раньше. Как в яме. Вокруг тоже зрители. И тоже без правил. Шум громче пущего. Кто-то шустрый собирает разлетевшиеся по полу карточки — это видно мельком. Их не пытаются друг от друга оттащить: опасно. Вероятность попасть под раздачу слишком велика. В казарму врываются старшие по званию: это слышно по крикам. Остановить дерущихся невозможно. Враги бьют друг друга до отключки. До черноты. До беспамятства.

***

Сознание возвращается медленно. А вот глаза открываются не сразу. Сначала подключается обоняние: в нос бьет уже привычной запах формальдегида и спирта. По нему можно безошибочно точно определить, что Тэхён в лазарете. Потом слух. Гробовая тишина и размеренное тиканье настенных часов дает определить, что сейчас ночь — возможно глубокая. Глаза открыть получается, но не полностью: они затекли. Над правым разрез, заклеенный пластырем — кровь выпустили из кровоподтека скальпелем, чтобы можно было использовать глаза по назначению. Тело… ребра укутаны в тугие бинты. Их всё же сломали. Лицо — будто месиво из костей и кожи. Во рту мерзкий вкус крови. У этой авантюры была весьма болезненная и кровавая цена. И Тэхён её заплатил. Но это стоило того, чтобы видеть рухнувший мир в кроличьих глазах. Чтобы знать, что в груди трещит что-то кроме костей. Что сердце сжимает тисками, как сжималось его. Шестое чувство подсказывает, что в палате он не один. Буквально волосками на коже чувствует, что рядом тоже есть кто-то. Дышит, сопит, моргает. Темнота не скрывает этого второго пациента. Он на соседней койке: сидит, уронив голову на ладони. Или… разглядывает что-то. Наверное, снимки… в свете лампы. Наверное, Тэхён слишком шумно дышит и в целом шевелится, раз его разоблачают. — Очухался? Во рту пересохло. Во рту ощущается металл. — Где Щин? — Сейчас бы болтливого доктора. Да кого-угодно, лишь не вести высокопарные беседы после знатного мордобоя. — Не знаю. Спит, наверное. — Медсестра? — Что, хочешь и её сфотографировать голой? Резкое замечание тыкается под ребра колюще-режущим. — Или такой фетиш только на Хару? Не в бровь, а в глаз, Чонгук. Только на Хару. На медсестричку не то, что не встает, даже смотреть неинтересно. — Ты больной ублюдок. — Не удивил. — Хорошо хоть, что признаешь. Одно интересно: за что? Тэхёна бьют обухом. Молотом по голове. Неужели её ненаглядный не в курсе? Неужели не рассказала? Сохранила их тайну? — А ты, что, не интересовался у своей подружки? — Колет в ответ. На тумбочке находится стакан с водой, и говорить становится возможным. Металлическую сахару Тэхён заливает водой. — Интересовался. И не раз. Только толку? Молчит. Ведешь себя так, будто она виновата во всех смертных грехах. Во всех твоих бедах. Будто совершила нечто такое ужасное, что невозможно простить. — В точку. В точку пялится Тэхён. В одну единственную, желая пробить взглядом потолок. И чтобы плиты обрушились на тело, и закончился этот нелепый диалог. — Я бы простил ей всё. — Ты не был на моем месте. Если бы был, по-другому бы запел. — А я и не знаю, на каком месте ты был. Поэтому даже представить, увы, не могу. Это первый раз, когда они вот так говорят. Да, спиной к лицу, лицом в потолок. Да, между ними пылает пламя вражды и клубится дым. Да, им бы вонзить друг в друга ножи по самую рукоять. Настолько сильна ненависть. Но они… говорят. — А ты хочешь побыть? –Тэхён издевается. Он бы с радостью махнулся с ним местами. Пек бы с Хару тортики, гулял под ручку под лиловым небом и смеялся на лесных опушках. Пока за ними бегал бы этот псих с заячьими глазами. Пока он горел бы от несправедливости и обиды. Пока бы выхаркивал легкие на зеленую траву и задыхался. — Я хочу узнать. Ну, сам напросился. Пеняй на себя. — Уверен? Это история не из приятных. — Неприятно — видеть своего любимого человека раздетым насильно и заплаканным. Знать, что не было рядом, пока над ним так жестоко издевались. Раздевали, глазели и фотографировали. А потом выставляли на всеобщее обозрение. Плевать, что там про меня говорят. Плевать на «сержанта с рогами». Но она… она этого не заслужила. Вот это — действительно неприятно. По голосу слышно, что он убит. Раздавлен. Подуй, да разлетится серой пылью. Такой же, которой Тэхён рассыпался годы назад и разлетелся по всему свету. С тех пор у него только скелет, обтянутый кожей, больные бронхи и чахлое сердце, скукожившееся под ударным действием лекарств. — Я хочу знать. Я имею право знать. Ты действительно хочешь это услышать, парень? Ну, слушай. — Мне было тринадцать, ей двенадцать. Сейчас захлестнет. Сейчас потолок обрушится и точно придавит. Сейчас… сейчас… — И мы оба родились в Тэгу. Ходили в разные школы. Потолок уже точно бежит трещинами, или это галлюцинации? Побочки лекарств. А во рту металл… точно ртуть. Собеседник не смеет перебивать и обращается вслух. — Я был всё равно что беспризорник: папаша бухал, и возможно, торчал. Лупил меня и оставлял голодать неделями. Она нашла меня… на мусорке. Как мусор. Пряничная девочка в милом пальто и голодранец с помойки. Прекрасный симбиоз. — Голодного, грязного и напуганного. И предложила дружить. Протянула руку, связала этим их руки нитями судьбы, и с тех пор не развязаться, не разрубить, ни скинуть с шеи петлю. — И мы подружились. — Насколько близко? — Железно. С приправой из ревности. С перчинкой. С собственническим порывом, почти родительским. — Расслабься, Отелло. Какие отношения в двенадцать лет? Мы максимум бегали с палками, лупили ими по траве и кидались друг в друга чертополохом. Хотя Тэхён врет. Ведь мог быть поцелуй. Мог! В заброшенной библиотеке, среди танцующих пылинок, в тишине, где не было никого, кроме них двоих. Всё могло… Не могло. — И что же такого произошло, раз вы были такими отпетыми друзьями? Ого. Его голос распадается на слоги, каждый смачно полит ядом. Получается такое злостно-прыгучее «Чт-О Же Та-Ко-Го Про-И-Зо-Шло». Да он в бешенстве. Всё ещё. Надо же, как ты его раздраконил, Тэхён. Похвально. Можно хлопать. — Мы завели собаку. — Собаку не поделили? — Он, наверное, проводит параллели. Правильно-правильно проводит. Но, тот щенок, который оказался белоснежным, после того, как его помыли, вовсе не главный герой этой истории. — Просто вспомнил. Это было одним из немногих, что было у нас общим. Ещё мы любили исследовать заброшки и закрытые объекты. А таких, сам понимаешь, в военное время — тьма. Сгорбившаяся спина подсобирается, напрягается. Он будто даже поворачивает голову, чтобы ухо слышало всё лучше. Каждое слово. Каждый вдох. Вдруг упустит что-то важное. — И в один день мы оказались не в том месте, не в то время. Иначе не скажешь. Тэхён долго думал над тем, кто же во всем виноват? Он, что потащил её туда? Она, что не послушалась и всё равно пошла, когда он решил отступать? Он, в том что сам вступился? Она — в том, что никого не позвала на помощь? Водоворот мыслей тащит ко дну. Ко дну на съедение рыбам, что обитают в глубоких водах. Они зубастые. Они страшные. Они жуткие. Они где-то в глубине грудной клетки, в глубине больных бронхов. Во рту сухо. И вкус металла. А в теле снова жар, будто всё сейчас повторится. Он никогда и никому не рассказывал эту историю вслух, кроме того раза в лесу, под весенними звездами. Самую трагичную, самую поворотную. Самую уродливую. Но таких красок, как тогда на лесной опушке больше не будет. На них Тэхёна не хватит. Внутренние рыбы сожрут живьем. И костей не оставят. — Что за место? — Склад. — Слова вянут на языке. Язык уже обкусали страшные глубинные обитатели. — С виду ничем не примечательный склад. Оказалось, военный. И не пустой. Изогнутый хребет собеседника подкручивается: позвонок за позвонком вытягивается. И правильно: сейчас будет завязка. — Нас встретили изрядно подвыпившие солдаты, черт знает, чьи. Враги-шпионы или наши. Неясно. Но говорили с акцентом. Под подвыпившими я имею в виду бухие вусмерть. Их было четверо. Один склад. Четверо солдат. Двое детей. Вот тебе ещё одно уравнение. Задачка на логику. Как его решить: вы в замкнутым пространстве с четырьмя взрослыми мужчинами. Как спасти двоих человек, обладая меньше физической силой и смекалкой? Пути отступления отрезали быстро. — Мы были для них — всё равно, что мышки, попавшие в лапы кошки. Знаешь, зверушки, с которыми весело можно было поиграть. Я тогда это сразу просек. Толкнул её за спину, чтобы не увидели, что со мной девчонка, но они увидели. Черт знает, что было в их головах. Естественно, мы оба напугались. Обосрались от страха, если точнее. Я умолял их отпустить её. Соврал с три короба, что это моя младшая сестренка, что нам пора домой… нес что угодно, лишь бы они повелись. Лишь бы капля человечности отыскалась в их глазах. Капля отыскалась. Хару спаслась. На меня второй такой капли не нашлось, как ты понял. Уравнение про четырех солдат решилось дипломатией и мольбами. Но спасся только один. Такое себе решение. Не такой уж Тэхён хороший логик и математик. Он больше по гуманитарным. — И что было потом? — Собеседник прочищает горло. У него тоже где-то сдавило внутри гортань. Всё-таки, история не из легких. Тэхён колеблется: на самом деле и не хочет рассказывать. Не хочет, чтобы его жалели. Это он и сам может. Вот и кульминация. Приготовьтесь к полному погружению. Вдох и на дно. К рыбам. — Назвали крысенышем. Разложили на старом столе. Связали. Отловили настоящего крысенка, его сунули под ведро и мне на живот. И ещё был кипятильник. Догадаться несложно, что происходит с крысой в таких условиях. Они ищут выход. Крысенок пытался проделать в моем желудке дыру. И неплохо так постарался. Содрал кожу. И вдоволь наслушавшись моих воплей, они сжалились. Как мне казалось. Сняли ведро, убрали мерзкую крысу. Но мне только казалось, что это всё. Самое сочное Тэхён, конечно, тогда в лесу не озвучил. Пожалел нежные ушки Кан Хару. Не хотел, чтобы она перестала видеть в нем мужское. Не хотел казаться настолько униженным. — Что они сделали? — Голос собеседника тоже окрашивается металлом. О, нет, Чонгук, только давай без этого. Нахрен твое сочувствие. Оставь его для своей ненаглядной подружки. — Один из них сказал, что я симпатичный. Почти как девчонка симпатичный. И что вполне сгожусь за неё. — Из недр поднимается приступ тошноты. Хочется вытошнить, выблевать вместе с морской водой, с жуткими рыбами, с крысиными тоннелями в пищеводе. — Другой спустил штаны. Им было плевать, что вообще-то, я — парень. И что ещё совсем ребенок. — Достаточно. Сильный и непоколебимый Чон Чонгук сдался. Не по силу такое слушать. Тэхён бы и сам давно сблевал, будь он слушателем. Но это всего-навсего не в то время, не в том месте. Только и всего. — Расслабься, они только игрались. Пытались меня напугать. И у них получилось. Я это только сейчас понимаю. Но тогда… секунды тянулись как часы. Я ждал помощи, а её всё не было. А знаешь, что сделала наша общая подружка? Побежала домой, к мамочке. Есть имбирное печенье и спать. Будто меня не было на том складе. Будто меня вообще никогда не было в её жизни. Будто так и должно быть. — Почему ты уверен, что она никому не пыталась сказать? Собеседник — явный дурак, настоящий кретин, раз задаёт такие идиотские вопросы! Никто не пришел потому что никто и не знал, что он там — на складе, и что возможно, его прямо сейчас насилуют или даже убивают, садят крысу под ведро и прижигают кипятильником. Д-у-р-а-к! — Ты хотя бы видел её мать? Она до сих пор думает, что их отец на фронте и ждет письма. Забывает выключить плиту, и сколько у неё детей. Вдруг, Хару просто не достучалась до единственного взрослого, который мог хоть что-то сделать? Аргументы бьют навылет. Пулями. Больно. — Сначала я думал, что с ней всё нормально, но моментами она слишком странная. А позже Хару рассказала про тяжелую депрессию и посттравматический синдром. Про таблетки и психиатров. Про то, что в детстве грела смеси для младшей сестры и меняла ей подгузники. А ей всего было девять или десять. Десять, мать твою. То, что с тобой произошло — ужасно. И не имеет никаких оправданий! Но этой женщине не было дела до своих собственных детей, не говоря уже о каком-то мальчишке на складе, уж извини. Вот как. Пули дырявят в нутре решето. Тёмные и холодные воды льются наружу вместе с рыбами. Сеанс самобичевания и саможалости на сегодня прерван. Один недалекий тип делает пробоины в его личном аквариуме. Отчитывает. — Она могла сказать кому-нибудь другому. — И думаешь, кто-нибудь отозвался бы? Людям было страшно нос из дома показать. Не говоря уже о том, чтобы ринуться на склад, к каким-то вооруженным солдатам. Гнетущая тишина. Тэхён не хотел сочувствия? Его и не будет. Собеседник безжалостен. Лучше бы на Тэхёна обрушился потолок. — Знаешь, что я думаю? — Не знаю. И не хочу знать. — А я скажу. Собеседник — упертый баран. Как Хару его терпела? — Ты трус. Так долго винил в этом Хару, но по сути сам оказался трусом. Если бы на твоем месте был я, я бы каждый день благодарил бога, что ей не пришлось проходить через то, через что прошел я. Пусть лучше я, чем она. А ведь тогда Тэхён тоже так думал. Мол, как это всё благодарно. А потом было холодное железо у живота, и горячая чужая плоть у тех мест, которых никто раньше не касался. Всё благородство вмиг улетучилось. — Или было бы лучше, если бы на том столе была двенадцатилетняя девочка, а ты смотрел? Ты бы ненавидел себя до конца своих дней. Но на том столе оказался ты, и ты выбрал ненавидеть её! Ты гребанный трус, Ким Тэхён. Тэхён ожидал, что-угодно, но только не то, что его назовут трусом. Внутри пусто как вакууме и холодно как в космосе. Ни воды, ни рыб, ничего. — Ты настолько её ненавидел за собственную трусость. Презирал за то, что это был ты, а не она. И вымещал на ней эту обиду. — Собеседник наконец повернулся лицом. Видно хреново, но всё же видно, что оно наполовину опухшее и покрыто ссадинами, — Ты ей в кошмарах снишься, знаешь? Даже когда всё хорошо, она вздрагивает от любого шороха! А когда идем где-то, оглядывается. Во сне бормочет и вымаливает у тебя прощения. Я-то голову ломал, за что? Оказывается, за то, что на её месте был ты. Очень по-мужски. — О каком мужестве идет речь? Мне было тринадцать! — Ему бы закричать, но в легких как-то першит и немеет, сейчас поднимается к горлу, сейчас будет приступ. Никакого крика. — И ей тоже! Она была напугана и совсем не знала, что нужно делать. Откуда ей было знать?! — У собеседника глаза дикие и оскал звериный. Собеседник сейчас — адвокат дьявола. — Единственные, кто виноваты во всем этом дерьме — это те ублюдки! Но им ты отомстить не мог, поэтому выбрал другую цель. Легкую и доступную для нападок добычу! Чонгук — не психотерапевт, не мозгоправ. Но без особых усилий и варварски мозг Тэхёга всё-таки перевернул. — А ты, я смотрю, в психотерапевты заделался? Легко рассуждать, когда ты через это дерьмо не проходил. — Психотерапевт бы тебе не помешал. — Строго и железно. Скрипит будто металлическими листами. И замолкает. От обиды и негодования хочется его придушить. Хочется влить формальдегид в глотку. Хочется лупить, пока не очухается. Хочется! Но Тэхен лишь смотрит в потолок и мечтает, чтобы тот треснул и придавил его обломками. Тэхена только что жестоко обвинили в том, в чем он не виноват — в собственной боли. — Что за шум? Пришли в себя, красавчики? — В проеме дверей Щин. Пришел на звуки. Не спит. Не спал. Он, конечно, не в курсе, почему пациенты обратились в озлобленных волков, и навряд ли поможет с этой ликантропией. Пациенты хотят перегрызть друг другу глотки, ведь они так и не поняли друг друга.

***

К десятому снегопаду гематомы спадают, но шов от скальпельного разреза под бровью ещё свежий. Щин сделал это вынуждено, иначе ходить Тэхёну с опухшим пирогом вместо лица. Но всё это ерунда. Даже трещины в ребрах заживают. Всё заживает. Но в ту злосчастную ночь в лазарете его будто полосовали скальпелем изнутри. Гребаный сержант Чон залез в нутро с этим скальпелем в руке и вычистил всё подчистую. Все страшные истории и рыб, отвечающих за самоедство. Внутри с тех пор… пусто. Снежно. Стерильно. Как на улице. Тэхён чувствует себя выпотрошенным, но всё ещё, почему-то, живым. Казарма опустела: часть новобранцев получила отпуск. Тэхён, вообще-то, тоже получил, но ехать ему некуда: в Чхондоне не ждут. Мина не ждут там тоже, но он поехал с Хосоком. Тот вроде как получил снисходительное письмо от родных, что хотят его видят в Рождество в семейном кругу. Естественно, без Мина, но про него они и не узнают. Вариантов немного: или в поезд и в далекий округ, в мужскую тюрьму общего режима, куда перевели Джина, повидаться, или в Сеул, куда он сам просил наведаться. Хёна-недоотца не хватало, логично будет выполнить его просьбу, а потом увидеться с ним и всё рассказать. Да и к тому же, Тэхён никогда не видел Сеул. Говорят, там война совсем не чувствуется. Говорят, там всё по-другому. Вся страна стремится стечься туда. Форму на гражданское сменить не удается: её просто нет. С собой только летнее, легкое, но никаких зимних курток. В Сеул он едет в зеленом бушлате. И шапке со значком. Покидает полупустую казарму таким же пустым. Поезд уносит в оживленный мегаполис. Тут дома такие высокие, что сложно эту верхотуру уложить в голове. Всё светится, горит неоном, деревья украшены гирляндами, счастливые люди суют от фургончика со стритфудом до другого. Скупают подарки в магазинах, витрины могут предложить настоящие сокровища на любой вкус. Все улыбаются. Все счастливые. Будто… войны нет. Будто смерти нет. Будто… Ей бы тут понравилось. И еда в уличных забегаловках. И шоппинг. И счастливые люди и смеющиеся дети. Тут нет тишины. Нет тоски. Нет тихой недвижимой печали, которой был окутан Чхондон. Ей бы тут понравилось. Внезапная мысль, которая ударяет невралгией под ребрами. И за эту мысль Тэхён на себя злится. Был бы волком — укусил бы себя. О ней нельзя думать. Запрещено. Эти мысли ограждены и завещаны знаком «СТОП». Но та ночь будто всё перевернула вверх-дном. Скальпелем из легких выскребли обиды, боль, жалость. Тэхён цеплялся за них, не хотел отдавать, кричал, брыкался, скалился, но… слова сержанта били, выбивали их, пробивали насквозь. «Ты не смог отомстить им, и поэтому выбрал её. А она разве этого заслуживает?». «Она бормочет во сне и вымаливает прощение». «Вздрагивает и оглядывается». «Она тоже была напугана». Выходит в том, что Тэхён стал чудовищем на цепи, виноват он сам? В том, что себя жалел, в том, что винил её, в том, что не прощал? Сам… во… всем. Сам. Он бы пал на колени и вымаливал прощение за эти несколько лет, но разве может он? Имеет право? Как такое простить? Как простить дружбу, ставшую враждой? Как простить то, что тебя пинают, как ненужную псину, а ты преданно идешь к своему хозяину снова и снова? Разве такое прощают? Тэхёну это прощение не светит. Ни в одной из вселенных. Ни в одной из тысяч параллельных миров. Ни-ко-гда. Внезапный холод воды в глазах. Соленый привкус у корн-дога в сладком соусе. И неоновый Сеул размазывается уродливыми огнями. И всё такое ненастоящее. Ненатуральное. Ей бы тут понравилось. Если бы она не была Кан Хару, а он не был Ким Тэхёном. Если бы они были вон той милой парочкой в красивых пальто и с пакетами, а в них, наверняка, подарки, сладости, шампанское. Реальность омерзительна. В ней он наломал слишком много дров. В ней глянцевые карточки с обнаженным телом, фарфоровой кожей, с кружево белья разлетались по грязному полу казармы. В ней десятки глаз видели её такой: уязвимой и открытый. В этой омерзительной реальности он её подвел. В этой реальность ноги несут его широким многолюдным улицам, в направлении, которое он ещё не знает. Но невыносимо становится настолько, что хочется скорее прийти. Вверх по лестнице не самой новой многоэтажки. Всего лишь третий этаж. Всего лишь дверь в маленькую тесную квартиру. Звонок. Хочется хоть что-нибудь сделать, хоть как-нибудь начать обелять свое имя и чёрную душу. Какой отбеливатель подойдет? Какой самой мощный? Большие глаза трепещут тревогой. Блондинистые волосы. —Тэхён? — Нижняя губа трясется, и кажется, будто она напугана. Его, что, вообще все боятся? На него всегда смотрели с таким презрением и испугом? — Здравствуй, Ынрен.