последняя весна нашей юности

год спустя

Ветер, ворвавшийся в открытое окно скользит по пяткам, бедру, волосам и, наконец, щеке. Как прикосновение, только призрачное. Весеннее, майское, мягкое. Ветер приносит ураган воспоминаний. Так всегда в мае: на подкорке сознания оживают грозы и ливни, лесные опушки, персиковые пироги, экзамены, белое платье на вручении дипломов. Но грозы больше не гремят, ливни не льют, лесные опушки пустуют, персиковый пирог мама больше не испечет, белое платье в дырах, экзамены давно сданы без надобности. Май, когда было семнадцать, давно прошел. Это третья весна без него в Чхондоне. А он все еще касается запахом свежей листвы, теплым ветром, ручьями. Память жива. А значит, и он жив? Хару выскальзывает из кровати, будто боится спугнуть незванного, но любимого призрака. Погода лучше не придумаешь для выходного: утреннее солнце ласкает все, до чего может дотянутся. За окном шумят деревья заднего двора. Тихо, но все вокруг будто говорит. Разговаривает. Не его голосом, но как может. Не прошло и дня, когда бы Хару не чувствовала незримое присутствие Чонгука. Кто-то скажет, что она рехнулась и видит то, что хочет видеть, пускай. Она справлялась с потерей как могла. Слышала его в листве, чувствовала в ветре, видела его улыбку в солнце. Берегла коробку с хлебными крошками — всем, что их связывало. Это были письма, мелкие фенечки, которые он сам обвязывал вокруг ее запястья. Чонгук обожал одно аниме. «Твоё имя». И часто цитировал одну фразу оттуда: «Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на Время, Место и Обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвется». Конечно, они с Чонгуком больше никогда не встретятся. Чонгук умер, а нить, соединяющая их все равно осталась. Просто теперь тянулась куда-то в неизвестность. Хару так чувствовала. Невидимые красные нити тянутся даже после смерти. Ещё в коробке были снимки, письма, на которых он улыбался, жетон. Жетон. Единственное, что привез с собой в тот злополучный день Чимин. И единственное, что от Чонгука осталось. «Его не нашли… по крайней мере не опознали. Всех захоронили в братской могиле» — с горечью и слезами пояснял Чимин, запивая короткий рассказ крепким виски в тот день на кухне. Никогда еще Хару не видела Чимина таким разбитым и пьяным. Никогда сама такой не была, как в тот день. В тот день, почти такой же, теплый и весенний, хотелось, чтобы весь мир сгорел. И желательно сгореть вместе с ним. Ведь это было бы не так больно, как осознавать и каждой клеточкой ощущать потерю. Пустоту на том конце красной нити. Как жить в этом мире без него? Хару в тот злополучный день не проронила ни слова. И днем после этого. И днем после того дня. Но рядом был Чимин. К тому же, на ней маленькая Саюри. Жизнь не стояла на месте и не ждала. Как и после ухода мамы, она мчалась. И Хару не могла себе позволить замереть вместе с Чонгуком, который навечно останется на цифре девятнадцать. Столько лет ему было. Жить надо было. Хотелось этого или нет. Хотя жизнь с тех пор мало походила на жизнь. Солнце казалось блеклым, еда безвкусной, дни бессмысленными. В такие моменты Хару снова и снова перечитывала письма. Чонгук писал немного, но те короткие строчки впитались в душу и выучились наизусть. «Наконец, пришла весна. Я думаю о тебе, когда она приходит, ведь ты — она и есть. И о нашей встрече. Я уже говорил, что я запал на тебя тогда же?» «Когда думаю о тебе, забываю, что сейчас война, а я на ней. Будто я снова в Чхондоне, а там все зеленое и льют дожди». «Помнишь, ты раздавала мне подзатыльники за глупые шутки? Я думал, что ты будешь самой суровой женой! Не мог тебя развидеть в фартуке и готовящей кимчи через двадцать лет. И ворчащей на меня. Я все еще вижу тебя такой через двадцать лет. Женой, то есть». Было в его письмах и тревожное, хотя такие темы он старался обходить стороной. Знал, что сердце Хару и так обливается кровью. «Прости, что редко пишу. На Чеджу ужасная логистика, письма забирают раз в месяц! Почти каждый день учения и уже было несколько настоящих боев. Они больше походили на стычки, не переживай. За мной приглядывает Чимин, а я приглядываю за ним. Японцы наступают с моря и прорывают флот. Но мы успешно отбрасываем их с суши обратно в море. Я в порядке». Хару было даже страшно представить, через какой ад проходил ее мальчик. Ее мальчик, отказавшийся застрелить оленя, должен был держать ружье и направлять дуло на людей. Немыслимо. Ее мальчик с самым мягким, почти птичьим сердцем. Но ее мальчик стал капралом, а потом и капитаном отделения. Ее мальчик зарабатывал ордена и медали за отвагу в столь юном возрасте. Ее мальчик… стал мужчиной. Хару заглядывает под кровать и достает эту коробку. Перебирает письма, вспоминая содержание каждого. Смотрит на ордена и медали, которые Чимин тоже привез. И на бумажных журавлей — тех немногих, что остались из общей кучи бумаги, которую Хару сорвала с потолка в тот же день, когда узнала те роковые новости. Смотреть на них было невозможно. Невыносимо. Она и представить не может, что бы было, если бы рядом не оказался Чимин. Что если бы он не будил ее каждое утро, не помогал умываться и одеваться, не кормил (иногда почти силой), не заставлял гулять и играть с Саюри. Не провожал на работу до автобусной остановки, не встречал и не складывал бы с собой обед, который она всегда привозила обратно, за что приходилось выслушивать бурчания. Чимин поднял ее на ноги всего за месяц. Именно Нп столько ему предоставили отпуск. А потом он уехал, и подниматься на ноги пришлось самой: вставать, умываться, ходить на работу, есть и разговаривать. Когда Чонгук погиб, Хару будто лишилась способностей к таким самым простым действиям. Ее будто отключили от аппарата жизнедеятельности и она откатилась на уровень трехлетнего ребенка: ничего не могла сделать сама. Только то, что и полагается трехлетним детям: плакать. Но Чимин был терпелив и хорошо постарался. Собрал и склеил, насколько это было возможно. Но ясно было обоим: к той прежней жизни Хару никогда не сможет вернуться. Никогда. Ее разорвало в клочья невидимой бомбой. Как и Чонгука. Только его настоящей, а ее — невидимой. Тело цело, а душа изувечена. Непоправимо. Но Чимин говорил «придет весна, и зацветешь. Потом придет другая и зацветешь еще больше. Как лес после пожара». Хотелось верить, что этой весной появятся хоть какие-нибудь ростки на душевных ранах, и те хоть немного затянутся. Хоть немного. Заглядывать в коробку — ее утренний ритуал. Будто поговорить с ним. С Чонгуком. Ну или хотя бы поздороваться, посмотреть друг на друга, ощутить. Хару бережно хранила память о нем. И не отпускала. Ни на день. Ритуалом было и взять в руки винтовку и пойти пострелять. Это тоже напоминало о нем и об их импровизированном тире. О том, как он ее учил стрелять. И об олене, которого они встретили и отпустили. Так она и делает сейчас: одевается и берет винтовку, идет на задний двор, где на ограде уже стоят консервные банки. Саюри в школе, соседей нет, чтобы уходить в лес и стрелять там. Все королевство за полем ржи в ее распоряжении, ведь она — его единственная правительница. Пружина взводится, пуля вставлена, винтовка закрывается щелчком, приклад у плеча, левый глаз прикрыт. Хару снимает ружье с предохранителя и стреляет. Банки сбиты. Но это дело плевое. Над головой кружит косяк куропаток — добыча поинтересней банок. Девушка проделывает ту же процедуру и целится в небо. Выстрел, в цель, птица убита и камнем летит вниз. Взвод, выстрел, в цель. Еще одна. И за ней ещё одна. Бессмысленные смерти. — И когда ты так здоровски выучилась стрелять? — От голоса за спиной Хару делает еще один выстрел, но ружье на предохранителе, и выстрела не происходит. — А вы не думали, что опасно подкрадываться к человеку с ружьем со спины? — Хочется не просто отчитать полковника, а наорать на него. Руки трясутся от прилива адреналина. — А ты не думала пойти в армию? С таким-то навыком стрельбы? Полковник часто шутит. Этот раз — не исключение. Но шутки у него редко бывают смешные. — Не смешно. — А я и не шучу. — Его лицо, испещренное морщинами, спокойно и вполне серьезно. В руках пакет с продуктами. Он часто привозил им еду. Долг перед матерью или Чонгуком… Полковник заботился о девочках, как о своих дочерях, про которых вспоминал три раза в год. Но после гибели Чонгука приезжал чаще. — В каком это смысле? — Давай-ка пройдем в дом и поговорим. По его виду понятно, что разговор ждет не из легких. В доме полковник ставит пакет на стол и сам распаковывает: там всякая всячина и всё необходимое. Не отказывается от чая. Хару не завтракает, пьет только чай. Весь год она питается как попало, как-то не до этого. — Ты тут совсем потухла. — Полковник глядит на неё через весь стол ешё ясными глазами, хотя годы берут свое. Но глаза, в отличии от лица, молодые. — Как погасший светлячок. Он тормошит воспоминания о том, как они с Чонгуком ловили светлячков в банку, чтобы показать Саюри. И чай уже не так хочется пить. — Люди умирают. Это война. И это неизбежно, Хару. Я тоже всё ещё скорблю по твоей маме. — Молодые глаза вмиг становятся грустными. — Каждый кого-то, да потерял. Но жизнь продолжается. — Знаю. — А голос какой-то совсем сухой. Как жухлая трава по осени. — Нужно… жить. Нужно есть, что-то делать, работать. — Знаю. Ем, работаю. Живу. — Обманывать Хару так и не научилась. Разве это жизнь? Да и полковника не проведешь. — Ты не живешь. Ты существуешь. Это он в точку. Кан Хару существует. И оживает лишь во снах, когда видит его. Когда открывает коробку с воспоминаниями. Когда думает о нем. Больно. Но так она хоть что-то чувствует. — И что предлагаете делать? Вы это серьезно сказали про армию? — Ты прозябаешь в этом городке. Сверстницы наверняка разъехались и поступили учиться. Строят свою жизнь. Ты не думала об этом же? — Полковник говорит так мягко, как только возможно. Хару не нужно было учиться. Ей хватало Чхондона. А потом должен был вернуться Чонгук, и они поселились бы в одном из домов на их отшибе. Он бы устроился в школу учителем рисования или музыки. Музыкальный класс бы снова работал и не был бы закрыт. Они бы обвенчались в местной часовне. А потом у них бы родился замечательный малыш — копия отец, и Хару растила бы его вместе с Чонгуком. Вот как всё должно было быть. Но уже не будет. — Мне и в Чхондоне хорошо. — Не хорошо, Хару. Может, лучше будет сменить обстановку? Уехать в город побольше? — Побольше только Пусан. Но Пусан… — Хару прекрасно помнит, что город вымер и утыкан бомбами. — Я говорю про Сеул. — Вот ещё. — Хару думает о том, насколько это сумасшедше далеко. — Нам с Саюри вполне комфортно и тут. — Подумай о Саюри. Ладно, если ты хочешь тут торчать, но сестренка однажды вырастит и может захотеть уехать… кроме того, учитывая что сейчас обстановка неспокойная… самым безопасным местом является Сеул. Люди со всей страны стараются туда подтянуться. А мне за вас тревожно. Знать, что вы в этом маленьком городке без всякой защиты. Пусан и море рядом. Японцы дышат нам в затылок. Полковник никогда бы не смог стать отцом, которого Хару потеряла. Но он оберегал их как своих. И даже Саюри его иногда случайно называла папой. — Будет спокойнее, если я буду знать, что вы в безопасном городе. — Пусан тоже считался безопасным. — Верное подмечание. —. Пусан… дело другое. — Он с тяжелым вздохом опускает глаза. — Хару, причин уехать у тебя много. Я не буду перечислять все. Но главная — это будущее. Не беспокоишься о своем, побеспокойся хотя бы о будущем сестры. — И что с будущим не так? — Военных сил не хватает. Скоро в обязательном порядке в армию будут призываться не только юноши и мужчины, но и девушки. Из таких городков, как этот, в первую очередь. Вот так новости. Возраст призыва и так был снижен до семнадцати лет. А теперь ещё и девушки… — Саюри ещё слишком мала, чтобы о таком беспокоиться. Ей всего восемь. — Никто не знает, как долго эта проклятая война будет длиться. Мы держим оборону уже почти десяток лет. По предварительным прогнозам сможем и ещё десяток протянуть. Загнали в тупик. Привели кучу доводов. Обороняться больше нечем. — И что вы предлагаете? — Переезжай в Сеул. Поступай в военное училище для девушек, а Саюри определим в школу-интернат при нем же. Не волнуйся, ты всё ещё будешь её опекуном. — Вы предлагаете… пойти на войну добровольно? После училища лишь один путь — туда. Зачем мне это делать? — Так ты обеспечишь сестре неприкасаемость, бесплатную учебу в любом вузе страны, получишь квартиру в самом Сеуле. В этом есть масса преимуществ, Хару. — Пять минут назад вы говорили про безопасность, а сейчас предлагаете мне отправиться на войну. Вы противоречите сами себе, полковник. — Хару не закипает. Она давно потеряла такую способность. Даже остывший чай в чашке горячее, чем она. — Я не отправляю тебя на войну, Хару. Я видел твои глаза во дворе, когда у тебя была винтовка у плеча. И в отличии от этих, которыми ты смотришь на меня сейчас, те были живыми. Может, это тебя и пугает, но оно того стоит. Ты и сама этого хочешь. — Так вы промываете мозги молодым парням? — Хару не злится, нет. Она лишь вспомнила Чонгука и ту самоотверженность, с которой он порывался в армию. — Ему то же самое говорили его родители? — Его подвиг был не напрасным. — Полковнику не нравится то русло, в которое зашел разговор. Чашка с чаем чуть резче ударяет стол. — Смерть. Вы хотели сказать. — Чонгук точно знал, за что он сражался. Каждый день он оберегал ваш покой. — Что ж, теперь он делает это с неба, да? — Решать тебе. Полковник встает из-за стола, даже не допив чай. Хару знает, что он не из простых людей: вспыльчивый. Но это быстро пройдет. Не пройдет и недели, как он снова заявится с пакетом продуктов, как ни в чем ни бывало. А в дверях кухни он тормозит и добавляет, — — Тебе бы стоило у него поучиться. Он всегда думал о других. Может, и ты подумаешь? Но ещё я прошу тебя подумать и о себе. Нравоучительный вопрос виснет в воздухе и оставляет в голове у Хару тысячу опилок. Что бы сейчас сделал ты? А что бы сказал? Наверное, «Не груби старшим, Хару!» «Спокойнее, ураган». «Полковник не плохой, он лишь предлагает тебе варианты». «Подумай». Она смотрит в потолок, пытаясь разглядеть в нем небо. Будто Чонгук оттуда смотрит и что-нибудь скажет. Но «небо» молчит. В доме тихо. *** Два года спустя. Улицы поливает июльский дождь. Сезон дождей в разгаре. В Сеуле он по расписанию, а вот в Чхондоне всегда торопился и приходил грозами в мае. Хару уже привыкла: на этот сезон у неё всегда припасены резиновые сапоги и дождевики. Небо сегодня плачет не без повода. Повод есть, и к сожалению, не самый радостный. Но об этом позже. Сейчас бы Хару перейти сквозь стену дождя через улицу. Людей сегодня особенно много, машин тоже, а в руке рука Саюри. Поэтому перейти улицу под проливным дождем в таких условиях — дело не из простых. Девочки ловко лавируют мимо пешеходов и сворачивают к запрятанной среди других заведений закусочной. Это любимая закусочная Чимина, и по его словам, здесь очень понравилось Чонгуку, когда они были в увольнении в Сеуле. А от того, это место так дорого сердцу Хару. Скорбь по Чонгуку не прошла и никуда не делась. Лишь капельку сделалась тише, но не менее болезненной. И есть возможность хоть как-то почтить его память, пусть даже визитом в закусочную, где он был лишь однажды, то она это сделает. Это, кстати, тот самый повод. Двадцать третий день рождения Чонгука. Вообще-то, он был в мае, но, что у Чимина, что у Хару не было возможности вырваться из своей рутины и обязательств и помянуть отметить по-человечески. Поэтому отложили до лучших времен. Если, разгар сезона дождей, конечно, можно считать таковыми. С Хару и Саюри сходит волна воды, когда они оказываются на пороге полумрачной забегаловки в традиционном стиле. Тут витают ароматы еды и специй, тут спокойно и совсем немного гостей. Навстречу выходит хозяйка, охая и ахая от того, как промокли девочки. Торопливо проводит их вглубь зала, где за одним из столиком ждет Чимин. От рыжины не осталось и следа: волосы черные, лицо возмужавшее и слегка осунувшееся, но все еще не лишенное миловидности. Бледное. Совсем не загорелое, как когда-то в юности. Теперь Чимин днями напролет проводит в учебе. Он в форме, что странно: он всегда предпочитает гражданскую одежду, когда выдается возможность выйти из мед.академии. Хару сначала вообще не понимала, зачем ему там форма, но все стало на свои места, когда оказалось, что академия военная. Сейчас все университеты переделываются в военные, ведь так проще вербовать молодежь и делать её военнообязанной. Туда Чимин попал с подачи полковника и вот уже три года получал медицинское хирургическое образование. Свою мечту не забросил, не похоронил амбиции и все же к своему пришел. Хару брала гордость, и Чонгук гордился бы им тоже! Чимин просиял при виде своих девчонок. Кинулся обнимать. С Саюри они и вовсе давным-давно не виделись. Хару могла забирать ее из интерната пару раз в месяц на выходной день. Сначала обеим было тяжело привыкнуть к таким распорядкам, но Саюри всегда была сытой, одетой, обутой, под присмотром, и ходила в хорошую школу. Ее благополучие было для Хару важнее всего, поэтому разлуку можно было перетерпеть. — Ты чего в форме? — Позже расскажу. — Хару как-то не нравится это «позже», она хмурится, но если Чимин пока не хочет рассказывать, то не расскажет. Предчувствие все равно дурное. К тому же, вести разговоры при аджуме, которая уже вовсю расставляет многочисленные закуски на стол, как-то не по-себе. Она подает еще и Соджу с двумя стопками, и Чимин просит третью. Выдерживает осуждающий взгляд женщины, ведь та думает, что третья для ребенка. Но Чимин быстро разъясняет, что они ждут кого-то еще. И вот, на столе три стопки. — Жалко, что собрались так поздно. Совсем не в то время. — Чимин принимается разливать алкоголь. — У меня вовсю шли экзамены. Без шансов ускользнуть. — Хару кусает губы. Порядки в ее академии ничуть не отличаются от армейских. Дисциплина железная. — Думаю, он все равно бы оценил. — Зачем вы наливаете ему соджу, если он все равно не приедет? — Саюри задается логичным вопросом, но это чистая вредность: ей десять, на носу переходной возраст. Это его первые ростки. Она не так хорошо помнит Чонгука, поэтому не разделяет общей трагедии, но прекрасно знает, ради кого это делается. Традиции уже три года. — Можно я попробую одну рюмку…? Мелкая негодница. Жизнь в приюте для детей военных хоть и не имеет лишений, но тамошняя атмосфера и самостоятельность раскрепощает. — Сдурела? Хару старается быть с ней моментами построже. Но в целом разговаривает и относится к ней как ко взрослой. Саюри умна не по годам, иногда Хару думает, что сестра даже умней, чем она, когда ей в свою очередь было десять. Саюри сразу успокаивается от словесной оплеухи и переключается на еду. Чимин и Хару пьют соджу, не чокаясь. Клубничная. Напоминает о беззаботных временах. О поездах, диком беге и фейерверках. О выходках, о весне, когда им было по семнадцать. Воспоминания мелькают вспышкой и тут же гаснут. Так иногда бывает. — Как твои экзамены? Результаты уже есть? Под экзаменами имелась разных видов стрельба: тактическая, оборонная, стендовая, и спортивные нормативы, от которых Хару уже тошнило. Это результаты двух лет обучения в женской военной академии, которые покажут, на что она годится в обозримом будущем. Первые полтора года были похожи на армию в общих ее понятиях, учеба по общим дисциплинам плюс тренировки. А вот последние полгода Хару тренировалась по особой программе снайперской подготовки. В их академии был сформирован целый отряд девушек-снайперов. Руководство считало это блестящей идеей, учитывая девичью мобильность, скорость, легкость. К тому же, у многих нашелся прямо-таки талант к оружию от бога. Хару попала в их число. Одаренных, то есть. — Есть. — А чего молчишь? К чему эта интрига? — Чимин сияет пуще прежнего. Хотя он идею идти в военную академию принял без особого энтузиазма, не понимая, зачем это надо Хару. Но потом и сам прикинул: полковник вечно помогать не сможет, он и так уже почти одной ногой был в отставке, сам же Чимин поступал в мед, и во время учебы Хару с Саюри обеспечивать бы не смог, а им нужно было на что-то жить, работы в Чхондоне не хватало на то, чтобы нормально прокормиться. И препятствовать не стал. Хотя это было против завета Чонгука: беречь Хару. — Максимальный балл. А у тебя? Чимин и сам сдавал экзамены. Он закончил общий курс, и если все хорошо, стал квалифицированным врачом. Впереди еще долгий путь к категории хирурга, но начало уже положено. — И у меня. — Он хитро улыбается, наливая еще соджу. И в этот раз они чокаются. — Еще новости? — Сначала расскажи, на кой черт ты в форме. — Меня определили в часть военным врачом. — Военных обязательств никто не снимал. Особенно учитывая то, что Чимин учился в военной академии. Ведь это бесплатно, учитывая и то, что они получают право распоряжаться тобой, как захотят. — Ты уедешь?! — Саюри вклинивается в разговор. К Чимину она сильно привязалась. Всеми силами пытаясь найти отцовское лицо в других мужчинах и восполнить эту пустоту. — Не далеко. Главный корпус под Сеулом. Час езды от столицы. Хару не рада. Сейчас дела в мире и стране обстоят не лучшим образом: города обстреливают, враг периодически подступает с обеих сторон, прорывая оборону. Не факт, что Чимина не будут бросать по всей стране, заставляя таскать за собой раненых под обстрелами. — А как же интернатура? Хирургия?! — Пока на паузе. Ты ведь знаешь, не мне решать. Я делаю, что велят. Ну, а у тебя что? Глупо было полагать, что Хару, окончив академию, будет искать работу среди гражданских. Это и дураку понятно, что мимо. Чимин лишь надеялся, что это будет какая-нибудь плевая работка в архиве… — После выпускного наш отряд распределят по всей стране: несколько девушек на часть. Может, и вовсе по одной. Пока неясно. — Значит, на передовую? И дураку понятно. У Хару дар от бога к стрельбе и теперь ещё снайперская лицензия. — Значит. Чимин меняется в лице. То похоже, каменеет. А форма и вовсе его делает строгим-строгим. — Откажись. — Не могу. — А как же Саюри? — Это для нее. Когда-то Хару и сама не могла понять той жертвенности, которая мелькала из уст Чонгука порой, а теперь и сама говорит его словами. Вот это ирония. — Умереть? — Обеспечить своей квартирой в Сеуле, дать будущее и охранять покой. Саюри, к счастью, увлечена едой и не вникает в суть беседы. Будь она постарше, тоже бы устроила разнос. — Он бы мне голову оторвал. Что не оградил тебя. «Он». Речь, конечно, о Чонгуке. От одного этого «он» снежные хлопья в желудке. Куча. Вот-вот, и начнется вьюга. Хару заметет воспоминаниями, и быть беде. — Его тут нет. — Напоминает Хару, а во рту вяжет оскомина. Мерзко напоминать себе эту жестокую правду. Чимин даже морщится. — Спорим, он сейчас лупит облака от невозможности оторвать мне голову, а тебя вразумить, и по-идиотски ругается. — Даже спорить не буду, он так и делает. Но я даже злорадствую. Теперь он на моем месте, пусть побесится. Глупо, конечно, верить, что Чонгук где-то там, на облаках, наслаждается себе раем, и забыл о мирских невзгодах…. Но если не верить, не представлять, то с ума сойти можно! Хару просто отказывается признавать тот факт, что Чонгук исчез бесследно. Стал пустотой. Письмами и обуглившимся жетоном. Что от него осталась лишь медаль о бесконечной доблести и геройской славе. Нить тянется, нить всё ещё есть. Чимин сник. Знал, что отговаривать Хару бесполезно. Если эта девчонка что-то решила, от своего не отступит. Загрузился о чем-то своем. — Снова вспоминаешь? — По глазам видно, что вновь ушел в чертоги памяти катать те злые и разрывающие воспоминания. — Да. И виню себя. — Ты ни в чем не виноват. На его месте мог оказаться и ты. — Хару не знала подробностей того, что на самом деле произошло. Да и рассказ Чимина был смутным. Хотя, он скорее не хотел травмировать и без того убитую горем подругу. Когда видишь, что человек страдает, не хочется добавлять ему еще больше мучений. Хотя Хару просто думала, что Чимин считает ее слишком нежной и хрупкой, чтобы выдержать подробности и детали. — Расскажи мне. Я выдержу. — Хару даже хватается за его сжатый на столе кулак. В сотый раз просит. — Клянусь. Виной всему то ли соджу, то ли тяжесть бремени, то ли плачущее за окнами небо, то ли умоляющие глаза напротив, но Чимин сдается. Он и сам слишком долго носил в себе это бремя, даже не посещая психолога, которого ему любезно предложили. Он тогда выбрал отпуск на один месяц, собрал все свои силы в кулак и вытаскивал из ямы Хару, забыв про себя. Ведь он обещал Чонгуку, что её не бросит. Они об этом часто говорили. И обещание Чимин нарушить не смог. — На Чеджу шли ожесточенные бои. От его голоса всё внутри холодеет. — Часть острова захватили. Перед нами поставили задачу любой ценой уничтожить захватчиков и очистить территорию. Тогда всей стране пришлось не сладко. Всех бомбили. Хару обращается вслух. А сердце делает медленный переворот против часовой стрелки. Запускает метель. Внутри бушуют снежные хлопья, от которых так по-нехорошему щекотно. От волнения. Но Хару сама ведь просила. Вот сиди и слушай. — Бой шел за боем. Нам казалось, что это никогда не кончится. Мы были вымотаны. А еще эти осады. Сражались буквально за каждое здание, отвоевывая его по одному. Осады одного такого объекта могли растянуться на несколько дней. Запасы заканчивались быстро: вода и еда… все кончалось с феноменальной скоростью. Спасало подкрепление. Но силы не восстанавливались. А Чонгук все равно рвался в бой. Как сумасшедший шел к цели. Как будто ему нечего было терять… Чимин запивает рассказ новой стопкой. Бутылка допита. Рассказывать тяжело, ведь в горле ком, а в глазах неисчерпаемая вина. Хару притаила дыхание. — Накануне этих сражений нам пришли новости из Чхондона. О взрывах на ткацкой фабрике. У многих ребят там работали матери и сестры. — Хару пока не понимает, к чему будущий военный доктор клонит, но дается ему это откровение с трудом, — В том списке было твое имя. Кан Хару. И Чонгук решил, что тебя не стало. — Что? В голове так шумит от дождя, который тарабанит по окнам? Или от шока? В тот день они поменялись с мамой сменами. Мама вышла вместо неё. — Он думал, что я умерла? — Да. Наверное, поэтому и рвался в бой так самозабвенно. Хотя я уговаривал его не рубить с плеча, все выяснить, а потом уже делать выводы. К тому же, вдруг все это глупая ошибка? Но он не слушал. Хлопья все сыпят и сыпят. Заметают с головой, и Хару вот-вот в них утонет. — А потом мы попали в ловушку. Одно задние было заминировано. Поняли это слишком поздно. Чонгук решил, что ему нечего терять. И наверное, поэтому задумал добровольно подорваться на той мине, чтобы остальной… отряд смог уйти из здания. Я даже слова против сказать не успел, просто увидел по глазам, что он все уже решил… я вообще ничего не успел. Он просто принял весь удар на себя, как капитан отделения. А я стоял как вкопанный, пока меня оттуда не вытащили за шкирку в последний миг. Чимин не выдерживает и ударяется в рыдания, на какие только способен сдержанный мужчина. Роняет голову на стол, на собственные руки. И всхлипывает, притягивая настороженные взгляды немногочисленных гостей. Но сейчас все к таким явлениям относятся спокойно. Даже сочувствуют, когда видят молодых в форме. Аджума молча ставит ещё две бутылки соджу на их стол. Хару не в силах что-либо сказать. Утешить друга. У нее метель. И ее засыпало. С головой. Хотя ведь она клялась, что выдержит. Не выдержала. Внутри что-то надломилось. Он думал, что она умерла. И так глупо умер сам, возможно, уверовав, что где-то на небесах они встретятся. Что же ты наделал, Чон Чонгук?! Какую же глупость ты совершил. Ромео и Джульетта на войне. Какая нелепица. По щекам тоже текут слезы, а потом Саюри дергает за рукав, напоминая про торт, принесенный в пакете. Они достают его и ставят на стол, вставляют свечи, по штуке на каждого члена семьи, которого они только потеряли: родители Хару и Саюри, родители Чимина, Чонгук, госпожа и господин Чон, пес Бам. Восемь свечей на всех, кто был дорог. И успокоив слезы, задувают свечи втроем. За него. Так и проходит вечер, пока все тарелки не опустошены. Хотя, Хару после душераздирающего рассказа есть не хотелось от слова совсем. Хотелось провалиться в сон. Это единственное, что подлечивало и восстанавливало силы все эти годы. Ведь там не было ни мыслей, ни снов. Только тьма и покой. Если после смерти рая нет, и нет мягких облаков и зеленых полян, садов и полноводных рек, а есть только тьма и покой, то Хару такой вариант тоже считала неплохим и достойным, чтобы получить его в конце того ада, который пришлось пережить на земле. В потемках они втроем покидают закусочную. На улице влажно и душно: дождь на некоторое время прекратил лить. Чимина приходится поддержать, он весь румяный и размякший от ударившего соджу. Перебрал. Ему простительно. Хару с Саюри отводят его к автобусной остановке и сажают в автобус до его общежития. На прощание Чимин их обнимает и невнятно просит быть на связи. Хару обещает быть. А потом ей нужно отвести обратно в интернат и Саюри. Тоже на автобусе. Пока ждут, завязывается диалог. — Ты тоже пойдешь на войну, как Чимин? Саюри уже не такая уж и маленькая. Всё она прекрасно понимает. Ведь умна не по годам. Просто не всегда говорит свои мысли вслух. — Да. — Врать и отнекиваться бессмысленно. Говорить такую правду в глаза — не легко. Они и правда с Чонгуком поменялись местами. Теперь Хару сама вынуждена говорить близкому человеку о своем решении уйти, о доблести, о патриотизме, о долге. Но это всё Саюри не интересует. — Вы будете там вместе? — Саюри, кажется, принимает новости стойко. Не плачет, не просит остаться. Она уже привыкла, что все уходят. Война забирает людей, не глядя. — Навряд ли. Нас могут определить в разные части. — Хорошо бы, если бы вы были в одной. Он бы за тобой приглядывал. — А я за ним. — Хару внезапно улыбается. Неплохая у них получилась банда: лис, крыса и крохотный котёнок-Саюри. — Вы бы поженились? Как гром среди ясного неба. Хару от неожиданности вскидывает голову на десятилетнего ребенка, который ещё толком ничего не понимает. И Хару в целом осознает, почему у неё могла возникнуть такая мысль: Чимин практически жил в их доме, они часто гуляли втроем уже в Сеуле, всегда обменивались подарками на Рождество, каждый праздник отмечали вместе, всегда и везде вместе, когда была такая возможность. Маленькая Саюри стремилась в старших разглядеть родителей: маму и папу. — Нет. — Почему? — Сюари ошарашена. Она ещё не знает, что к чему. Что красные нити судьбы не рвутся и не исчезают, даже когда другой человек умирает. И что рыжеволосый мальчик может влюбиться в голубоволосового мальчика. Что люди годами могут носить в себе скорбь и любовь, и несмотря на близкие отношения друг с другом, так и не влюбиться. Так бывает. Но маленький ребенок мыслит более простыми категориями. Ей это всё пока неизвестно. Хотя, однажды Хару, конечно, об этом расскажет. — Мы с Чимином только друзья. И это никогда не изменится. Нить, ведущая к Чонгуку, не порвется. А рыжеволосый мальчик не полюбит девочку. Это просто не в его природе. Как и не в природе Хару любить кого-то кроме Чонгука. Хотя, он бы наверняка хотел, чтобы она зажила нормальной жизнью, встретила кого-то, вышла замуж, завела детей. Пусть даже не с ним. Но Хару не может так просто взять и отказаться от всего, что намечтала именно с ним. С мальчишкой, которому навсегда будет девятнадцать. А ей уже двадцать три. Саюри сникла. — Ты чего? Знаешь, иногда дружба бывает ценнее и дороже того, чтобы быть мужем и женой. Чимин всегда будет нашим с тобой другом. — Обещаешь? — Обещаю. К остановке подходит их автобус, диалог угасает. По пути их снова застает ночной ливень. Он поливает окна стеной, а Хару сонно разглядывает его разводы. Вглядывается во мрак и так отчаянно хочет увидеть его лицо. Улыбающееся. И глаза, говорящие: «Ты всё правильно решила». На горизонте маячила новая жизнь.

***

Саюри возвратилась в интернета. Хару передала её, сонную, прямиком в руки воспитателя, обещая навестить сестру на следующих выходных. Прощаться после свободного дня друг с другом всегда тяжело, но обе уже как-то привыкли. Смирились. До собственного общежития Хару могла пройти пешком. Автобусы не нужны. Тем более, дождь сбавил силу, превратился в морось, и хотя, всё ещё покрывал лицо, одежду, волосы, он освежал. Город утопает в запахах магнолий и гортензий: в июле активно растут цветы. А влага усиливает дурманящий аромат. Хару плетется сквозь него, как в густом тумане, и пытается собрать себя по осколкам. То, что заживало так долго, и то, едва ли зажило, вскрылось новой болью. Два года назад на это разорванное нечто наспех наложили кривые швы, махнув рукой, мол, «до свадьбы заживет». Но свадьбы не будет. И рана не заживет. А после сегодняшнего рассказа, которым поделился Чимин, швы и вовсе грубо содрали, позволил ране вновь закровоточить. Но вместо крови слезы. Хару позволяет себе поплакать, потому что в общежитии этого сделать не получится. Там царит военная дисциплина: слезам и соплям в академии не место. Иначе Хару там делать нечего. Это во многом даже спасало: у неё всегда был занят каждый день, много физической и умственной активности, от усталости она просто валилась с ног, как и все остальные девчонки. Просто падали в кровати до следующего будильника. Все кого-то потеряли и все, как одна, хотели забыться. А теперь, академия почти позади. Что будет дальше? Надо думать про «дальше». Путь выдается слишком коротким, быстрым. На пороге общежития при академии (это одно крыло старого женского университета) её встретила руководительница их академии — командир. Женщина волевая, сухая, всегда собранная. Странно, что в такой поздний час она не спит. — Как прошло? Имеет в виду, день, но чувство такое, будто знает про «день рождения», который на самом деле просто поминки. — Хорошо. — Хару сразу собирается. И хоть она не так пьяна, как был пьян Чимин, всё равно становится как-то совестливо перед командиром Сон. — Хорошо. — Она щурится: знак того, что ей что-то нужно. — Я хотела с тобой переговорить. В моем кабинете. Хару вроде не сделала ничего плохого и ничего не нарушила, а поджилки все равно трясутся. Сон ХаНа славилась своей строгостью и дрессурой. Перед ней. все ходили как по струнке, как мышки. — Идем. Хару кивает, и сохраняя непроницаемое лицо, следует за женщиной. По пути может лишь собирать догадки, но в голове пусто. В её кабинете скромно: все казенное, никаких изысков. Горит настольная лампа. Стол завален делами курсантов академии. Она занимает свое место, кивая на стул для гостя. — О чем вы… хотели поговорить? — Час поздний, спать хочется очень. А ещё соджу, которая до конца не выветрилась… Хару хотела быстро всё обсудить и откланяться. — О твоем назначении. — Что с ним? — Женский снайперский отряд, который мы сформировали в академии — это эксперимент, который мы бы хотели потихоньку внедрять в каждую часть. Сейчас на севере идут ожесточенные сражения с войсками КНДР. Там такие силы нужны, и мы хотели направить туда часть этого отряда. Как ты могла понять, ты была в их числе. Это не хорошо. Север — верная смерть. Север — хоть и недалеко от Сеула, чудовищно опасно. Желудок делает сальто. — Была? — Хару не выключает бдительность. Цепляется за это слово, как за спасительную тростинку. — Пока мне не поступил звонок от полковника Чана. Уж очень он просил, чтобы тебя определили в главный корпус. Главный корпус — по слухам, золотая кормушка, оазис безопасности среди военных баз. Работа там исключительно непыльная: оттуда идут все решения и приказы в остальные части страны, а боевая сила сосредоточена на том, чтобы защищать Сеул. Значит и опасность не велика. Это очень элитно — служить в главном корпусе страны. — И вы согласились? — В голосе невозможно утаить надежду на лучший исход. Хоть в чем-то же Хару должно повезти. Ну, хоть в чем-нибудь. — Согласилась. — Женщина не подает вида и пока не раскрывает подвох, но Хару чует, что он есть. Она такие вещи фибрами души чувствует. — Но я очень не люблю подобные просьбы, сватовство и всё в духе «замолвить словечко». Сон ХаНу славилась не только выдержкой и строгостью, но и ярым чувством справедливости. Если бы эта женщина выбрала политику, а не военное дело, страна получила бы самого справедливого и честного президента. — Именно поэтому ты отправишься в главный корпус в Аняне. А твоя сестра в возрасте двенадцати лет поступит в нашу академию. Со следующего года призывной возраст сократят до четырнадцати, и она сможет присоединиться к рядам армии. Надеюсь, стреляет она так же отменно, как и ты. Хару второй раз за день ударили обухом по голове. Что несет эта женщина? Разве это справедливо?! — Вы не можете. — Впервые она осмелилась так дерзнуть и указывать, что командир может, а что нет. — Дети военных освобождены от воинской обязанности. Таков уговор. — Любой уговор можно изменить. Это будет справедливо. Сама подумай, рядовой Кан, ты обладаешь высококлассными навыками стрельбы и была бы максимально эффективна в горячих точках, а не в главном, где солдаты просиживают штаны. Пусть тогда твоя сестра компенсирует эту утрату боевой единицы. — Это нечестно! — Само поступление сюда был инициировано на основе того, чтобы сделать будущее Саюри светлым, а не угробить его. — Академия обучала тебя два года. Выводила твой навык на высший уровень, ради того чтобы ты отсиживалась? Вот это — нечестно. — К тому времени, как Саюри будет четырнадцать, война вообще может закончиться. Тогда в чем будет толк этого всего? — Молись, чтобы так и было. — Женщина смотрит в упор. Не смотрит — расстреливает глазами! Выносит приговор, отдает призывной в часть. Разговор исчерпал себя, а Хару не знает, куда деться от возмущения! Сон какой рукой сняло. — Я согласна на горячую точку! Только не трогайте сестру. — Уже поздно. Я направила все документы. Тебя будут ждать в Аняне. — Но разве не любой уговор можно изменить? — Хару отчаивается и взывает к собственным словам женщины. Та лишь усмехается этой попытке, а про себя думает, что девочка далеко пойдет. Котелок у неё варит, как надо. — Не в этот раз. Сон ХаНа оказалась палачом в военной форме. Только казнила не Хару, а будущее её сестренки. Девушка вылетела из кабинета, не забыв хлопнуть дверью. Поделом! Душа вылетела из тела. На эмоциях умчалась в комнату, где пыл поутих. Но на глазах всё равно яростные слезы. У неё и так много отняли: сначала отца, потом мать, потом любовь. Сейчас забирают друга. А ещё хотят сестру. Это слишком. Хару не позволит им её тронуть. Решает, что будет пахать на износ. Сделает что-угодно, лишь бы вырваться в зону риска и исполнить воинский долг. Руки потряхивает от адреналина и решимости. В темной уборной она умывается холодной водой, а потом берет ножницы, которыми девочки ровняли друг другу волосы. Колеблется лишь секунду, а потом отрезает свои локоны прямо выше плеч. Ни женственность, ни красота, ни прошлая жизнь ей больше ни к чему. Она идет на войну.

***

Гребанная духота не проходит даже ночью. Влажность бьет рекорды, и даже летняя форма и не исправляет положения. Сон застилает глаза, но спать нельзя. Второй ночной наряд подряд. Сколько Тэхён не спал часов? Сорок восемь? Больше? Дотянуть бы до шести утра и увалиться спать. Дотянуть. Странно, что капитан вообще должен выходить в ночное дежурство. Но один из его подчиненных слег с ангиной, а остальные упахались после дневных учений. Тэхён не понаслышке знает, как это тяжело, поэтому это бремя решил взять на себя, учитывая, что от физ нагрузки он временно освобожден. Он счел это честным. Но уже пожалел об этом опрометчивом решении. К двум уже знатно клонило в сон. Тогда он решает нарушить устав и покинуть КПП. Идет прямиком в архив, ведь всё равно никто не увидит, а камеры никто и не проверяет без необходимости. В архиве горит свет. Ожидаемо. — Хули приперся? — Встречают уже привычно. Хотя сам Юнги за эти годы прилично изменился: краска из волос вымылась, форма теперь солиднее, плечи украшают погоны. Когда не на заданиях, он теперь заправляет архивом, копаясь тут иногда по ночам, не потому что «работы много», как он утверждает, а просто потому что ему тут в кайф торчать одному, курить в одиночестве и думать о чем-то… известном лишь ему одному. — Соскучился. — Тэхён даже не пытается кривляться. Шутки выдает с фирменной холодцой. — Ты не в моем вкусе, дорогуша. — Щас сдохну. Спать хочу жутко. — Усталость у капитана на лицо: под глазами тени, лицо бледное, сутулые плечи. Но Мин не разбежался на сочувствие. Даже сигаретой не делится. Курить Тэхёну запретили. — Пол в твоем распоряжении. — Бросает он, складывая документы. — Или могу прогнать твой сон. Хочешь? — Каким образом? — На, читай. Мин безразлично протягивает бумагу в тонкие пальцы Тэхёна. — И что это? — Переводники. Новобранцы из училищ. — И? Меня это должно взбудоражить? — У Тэхёна ни малейшего желания ни щуриться, ни вчитываться в полумраке, потому что в архиве горит лишь одна настольная лампа. И то, на столе Юнги. — Ага. Ты глазками пробегись. Тэхён не хочет, но делает. Мин сегодня особенно загадочный, значит, что-то стоящее. А когда взгляд достигает невозможных имени и фамилии (невозможных потому что не могут они сочетаться в этом списке!), Тэхён не верит собственным глазам. Гонит сон и перечитывает снова и снова. Кан Хару. Снайпер. Место рождения: Чхондон. Место учебы: женская военная академия Сувон, Сеул. — Это что? — Ты будешь задавать один и тот же вопрос? А я давать один и тот же ответ? А потом мы с тобой превратимся в дятлов, которые талдычат одно и то же. Новобранцы. — Она что здесь делает?! Абсурд. Не может быть. Невозможно. — Числится. Приступает к службе в августе. Я же говорил, тебя это взбодрит. Юнги и бровью не ведет. Ему ровным счетом, всё равно. А вот Тэхён всё ещё думает, что ему все померещилось. Показалось. От недосыпа. Сколько он там не спал? Но давно забытое прошлое, вырванное из груди, зияет перед глазами буквами. Ещё и насмешливо красуется «снайпер». — Черт знает, как её занесло в академию. Но в снайперской лицензии у неё высшие показатели. Странно, что её направили сюда, а не на север. Тэхён всё ещё не может уложить в голове, что девчонка из Чхондона, которая обычно только и плакала, в белых платьях и с ленточками в волосах, может держать ружье, может стрелять, может убивать… Кан Хару. Его Кан Хару — снайпер. Немыслимо. Нереально! Это всё чьи-то шутки. Судьбы или бога. Или матрицы, в которой они живут. — В чьем она будет отделении? — Мир Тэхёна только что перевернулся, а голос этого даже не выдал. Как всегда сухой. — Чжи Чанука. Девушки в их корпусе явление редкое, но существующее. Многих по умолчанию почему-то определяли в его отряд. Чжи Чанук — похотливая и подлая скотина, от которой эти нежные создания частенько ревели. Тэхён не сочувствовал, лишь усмехался: мол, знали, куда идут. Нечего соваться в мужскую работу, если к такому не готовы. Целая рота парней, немудрено, что при виде юбки они подходят с ума. Но Чжи Чанук всегда в чем-то отличался: брал девиц под свое крылышко и там хорошенько их мучил. Немудрено, что и Хару ждет та же дорожка. — Ясно. — Выдавливает Тэхён. Одно «ясно» и уходит, захватив документ с собой. На пост возвращается, и сна ни в одном глазу. Как огурчик бодренький. А внутри взорвалась граната. Так не бывает. Не может быть. Прошлое, от которого он так усердно бежал, его все равно настигло. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвется.