последняя весна нашей юности

взлетают в небо дети птичьих стай. я был когда-то так же беззаботен. моя любовь умеет убивать. твоя — сжигать. а значит, мы в расчете.

джио россо

Шнурки ботинок выскальзывают из пальцев и неприятно их режут. Ладони потные из-за августовской жары. Сразу за сезоном дождей начался сезон пекла. Летняя форма академии хоть и называется «летней», в ней всё равно жарко: плотные брюки, рубашка с коротким рукавом, облегченные берцы и берет. Хару смотрит в зеркало в последний раз. И найдя там выпускницу женской военной академии, закидывает рюкзак на плечо и покидает комнату, в которую больше никогда не вернется. Птенец вылетает из двухлетнего гнезда и становится птицей. Внутри каша из чувств, волнений и тревог. Так всегда, когда едешь на новое место. Так было, когда взволнованная мама грузила их вещи в грузовик, и схватив детей, пустилась прочь из Тэгу. Так было, когда Хару пошла в новую школу. Так было, когда она с Саюри уезжала на машине полковника из Чхондона в Сеул. Страх — неотъемлемая часть переезда. Ей приходится себе об этом напомнить, и сердце уже не так бешено бьется. На выходе она пересекается взглядами с командиром, но даже не прощается с этой беспощадной бестией. Бестиям место в их логовах и желательно в одиночестве. С того самого разговора в её кабинете у них… холодная война. Командир затаила злобу, будто не идти в горячие точки сражений — собственная прихоть Хару. А она даже собственного мнения не смогла высказать, будто его не имела. Полковник все решил за нее. А Хару теперь расхлебывай. Волей судьбы, или скорее чхондонского Полковника, её все же отправляют в Анян — городок под Сеулом, в котором раскинулась центральная войсковая часть. Снайпер там едва ли будет нужен. Придется просто существовать под статусом боевой единицы и делать вид, что ты хоть чем-то полезна. Снайперская лицензия в этом случае просто запылится… Зато Чимин выдохнул, когда узнал. Он же и попросился у Полковника его определить туда же. Чтобы вместе. Чтобы приглядывать. Хотя, волноваться и так было не о чем. По крайней мере, Хару в это верила. Остальные девочки уже собрались в центральном дворе. Зеленое море раскинулось у автобусов, которые доставят их в разные части. Хару далеко не единственная, кому тоже «повезло» попасть в центр сосредоточения военных сил: с ней и парой других малознакомых Хару будет ещё одна девушка — Суна — дочка высокопоставленных и погибших солдат. Место в центре — своего рода сиротская выплата. Хотя она даже ниже и более хрупкая, чем Хару. Едва ли годится к армии. Снайперская винтовка была слишком большой для её рук, но лежала в них уверенно и никогда не мазала. Суна в целом девочка скромная, она сразу понравилась Хару. Но за годы обучения у неё не было целью обзаводиться друзьями и связями. Слишком велика вероятность, что это долго не продлится: на войне умирают отцы и матери, сестры, братья и друзья. Хару не хотела терять ещё одного близкого человека и таким образом оградила себя от боли. Сработала на опережение. У снайпера не должно быть ни друзей, ни семьи. А если таковые и имеются, их придется беречь как зеницу ока, с чем Хару чудовищно боялась не справиться. Автобусы увозят девушек от места, что успело стать их обителью. Их альма-матер. Из гнезда. К тому моменту море волнения в желудке чуть стихает. Хару как-то однажды сказала: «Ты будешь защищать мир, а я тебя». Мир больше некому защищать, а Хару некого. Именно поэтому теперь мир будет защищать она.

***

Подъем по общему звонку. Заправка кроватей. Переодевание, занимающее считанные минуты. На плац. Утреннее построение. Завтрак. Так начинается каждый день вот уже несколько лет. Бесконечный день сурка, с тех пор, как Тэхён попал в главный корпус. В голову частенько закрадывались мысли, что их, чхондонских, просто пожалели после Чеджудо: это те самые ребята, которым крупно не повезло. Тяжелые сражения выпали на их долю и унесли с собой кучу жизней. От чхондонских выпускников его года осталась жалкая горстка, в её числе сам Тэхён и давний товарищ Юнги. Остальное большинство или убито, или взято в плен. В их числе и когда-то радостный и светящийся жизнью Чон Хосок. Для Мина это был настоящий удар, но он, вроде как, пережил. Сначала закрывался, уходил в себя, не разговаривал и много курил. Военные психологи считали это посттравматическим расстройством — плевое дело для войны, оно было у каждого без исключения. Но спустя какое-то время вновь заговорил, начал есть и снова писать в своем излюбленном блокноте. Тэхён сбился со счета, сколько этих блокнотов у друга. Чеджу отстояли. Над выжившими солдатами сжалились и направили в Центр. Своего рода, награда за пережитое. Тэхёну бы не на что жаловаться: теперь задания вообще не имели грифа «рискованно», что, в общем-то, отлично, но… закаленное кровью и порохом нутро слишком привыкло к риску, срослось с ним, пропиталось. Прошло два года, а Тэхён всё это время ощущал себя рыбаком на суше. Мин, наоборот, был такому раскладу рад: сказал, что ему с лихвой хватило Чеджу, и слова ведь не скажешь. Да и дела шли в гору: Тэхён получал звание за званием. Не просто карабкался, он взлетал по карьерной лестнице. Если военное дело вообще можно считать карьерой. Несмотря на слабое здоровье, благодаря собственному котелку, который неплохо варит, он выделялся среди прочих. Командующие видели потенциал. А сила воли и упорные тренировки, ради которых приходилось пренебрегать рекомендациям врачей, тоже сделали своё дело, и путь к вершине оказался более чем реален. Врачи и медицина — это ещё один плюс нахождения в Центре: тамошним солдатам с тяжелыми заболеваниями предоставляли высококлассное лечение в сеульских больницах. Грамотный кардиолог и пульмонолог на славу постарались, хотя пациент не из простых: о проблемах с сердцем можно было забыть на десяток лет. Должно быть, кто-то наверху всё же существует, раз решил накинуть ему эту десятку. Астма, чтобы не нарушать вселенский баланс несправедливости, конечно, не прошла. Но её симптомы легко купировались. Никто больше слова не мог вякнуть в противовес капитана, негодного к службе. Всё шло своим чередом. Размеренно, монотонно, плавно. Но так, конечно, не может быть вечно. Мир рано или поздно должен пошатнуться. Пошатнуться он решил сейчас, спустя два года. За завтраком по широкому плечу прилетает толчок. За спиной мерзкая морда Чжи Чанука: такой скользкий долговязый тип, не очень симпатичный, но разве его в этом переубедишь? Парень считает себя кинозвездой. Не выдается физ.подготовкой, но его, так же, как и Тэхёна, отличает нечеловеческая воля и упорность. И парень тоже кое-чего, да добился (шел ради звезд на погонах по головам и практически выгрызал их зубами). Тоже капитанское звание, тоже своё отделение солдат. Не просто маленькое отделение, которые выдвигались в бой на Чеджу, а, по сути, целый взвод. Под командованием капитанов находилось сорок-шестьдесят человек. Кан Хару должна будет оказаться в их числе. — Слыхал, уже сегодня прибудут новенькие? — Он чуть ли не слюной не исходится от того, как доволен. Потирает ручонки, как муха лапки. Чанук обожает «приколы» над новобранцами, которые считает смешными. Многострадальцы из его взвода все проходят через карантин, состоящий из неприкрытых издевательств, а потом уже живут свою «спокойную» жизнь. Тэхён знает о таком не понаслышке, ведь сам занимался подобными вещами тысячу лет назад в школе. В другой жизни. А ещё Чанук считает, что раз они оба капитана, то могут считаться корешами. Но корешиться Тэхён не очень-то хочет: видит гнилую натуру Чанука насквозь, он только подхалимствует и хочет быть со всеми на мази: так создаются связи и укрепляется власть. Чанук прекрасно понимает, как устроена система, и винить его в этом нельзя: хочешь жить, умей вертеться. Но очень уж он похож на изворотливого ужа на сковороде. — Слыхал. — А слыхал, там будут девчонки? — Аж светится от счастья. Девчонок он обожает даже больше, чем обычных сопляков-новобранцев. Небось уже в своих влажных мечтах о женских изгибах. — Слыхал. — Тэхён и ухом не ведет. — И все попадают ко мне. Ты снова без баб. — Не то, чтобы Тэхён рвался получить под свое командование девчонок, он наоборот был только рад их не иметь. Это лишний гемор: на войне нет боли, нет крови. Есть враг. А девчонкам это в голову не втемяшишь. Но Чанук ведь думает, что Тэхён рассыплется от несправедливости. Как бы не так. Хотя, желание его уколоть, всё же одолевает. У Чанука большее самомнение. Большое, но хрупкое. Как мыльный пузырь. Его может разрушить лишь один вопрос. — Уверен? Ещё не вечер. Скользкий тип теряет свою ухмылочку. Сразу заподозрил неладное, глаза метают молнии. Тэхён никогда не шутит и не берет на слабо. А ещё никогда все карты на стол не выложит. Будет сидеть и улыбаться с холодным взглядом, а ты сиди и гадай, что он там задумал. Прямо как сейчас. Вот сейчас Чанук и чувствует неладное, но быстро возвращает лицо, снова похлопывает по плечу, и исчезает. Мерзкая улыбочка хоть и вернулась, но осадок у него останется. Тэхёну хочет стряхнуть рукав формы после этого похлопывания. В столовой появляется чертовски знакомое хмурое лицо. Ничего нового. С недавних пор Мин всегда ходит с этой недовольной рожей — уже его визитная карточка. Тэхён, конечно, даже знает в чём дело. — Твой докторишка опять не отдаёт документацию в срок? — С недавних пор в их части заведует новый медик. Уже как месяц заведует и никудышен во всём, что касается бумажек, которыми заведует Мин. Товарищ даже полный поднос не набрал. Питается как всегда скверно. — Хуже. Он везде накосячил. Тэхён ухмыляется от мысли, что новый медик делает это назло, затаив старые обиды. Удивительно: столько лет прошло, а что-то непонятное, что было между ними, вдруг живо. — И как оно? — Увидел это у себя сегодня на столе, уже представил, как меня полощет начальство. Пошел к нему, наорал. Ему по хрену мороз. Сидит весь такой беленький — Это, Юнги, наверняка, про халат, — Кофеек попивает и выдает, что ничего переделывать не будет. С блядской улыбочкой такой. Он откровенно издевается. За Пак Чимином не заржавело. — Он вовсю забавляется и даже этого не скрывает. — Надо же, до Юнги только дошло. — Так бы и выбил парочку этих белоснежных зубов. — И помни: никакой агрессии! — Тэхён вдруг вспоминает слова одного из первых командующих, под чье начало они попали ещё на учениях. Он всегда пытался вразумить взбалмошных юнцов этой фразчокой, но у Тэхёна было свое продолжение, — Бей и улыбайся. — Да иди ты. — А если серьезно, по какой, думаешь, причине он гадит тебе в тапки? — Гад оказался злопамятным. Когда нового заведующего медика привезли в их часть, Юнги был одним из первых, кто узнал об этом назначении. Но он даже вида не подал. А вот реакцию докторишки Тэхён хорошо помнит при их встрече. Не то, что бы он помнил этого парня слишком хорошо, но на лицо было то, что — а) он абсолютно точно больше не рыжий, теперь он блондин, б) вырос и превратился в смазливого юношу, по которому бы наверняка сохли девчонки, если бы не один нюанс… Тэхён так же точно знал, что девчонки не входят в его круг интересов. Это в). Стоило пареньку с идеальной осанкой, вздернутым подбородком и надменным взглядом завидеть старых «друзей», он быстро потерял свое лицо. Хотя, всего лишь на мгновение: так же быстро вернул самообладание, но побелел заметно. Слился с халатом. За секунду в глазах промелькнуло удивление, буря, агрессия, страх, ненависть, а потом всё стихло. Паренек вздернул подбородок пуще прежнего, приосанился и прошел мимо, как ни в чем ни бывало, шелестя белым халатом, накинутым на плечи. Лебедем проплыл. Тэхён тогда чуть было не прыснул со смеху, а вот Мин был мрачнее тучи. С тех пор новый медик то и дело чудит с документами солдат, за которые потом отдувается его бывшая зазноба. Тэхён бы все деньги поставил на то, что прошлое для этих двоих далеко не в прошлом. Хотя, что конкретно у них было, никто не знает. Что-то мутное. В армии Чимин, вроде как подостыл, видя все эти томные переглядки Юнги с его ненаглядными, отступил и не попадался на глаза. А после, на Чеджудо, когда часть отряда, в который попали Юнги и Хосок, взяли в плен, Чимин вытащил первого в полуживом состоянии из пекла. Мин не рассказывал подробностей. Хосоку тогда не повезло, и он не вернулся. — И какие у злопамятства основания? — Тэхён понижает голос, чтобы их никто не услышал краем уха. — Не оправдал его ожиданий. Мог предложить ему только секс, но он не оценил. — Так же тихо отвечает Юнги. — Значит, разбил сердце? — Значит. — И каково это? Встретиться спустя столько лет? Тэхён ведь спрашивает, не потому что хочет поглумиться или залезть под кожу, нет. Он в нервном напряжении со вчерашнего дня считает часы до прибытия новобранцев, потому что чертовски бриться встретить свое прошлое. Просто не знает, как себя вести. Что делать. Он добровольно отказался от всего, что напоминало о Чхондоне и прошлой жизни до армии. До сих пор не верилось в реальность происходящего. Что до этой встречи остались часы. Это всё саботаж, спланированный кем-то. Им обоим по двадцать три. С последней встречи прошло пять лет. Интересно, она его узнает? Конечно, узнает. Иначе быть не может. Она его вообще помнит? Такое вряд ли можно забыть. Она сильно изменилась? Часть Тэхёна хотела, чтобы она не поменялась ни чуть. — Странно. — Выдавливает из себя Мин, заедая кашей. Больше не проронил ни слова. Странно. Это будет более, чем странно. Но сейчас Тэхёну думается, что иначе и быть не могло. Как бы сильно он не хотел выбросить Кан Хару из своей головы, судьба сводила их снова и снова. А мысли о ней возвращались, как волны возвращаются на берег. Да, иначе и не могло быть. Ведь это они. Ким Тэхён и Кан Хару. Кан Хару и Ким Тэхён.

***

Территория, не числящаяся на картах, но вполне реальная, ограждена густым сосновым бором. Автобус выруливает на огромную площадку, напоминающую взлетную полосу. На окраине расположились ангары для огнестрельных установок, машин, танков. Масштабы базы поражают. Она не просто большая. Она гигантская. Размером с отдельную планету, по сравнению с крошечной академией, к которой Хару привыкла. Мимо мелькают отдельные площадки для учений, полигон, стрельбище. На некоторых из них занимаются солдаты. Все мужчины. А чего ещё следовало ждать? Обязательный призыв на девушек не распространяется. Пока что. Хару охватывает неприятное предчувствие. И секундный страх: на что я подписалась? Но она гонит эти мысли. Представляет Чонгука, который вновь повторяет: «ты всё делаешь правильно». Этот мысленный портрет у неё вместо креста на шее, вместо иконки в закромах, вместо бога и спасителя. Он всегда у неё в голове и в сердце, как вера, которую не искоренить. И пока у неё эта вера есть, она всё делает правильно. Хотя, девочки в полупустом автобусе тоже напуганы. Бледные, как мел. Но опасаться нечего: к центру никакой враг не подступится, да и из центра не любят гонять солдат туда-сюда. Это настоящая цитадель. Из автобуса их выходит шестеро: Хару, Суна и ещё четыре девочки, с которыми Хару за два года учебы ни разу не заговорила. Суна держится уверенно, несмотря на всю свою хрупкость и миниатюрность. Хару нравится этот боевой настрой. Встречает их какой-то капрал, но ведет себя как напыщенный индюк, будто что-то из себя представляет. Держится холодно и надменно, что в принципе лучше, чем похотливо, и это уже хорошо. Хару уже вдоволь наслушались этих историй в академии. Про девушек на войне. Про девушек в частях. Про скотское отношение и про то, что все мужчины рассматривают их только как тело, которым можно воспользоваться. Опасения были. Хотелось верить, что беспочвенные. Но это покажет время. В любом случае, Хару больше не маленькая девочка. Она обученный снайпер, прошедший полную силовую и интеллектуальную военную подготовку и даже пару практических заданий. Она такой же солдат и теперь умеет постоять за себя. Всё теперь по-другому. Ей больше не шестнадцать. Она больше не Чхондоне. Она не та девочка в платьях и с лентами в волосах. Хару на войне. Надутый индюк-капрал ведет девочек, как маленькое стадо овечек, в главный корпус. Внутри он не кажется таким огромными, как снаружи: интерьер старинный, годов восьмидесятых. Даже ковры и шторы тех времен каким-то чудом уцелели. Тут пахнет прошлым. Парнишка приводит их в огромный тренировочный зал, похожий на обычный школьный спортзал, где толпятся и другие новобранцы, прибывшие в часть. Девочки занимают отведенное им место в колонне, построенной вширь зала, лицами к двери. Все чего-то ждут, галдят, не обделяют вниманием и только что вошедших: по девушкам так и рикошетят взгляды. Вскоре все стихают, в зал входит небольшая свита: наверняка главнокомандующий и старшие офицеры. Матерый дядька толкает грузную речь, Хару толком не слушает. Она разглядывает капитанов, которые разберут себе новобранцев. Все подтянутые, и что бросается в глаза, слишком молодые. Пытается предугадать, за каким лицом скрыт какой характер. Один тип ей особо не понравился: вроде смазливый, но взгляд такой елейный и хитрый. Он уже вовсю таращился на девчонок, отчего неприятное впечатление стало ещё неприятнее. Главный уходит: видимо и других дел по горло. Оставляет новеньких стервятникам-капитанам. Те приступают зачитывать фамилии и разбирать рядовых в свои отряды. Колонна редеет, а очередь до елейного типа так и не дошла. Ни один из прочих капитанов не озвучил ни её имя, ни имя её сослуживцев-девушек. Елейный мерзко улыбался. Вот очередь дошла и до него. В ручонках список, фамилии отскакивают от зубов. С особой притворной сладостью в голосе он вызывает девчонок. Но ноги Хару врастают в пол, она не хочет, чтобы прозвучало и её имя. А оно звучит. Вот, они с елейным столкнулись взглядами. Вот, он не понимает, почему она не идет. А она не может: пустила корни в пол. Ни в какую. Вот елейность сменилась негодованием и нервозностью. Вот он громогласно повторяет «Кан Хару, шаг вперед!». Но никак. Совсем не время предчувствиям и шестым чувствам, но ничего с собой она поделать не может. За его плечом вырастает кто-то. Силуэт обретает лицо. Внезапно, знакомое. Настолько, что Хару будто пробивает сквозной пулей через грудь. Лицо, которое, она думала, что не увидит больше никогда. И предыдущие волнения кажутся ей штормом в пару баллов, а тот, что накрыл её с головой сейчас — во все десять. Ким Тэхён. Встреча, которой не должно было быть. Не в этой жизни. Не в этой вселенной. Никогда больше. Он что-то шепчет елейному с беспристрастным лицом. А вот тот резко меняется: не может сдержать неприязни и отчаяния. Всплескивает руками, скрежет челюстями, брови нахмурены. А опоздавший капитан перечисляет свой список рядовых, и Хару в нем первая. — Кан Хару, шаг вперед. А корни в пол всё глубже. Голос ещё ниже, чем раньше. Теперь ей кажется, что пойти к капитану Чжи Чануку не так уж страшно. Надо было бежать, пока была возможность. Надо было… — Что ещё за новости? — Он чуть ли не шипит. — Какого хера тебе можно забирать моих? Снайперы в моем списке! — В моем отряде как раз не хватало одного. Приказ главнокомандующего. Ничего не могу поделать. — Ровно бросает Тэхён, когда Хару оказывается на слышимом расстоянии. — Брехня! — Сходи и сам спроси. — На Чонука не смотрит. Смотрит в глаза Хару. И никуда больше. Будто пришпиливает глазами как бабочку булавками. Как делал это сотни раз раньше. Он изменился: теперь выше и шире в плечах. Волосы чуть короче и темнее. Лицо стало более суровым, даже обзавелось парочкой маленьких шрамов. Больше не худой мальчишка. В нем килограмм восемьдесят веса, большая часть которого — мышечная масса. Военная выдержка, прямая осанка. Но с ужасом Хару замечает, что… Взгляд всё тот же. Глаза те же. И глаза эти говорят: «Я тебя вижу», «И больше никуда не отпущу». «Попалась». Как забавно, но не смешно: судьба заставила пройти Хару через столько испытаний, столько всего ей нужно было пережить, чтобы вновь оказаться в могиле, вырытой Ким Тэхёном. Группки новобранцев рассасываются, уплывают через выход. Тэхён не хочет сопровождать свою группу, эту ответственность передает своему помощнику. — Хён Бин проведет вас в кубрики. Вольно. Развернулся на пятках, с прямой спиной направился на выход. Исчез. И Кан Хару вновь задышала.

***

По счастливой случайности вышеупомянутый Хён Бин отводит Хару в отдельную комнатку на две двухъярусные кровати. Почти как в общежитии. Поскольку Хару девушка — её не могут разместить с парнями, а остальных девчонок уже распихали по комнатам. Ей соседок не досталось, да оно и к лучшему. Хён Бин оставляет её раскладывать вещи, сообщая о том, что скоро обед. Ретируется. За ним каких-то пошлых взглядов или намеков замечено не было, Хару расслабилась. Не всё, что ей болтали о женщинах на службе, правда. Хочется верить. Вещей не то, что бы было много. В дорожной сумке пара футболок и штанов, джинсы, две кофты, белье. Самое ценное завернуто в хлопковую ткань — чонгуковы письма и рисунки, фотографии. Их Хару всегда возит с собой. Одно, на котором они вчетвером — Чонгук, Хару, Чимин и маленькая Саюри, в рамке, она ставит на прикроватную тумбочку. Бережно проводит ладонью, будто в попытке оживить момент в памяти. Голова ещё свинцовая, тело знобит. Монотонное раскладывание скромных пожитков по казенным полкам не помогает отвлечься. Хару будто окатили ведром ледяной воды, вырвали сердце руками, пошвыряли его по стенам, как мячик, а потом, певернутое, вернули обратно, наспех зашив грудину. Здорово было бы отыскать Чимина, хотя, скорее, он сам её найдет. Он ведь в курсе её прибытия. И о комнате скоро разузнает. От знакомого лица стало бы легче. Только что случившаяся встреча никак не идет из головы. Никак неспокойное сердце не утихомирится. Один только взгляд темно-карих глаз разблокировал все самые далекие, больные и дикие воспоминания давно ушедшей юности. Ким Тэхён умело ковырялся в её нервах так много лет, и вот снова… — Что ты здесь делаешь? Голос из-за спины пускает новую волну дрожи по телу. Как открылась дверь, Хару даже не слышала. Все видом старается не выдать, как перепугалась. Продолжает заниматься вещами, даже не оборачиваясь. — Раскладываю вещи. — Это я вижу. — Тэхён закрывает за собой дверь, а внутри Хару оживают старые инстинкты — «как спастись, если пути к отступлению перекрыли». — Ты прекрасно поняла мой вопрос. Женская военная академия? Снайперская лицензия? Кто ты и что ты сделала с Кан Хару? Тэхён издевается. Снова этот тон свысока. Может, он и изменился внешне. Но Хару не верила, что перемены случились и внутри. Что если он всё тот же зверь из её темной сказки, которую она рассказывала сестренке? — Почему тебя это так удивляет? Война идет. Многие девушки уходят на службу. — Руки трясутся, хорошо, что он этого не видит. — Ты так и не обернешься? Я буду разговаривать с твоей спиной? — Я занята. — Хару изменилась, но одно всегда будет неизменно — её упрямство. — Я сказал, — Она слышит шаги. С каждым сердце падает в бездну, — Повернись. Тэхён не дожидается, пока приказ будет исполнен. Он прекрасно осведомлен об упрямстве старой знакомой. Будь он хоть генералом всех воинских сил, Кан Хару не последовала бы приказу. Хватает её за предплечья и поворачивает к себе лицом. Вблизи он ещё выше. А хватка такая же железная. Душа у Хару почти покидает тело. А испуг так четко заметен, она — открытая книга. Она изменилась. Тэхён замечает все перемены, случившиеся за эти годы. Лицо повзрослело, осунулось. Но… всё, что Тэхён примечал раньше, осталось прежним: губы такие же искусные, глаза такие же влажные от страха, ресницы по-прежнему трепещут, никакого румянца на щеках, болезненная бледность. Волосы… непривычно короткие. Не так удобно будет тянуть за них. Тэхён отдёргивает самого себя. Гонит вдруг явившиеся идиотские мысли. Какого черта? Это всё в прошлом. Детские выходки в прошлом. Кан Хару в прошлом. Тогда какого черта она стоит тут воплоти и сжигает Тэхёна своими оленьими глазами заживо?! — Отпусти. Он слушает. Но не сразу. Почему-то злится, и пытается с этой злостью совладать. Внешне, конечно, — глыба льда. — Зачем ты во всё это впуталась? — В глазах полное равнодушие. Там холодно и темно. Как раньше. Почти комфортно. — Что ты во всем этом забыла? — Тебя забыла спросить. — Ты изменилась. Стала ещё острее на язык. — А ты ничуть. Всё так же распускаешь руки. Что-то в нем Хару сумела задеть. Это видно по расширяющимся в карих омутах зрачкам. Хару рискует раздразнить красной тряпкой быка. Его тычат носом в прошлое. Прошлое, которое в прошлом. Как бы не так. — Советую выбирать выражения. Теперь я твой капитан, а ты мой рядовой. Я не собираюсь терпеть твои выпады. Я вроде слышал, что сюда ты попала по блату. И вроде как, пока ты здесь, твою сестру содержит приют для детей военных? Вылетишь отсюда, сестру погонят в шею тоже. А я очень легко могу устроить тебе отставку, не успеешь тут и дня пробыть. Уяснила, — Следующее он проговаривает по старой памяти: шепотом на ухо, ядовито и по слогам, — Кан-Ха-Ру? Ещё один ушат ледяной воды окатывает с головы до пят. Это всё неправда. Не по-настоящему. Просто дурной сон. — Ты это специально сделал?! — Хару быстро теряет самообладание. Отвыкла от адреналиновых всплесков и совсем забыла, как с ними справляться. Сдала. — Специально забрал в свой отряд?! Чтобы снова мучить и издеваться?! Играть в эти идиотские игры? Остался всё тем же одержимым подростком-социопатом?! Ты жалок. С каждым словом она всё больше плюет в его душу. Но ледяная маска даже и трещины не дала. Лишь по зрачкам понятно, что Тэхён жадно впитывает каждое слово, где-то внутри звереет, запоминает. Будто получить дозу знакомого яда, который раньше глотал литрами. — Разбирай свои вещи и готовься к обеду. И внезапно, даже сдерживается от ответных действий на оскорбительные речи. Хлопает за собой дверью. А Хару слишком хорошо знает Тэхёна, чтобы верить, что он ей это спустит с рук. И часа здесь не прошло, как уже наломана куча дров.

***

В столовой море лиц от юношеских до почти старческих: обедают все вместе, и рядовые и высокие чины. Хару одолевает жуткая тревога, есть совсем не хочется. Хорошо, что она не одна: окружена той редкой стайкой девчонок-снайперов. А их, в свою очередь уже облепили со всех сторон. Женщины тут тоже есть, и даже старше их, но слишком мало: можно пересчитать по пальцам двух рук. Обеденное время не подчиняется военной дисциплине, все себя чувствуют свободно: свободно занимают места рядом с ними, таращатся, пытаются завязать разговор. Представительницы прекрасного произвели фурор. Только ни одна этому не рада. Командиры разгоняют зевак и особенно болтливых, давая девушкам возможность поесть. К счастью, в столовой появляется и белое пятнышко: медицинский халат, блондинистые волосы длиннее положенного, Чимин на всех парах несется к подруге. Странно, что его не заставили перекраситься в свой черный. Хару даже вскакивает, чтобы обняться, хотя, вроде как, не положено. Ещё парень успевает рассыпать грозные взгляды, заявляя о своей протекции. Хотя, не такой уж могущественной: что может дежурный медик? Он не заправляет порядками казармы. А жаль. — Дамы, позвольте присоединиться к обеду. — Он осторожно присаживается между Хару и Суной — та молча отодвигается. — Ну, как добралась? Освоилась? — Хорошо. Разложила вещи. Пока ещё не видела весь корпус. — Двадцати минут хватает, чтобы обойти. Он только кажется большим, на самом деле разруха времен, когда Корея ещё не делилась на юг и север. — А по ночам выползают крысы. — Из-за спины. Хару бы обронила ложку, но стискивает её крепче. Чимин сереет на глазах, глядит за плечо. — Ты бы не вмешивался в чужие разговоры, будь добр. — Ты бы не путался с рядовыми из моего отряда. — У оппонента припасен ответный удар. Брови Чимина чуть ползут вверх. — А ты разве не в отряде Чанука? — Увы. Или к счастью. — За Хару отвечает Тэхён и уходит с подносом в руках за другой стол. Там же его ждет ещё один старый знакомый — Мин Юнги. Сильно другой. Лицо обрело мужественность и пущую суровость, он утратил свою подростковую худобу, стал грузным, взрослым, одним словом. Мужчиной, пусть и молодым. На войне все так быстро взрослеют? — Вот урод. Как он переманил тебя к себе?! Явно что-то нахимичил. Хотя, даже не знаю, что хуже. Про Чонука такие слушки ходят. Если им верить, он тот ещё уебок. — Не думаю, что такой же, как Тэхён. Нет никого хуже его. — Я разузнаю у полковника, что можно сделать. У него в отряде ты не останешься. Потерпи немного. — Тайком обещает Чимин, а сам исподлобья поглядывает на парочку в столовой. Внезапно Хару охватывает дежавю: всё как в школьной столовой, с той лишь разницей, что теперь Тэхён на неё не смотрит вообще. Переговаривается о чем-то со своим товарищем. Он же колкими глазами поглядывает на Чимина. Как всё-таки странно, что судьба свела их пути снова. Шайка в сборе, хоть и потерпела потери. Лис, крыса, шакалы. — Сам-то ты как? Давно не звонил. — Хару хочет отвлечься. В конце концов, она так давно не видела друга. — Куча работы. Телефон постоянно занят, а сотовые тут под запретом. Мол, даже у шишек нет такой привилегии, но я в это не особо верю. Тот, что в кабинете занимать по личным делам нельзя: всё прослушивается. Дисциплина тут… железная. Может, так компенсируют редкие вылазки на задания. От скуки. Зато хавчик тут достойный. Мне есть с чем сравнить. — Это радует. — Хотя, никакая еда не может сгладить самый главный минус в лице капитана её отряда. — Ещё я объедаюсь раменом. Целый запас в кабинете есть. Ещё конфеты. И… — Чимин переходит на шепот, — Даже припрятан хороший коньяк. Приходи вечером пить чай. Или коньяк. — Разве будущим хирургам можно пить? Не боишься трясущихся рук? — Хару пытается подтрунивать. — Насмотришься на то, что видел я, и не только коньяка захочется. На чай буду ждать. Вдруг на душе теплеет. Рядом дружеское плечо, а значит, Хару не пропадает. Губ трогает улыбка. — Конечно, приду.

***

за день до.

Несмотря на устоявшийся общепринятый распорядок, Тэхён его сегодня вынужден нарушить. Подъем — переодевание — заправка кровати — завтрак. По пути в столовую он сворачивает в совсем другую сторону, в коридор, ведущий к кабинету командующего частью. Это второй по важности тут человек. И Тэхён, хоть и пользуется его расположением, всё же к нему не приближен, чтобы заявляться на порог, когда ему заблагорассудится. Даже в его, казалось бы, непоколебимая холодность не так уже непоколебима. По прямой спине бегут мурашки. Тэхён ненавидит выслуживаться и просить об одолжениях. Но настроен он решительно. Заднюю не даст, даже если главный в просьбе вдруг откажет. Будет стоять на своем до последнего. Пока не погонят в шею. Стук в дверь. Ожидание. Тянется вечность. Не дожидаясь ответа, Тэхён толкает дверь. — Здравия желаю. — Вольно. — Командующий не шевельнулся в своем кресле. Грузный мужчина с недоверчивым взглядом и вечно недовольным лицом. — Чем обязан раннему визиту, капитан Ким? — Не буду ходить вокруг, да около. — Говори. — Командующий прекрасно знал, что Ким и не будет подлизываться, стелиться и рассыпаться в любезностях. Не из того теста. — У меня просьба личного характера. Касается новобранцев. Хочу забрать кое-кого в свой отряд. — А утечка информации часом не благодаря нашему архивариусу произошла? — Подобных фокусов командующий не любил. Но, пусть это и военная база, слухи тут ползли так же быстро, как в какой-нибудь женской канторке. Тэхён не хотел подставлять товарища, но… — Так точно. В его защиту скажу, что я сам любопытствовал. Прямолинейность и честность суровый и хитрый командующий всегда находил… почти очаровательными, ведь присущи они были единицам. Он так же прекрасно знал, что таким прямым Тэхён бывает не всегда и не со всеми. Ему так же присущи и суровость, и хитрость, когда они уместны. — И в чем заключается твоя просьба? — В списках увидел одного рядового. Мы земляки, выросли в одном селении и ходили в одну школу. Рад был бы видеть её в своих рядах. — Её? — Редкая бровь вопросительно взметнулась вверх. Командующий как чувствовал, что дело тут, скорее сердечное, чем земляковское. — И как зовут этого рядового? — Кан Хару. — Репортует Тэхён. Пересиливает себя точнее, и выдает эти два злосчастных слога. — Снайпер… Девушка. Насколько я помню, девушек ты не жалуешь. Это исключение? — Как вы подметили, снайпер. А у меня в отделении ни одного. Исхожу исключительно из стратегических соображений. — Так уж исключительно… — Командующий тянется к стопкам с листами, слюнявит пальцы, чтобы найти нужный. Про себя Тэхён надеется, что листы эти — те самые документы со списками. — Не юли, я всё понимаю, ты парень молодой… — Дело не в этом. — Обычно непробиваемого Тэхёна даже задевает это малейшее подозрение. Мужская похоть, присущая Чануку, тут ни при чем. — А в чем же? — Она старая знакомая. — Для пущей убедительности приходится прибегнуть к скупым деталям, — Друг детства. Я бы не хотел, чтобы она имела дело с Чануком. Вы прекрасно знаете, какие у него в отделении бытуют порядки. — Интересно, какие? — Командующий чувствует слабую угрозу. Намек на донос. Хотя весьма непрозрачный. — Мне ли вам рассказывать, что он вытворяет с девушками? Об этом, вроде, принято молчать. — Или ты просто хочешь того же, что и Чанук? Не думал, что эта крепость когда-нибудь рухнет. Хотя, ты парень видный, думал, у тебя в увольнениях с постельными делами проблем нет. В отличии от товарища по службе. — Явный намек на второго капитана. — Я всего лишь беспокоюсь за старую знакомую. Не нужно выискивать тут подтекст. Приходится выдержать пытливый взгляд водянистых глаз. Хитрый всегда чует ложь. Командующий чует её за версту. И каким бы честным иногда ни был Тэхён, чутье закаленное годами, не проведешь. Но мужчина подыгрывает, вычеркивая девичье имя из списка. — Иногда со знакомым человеком и пройтись приятно, даже если он молчит, так? — Так. — Бесстрастно подтверждает Тэхён. А сам следит, чтобы рука главного выводила имя на другом листе. — Будешь должен. А теперь ступай, жук. Скоро завтрак. Это прозвище он давно уже для Тэхёна придумал за умение юлить и выходить сухим из воды. Поэтому так высоко ценил его честность в диалогах наедине. — Есть. Удивительно, но липкая дрожь на кончиках пальцев всё ещё остается, даже когда дверь за спиной Тэхёна захлопывается. Даже самые стойкие и уверенные порой боятся быть сокрушенными.

***

Сегодняшний день не из легких. Поблажек никто не делал. И не такой уж тут рай, как пророчила директриса академии. Новобранцам сегодня не давали спуску, собрали из отделений и вывели на плац — на общую физическую подготовку. Зачем — непонятно, ведь Хару с одногруппницами закончили военную академию. Там за два года их нехило так натренировали. Не то, что бы Хару обзавелась грудой мышц, но мышечный корсет заметно укрепился, появился легкий рельеф рук, пресса, ног. Несмотря на регулярные тренировки в академии, программа упражнений на плацу была адской. И всё это в полной осенней амуниции, ведь осень на пороге. И плевать всем, что стоит августовская жара. Кроме того, их не делили на девушек и парней: нормативы они должны были сделать одинаковые, что для девчонок оказалось чуточку непосильно. Гоняли до седьмого пота с перерывом на обед и ужин до позднего вечера, чуть ли не до самого отбоя. Под конец, Хару была готова поклясться, что ещё немного, и она умрет от изнеможения. Бег, стометровки присядом, подтягивания, отжимания, ползти по-пластунски в искусственных окопах и всё это с муляжом снайперской винтовки наперевес. Когда свисток просвистел в последний раз, Хару рухнула с остальными на остывшую землю. Сил едва хватало на то, чтобы разлепить веки и взглянуть на омут звезд в августовском небе. Хару так же была готова поклясться, что в них она видела чонгуковы глаза и в ветре слышала тихий шепот: «ты молодец». Уставшая до смерти, она слабо улыбалась. И плевать, если это только иллюзия. Была бы готова уснуть прямо на поле, но Суна её чудом растолкала. Склонилась с суровым лицом над ней, потрясла за плечи. Даже помогла подняться. Ноги еле переставлялись, шаг тяжелый. А ведь ещё она обещала Чимину зайти. Но это последнее о чем думается, даже душ сейчас не так желанен, как постель. Упасть в неё и проспать три дня, не вставая — вот, чего хочется. Но так нельзя. Стоит дать себе слабину, и всё, считай, пропал. Поэтому в темной комнате она скидывает осеннюю куртку, брюки, оставаясь в нательном. Берет казенное полотенце, которое ей выдали, моющий набор, и плетется в душ. Сразу после планирует к Чимину, накатить рюмку коньяка, а потом уже можно отрубиться без задних ног. В части темно и тихо: отбой. Она нарушает устав, шатаясь после отбоя. Но и командование нарушило устав, загоняв их до потери сознания. Считай, квиты. Женская душевая в конце коридора женских кубриков. Совершенно пустая. Блеклый свет, разбитый кафель, желтые разводы. Не привыкать. Почти как в академии. К тому же, когда тебя тошнит от усталости, это последнее, до чего есть дело. Хару долго стоит под струями воды. Переключает с горячей на холодную и обратно: быстрый способ прийти в чувство и дать мышцам тонус. Ей кажется, проходят часы, прежде чем она поворачивает кран. Обернувшись полотенцем, выходит из кабинки на холодный кафель босиком. Тело обмякает на месте. Хочется скатиться в слив, вместе с грязной водой. Ведь она в душевой не одна. Тэхён стоит, прислонившись к двери, скрестив на груди руки. Скучающе, ждет. И давно он тут? И сколько он видел? Боль в мышцах отходит на второй план, разум тут же включается в работу. Горит тревожной красной сереной. — Смыла усталость? — Одна его рука ползет за спину и проворачивает ключ в замочной скважине. Хару инстинктивно делает шаг назад, но упирается в кабинку. В голове мелькает вариант забраться внутрь и держать дверь изнутри. Правда, навряд ли это поможет: Тэхёну не составит труда её отворить. Силы покинули тело девушки. А он, можно подумать, даже верно подгадал: планирует напасть на обессиленную. — Что ты хочешь? — Остается только держать голову высоко поднятой, а спину прямой. Гордость не уязвить. Все как в старые добрые. Тэхён же делает медленные шаги навстречу. Но лучше бы он прирос к полу. Лучше бы поскользнулся. Потерял способность ходить. — Чего ты так напрягаешься? Хару почти вжалась в стекло душевой кабины. Ей совсем не комфортно от приближающегося мужчины. От запертого помещения. От блеклого света, от его ничего не выражающего лица. А что если все слухи про женщин в армии правда… и Тэхён забрал её в свой отряд именно для того, чтобы удовлетворять свои потребности? — Ты сегодня сама сказала, что я специально забрал тебя у Чонука, чтобы издеваться и мучить. К чему это деланное удивление на лице? Разве ты не к этому готова? Назвала меня жалким подростком-социопатом? — С каждым предложением один мучительный медленный шаг навстречу. Подошвы берц не слышно. Поступь мягкая. — Тебя это так задело? — Хару до последнего держит оборону. — А что, если задело? — Вот он и подошел вплотную. Глаза встречаются с его, темно-карими. Крушение. Вот, что Хару ощущает. Такое же, какое потерпел титаник, врезавшийся в огромный айсберг. Она слышит страшный треск внутри себя. Столкновение было неизбежно. — Считаешь, у меня нет сердца? — Из-под опущенных ресниц он скользит глазами по шее и голым ключицам. — Считаю, у тебя его никогда и не было. Неужели нельзя было успокоиться, и оставить всё, как есть?! — То есть, у Чжи Чанука в отделении? — Плевать у кого. Главное, что от тебя подальше. — Ты и так прослыла среди чхондонских шлюхой… — Страшное срывается шепотом с красивых губ. Тех, которые Хару в детстве называла сердечком. — Каждый в армейской казарме видел те самые фото, сделанные мной в музыкальном классе. Помнишь? Холодные пальцы убирают с лица теплые влажные пряди. С заметным злорадством он выдает эту тираду, а у Хару всё внутри покрывается льдом. В ней пробоины, внутрь хлещет ледяная вода. Титаник вот-вот пойдет ко дну. — Ты их показал… всем? — Всем. — Довольно подтверждает он, играясь с короткой прядью. Они неприлично близко друг к другу, только сейчас Хару замечает, каким он стал высоким. — А твой ненаглядный прослыл рогоносцем, но сейчас не про него. Ещё один мощный удар. Пробоина. Тонна ледяной воды. Желтоватая комната идет кругом. — Ты бы и тут пользовалась популярностью. Особенно у Чонука. Он любит таких, как ты. Невинных овец, острых на язык. Он бы быстро поставил тебя на место. — Не быстрее, чем ты? — Хочешь узнать, как бы он поступил? Могу продемонстрировать. — Мягкость голоса сменяется ледяным холодом. Холодные пальцы давят на плечи. А ноги, изнуренные физической перегрузкой, кренятся к полу. Колени больно врезаются в мокрый пол. Вот его цепкие пальцы уже во влажных волосах, на затылке. Сердце стучит с бешеной скоростью, дыхание рвется. Но Хару собирает последние остатки сил в кулак. И волю. И характер. И всю ту стойкость, которую ей оставил Чонгук. Смотрит на своего мучителя снизу вверх, твердо, уперто, сжав челюсти. — Только попробуй вытащить свой стручок из штанов. Откушу. А мучитель на миг замирает. Переваривает сказанное вкупе с этим беспощадным взглядом. Неожиданно резко запрокидывает голову и низко смеется. Ему смешно? А вот Хару совсем нет. — Что здесь происходит? Внезапный вопрос обрывает смех, похожий на рык. Веселье кончилось. Оба глядят в сторону распахнувшейся двери. Из коридора бьет яркий свет, Хару даже приходится щуриться, чтобы разглядеть блондинистую шевелюру. Никак Чимин её ангел-хранитель. Он замер. Недоумение в глазах быстро сменяется ледяным гневом. — Рядовой Кан помогала завязывать мне шнурки на берце. — Даже не шелохнувшись, отвечает Тэхён. — А что заведующий медик забыл в женской душевой в столь поздний час? Хару успевает не без труда на трясущихся ногах подняться. — У меня тот же вопрос к капитану отделения. Как-то это… подозрительно до усрачки. Хару, возьми вещи. — Хочу напомнить, что у медика нет полномочий отдавать приказы новобранцам. А у меня есть. — С прямой спиной он поворачивается к собеседнику, чтобы уже с ним вести словесные баталии, пока Хару быстро хватает сухие вещи. — А ты думаешь, тебя она сейчас послушает? — Противник Тэхёну достался далеко не слабый. В белом халате, со светлыми волосами ещё и охваченный коридорный светом, он сейчас сам воин света. Не хватает меча в руках, чтобы сносить головы неправедных обидчиков. — Не советовал бы нарушать субординацию с капитаном отделения. — Я бы тоже не советовал нарушать субординацию со своими рядовыми. Завязывание шнурков не входит в их обязанности. Маленькое напоминание. — Он протягивает руку Хару и уводит её прочь, хлопнув дверью. Пак Чимин всегда обладал удивительной способностью появляться в нужном месте и в нужное время. И уже не в первый раз вытаскивал Хару из тисков, а её обидчика оставлял с носом.

***

— Ничего сейчас не говори, иначе я взорвусь. — Предупреждает спаситель в белом халате. Его полы развиваются как плащ супер-героя, яростно, от быстрой ходьбы. — Куда ты меня ведешь? Комната в другой стороне. — Одна рука у Хару зажата в руке Чимина, другой она держит край полотенца на груди, переживая, как бы её в таком виде кто не заметил. — В свой кабинет. — Но мне надо переодеться. — К черту, там переоденешься. — Он накидывает на неё свой халат. Всё лучше, чем в одном полотенце. Через пару коридоров они, наконец, приходят в мед.отделение. К счастью, никто по пути им не попался, и не увидел эту странную парочку. Ноги просто на автомате шагали следом за спутником. И готовы были отвалиться от усталости, когда она, переодевшись за ширмой, села на кушетку. Чимин не стал включать верхний свет, оставил лишь настольную лампу, под которой тут же закружили крохотные мотыльки. В его кабинете было удивительно спокойно, пахло антисептиком и кофе. Стоило Хару приклонить голову к стене, разошедшейся мелкими трещинами, весь невроз покинул тело. Через пробоины, которые она успела схлопотать. Титаник не выдержал количества ледяных вод и ушел ко дну. А не дне тревожиться не о чем. Чимин достает из тумбочки, запертой на ключ янтарную бутылку и стакан. Коробку конфет. Наливает две рюмки. Всё это с каменным лицом. А зубы так и скрежещут от злости. — Этого стоило ожидать. — Вдруг выдает он. Не обвиняет. Не негодует. Лишь злится. И не на Хару. На самого себя. — Чимин… — Я дурак, раз этого не предвидел. Люди не меняются. Нельзя было позволять тебе вообще уезжать из Чхондона и поступать. Надо было… — Чимин. — Уже более настойчиво Хару пытается достучаться до друга. — Я идиот. — Отчаянно заключает он, опрокидывая стопку, и тут же наливая вторую. — Этого никто не мог ожидать, Чимин. — Она быстро накрывает его руку ладонью, не давая от злости напиться. — Никто не знал, что за пять лет он не отпустит обид… и что не забудет старые повадки. — Я ходил к командующему частью сегодня. — Но Чимина уже не угомонить. Судя по его тону и неутешительному взгляду, новости не очень хорошие. — И? — Просил, чтобы тебя перевели к другому капитану. Бесполезняк. Старый хрыч уперся, мол, что ты не груз, который можно туда-сюда… Чуть ли в рожу мне не плюнул, выдворил меня из кабинета, пригрозив скинуть с должности. Этот выродок Ким уже до меня постарался. Умаслил его чем-то. Хару за сегодня пережила многое: начиная от легкой тревоги, до смертельной усталости и откровенного ужаса. А вот сейчас… её с головой накрывает отчаяние. Тэхён уже что-то нахимичил. Приложил свою руку. Всё, чего касаются его руки, умирает. — Но я это так не оставлю. Он у меня ещё попляшет. — С непривычной холодцой в глазах выдает друг. И Хару знает, от своих слов от не отступится. — Скажи лучше, как ты меня нашел? — Я ждал твоего прихода, но тебя долго не было. Пошел проверить. В комнате тоже пусто. Логично было предположить, что ты в душе. Из-за двери никто не отозвался, а дверь была заперта, что странно, ведь душевая общая. У меня есть ключи от всех помещений… спер у завхоза запасную связку. Полезная штука. Короче, повезло. Я вовремя. — Да… Вовремя. Давай-ка лучше попьем чай. Не будем напиваться в усмерть. Я слишком устала. Её друг не только упертый, он ещё и отличный… умеет слышать и прислушиваться. Не закрывает глаза на нужды близких. И поэтому послушно ставит чайник. — Я хотела спросить тебя кое о чем. Он обмолвился, что… как-то давно… ещё в первый год службы всем показал снимки с моей камеры. Чимин шарит по закромам памяти, но быстро понимает, о чем говорит Хару. Подтверждает её страшную догадку одним лишь выражением лица. — Он их правда всем показал? — Те, где ты без лифчика на фоне пианино? Хару готова умереть от стыда. А Чимин, видимо, доволен праведным уколом. Но он не ведает, как именно были сделаны эти снимки. Он всегда подозревал Хару в тайной влюбленности и связи со своим заклятым врагом. — Они. — Правда. — И… — И ему тоже. — Имя Чонгука не звучит. Но оба знают, что речь про него. Хару сглатывает комок, встрявший в горле. Страшная права её настигла. Чонгук давно мертв, но неприятно знать, что он это видел… — Всё не так, как ты сейчас думаешь… Тэхён заставил меня, угрожая тем, что не отпустит на вокзал… проводить вас. — Как давно это было. Сколько дней тому назад… сотен дней. — Так вот, почему ты опоздала. Чонгук тогда чуть не сорвался с перрона тебя искать. Чувствовал, что ты снова в беде… Если бы не офицеры, схватившие его, убежал бы… А я, дурак, ещё его успокаивал. — Он, наверное, подумал, что я сама согласилась на эти снимки? — Вопрос ужасный. Чонгук имел право тысячу раз в ней разочароваться. — Неважно, что он подумал. Важно, как он поступил. Он не позволил и дальше на них глазеть, вырвал снимки из рук, устроил с Тэхёном страшную драку. Оба лежали в лазарете. Он не на секунду не усомнился в тебе. В отличии от меня… В горьком голосе сквозит сожаление. Чимин хочет его запить коньяком, но Хару наливает чай. Ещё часик они сидят в тишине и спокойствии медицинского кабинета. Болтают обо всем. Но про себя Чимин обещает, что сделает всё возможное, чтобы защитить Хару. Ведь он обещал. Чонгуку обещал.

***

Стрелки старых настенных часов перевалили за полночь. Час поздний. Но Тэхёну не спится. Бессонница — побочный эффект предписанных препаратов или… результат драмы, вновь развернувшейся в жизни? Ни в одном глазу. Тэхён ещё пару часов проведет в своей пыльной каморке — и кабинетом-то назвать сложно, но это место он любил всей душой. Клетушка два на два метра, стол, стул, книжный стеллаж — непозволительная для простого капитана роскошь. И можно вечность задаваться вопросом — за какие такие заслуги? Заслуги у Тэхёна были. На Чеджу. А ад прошедшему такая вот подачка в виде двух метров личного пространства — ещё малый дар. И Тэхён тут попросту отводил душу. Выкраивал час или два на старое-старое хобби — чтение. Сегодня даже читать не хочется. Руки всё ещё ледяные, сердце будто замедлило ритм, остудив заодно и горячую кровь. В ней стынет адреналин и примесь ещё черт знает каких гормонов. Настоящая отрава. Ему так запали эти видимые перемены, случившиеся с некогда нежной, хрупкой девочкой. Раньше ему казалось, что она полупрозрачная — проведи рукой, и фантом исчезнет. Вся такая воздушная, в платьях и с лентами в волосах, из другого мира, совсем не такая, как другие девчонки. Хотя, на самом деле она всегда была такой же: ревела, когда падала, обижалась, когда обзывали, уставала на физкультуре, корпела на отличными оценками, недоедала. Кан Хару всегда была реальным человеком, а не вымыслом, который Тэхён себе придумал. Она не была сказкой, не была фантазией и мечтой. Она всегда была простой девчонкой. И её сердце, подобно многим другим девичьим сердцам, так же было хрупким, ранимым, маленьким. На долю Кан Хару выпало не мало испытаний, и Тэхёну они были видны, все без утайки. Кожа обтянула скулы, волосы утратили былой блеск и длину, белые платьица сменились черным снайперским обмундированием, не осталось даже обрывка ленты. Глаза по-прежнему светло-карие, но черпнувшие горя. В них его плескалось целое море. Нет. Океан. И Тэхён, впервые её завидев, опешил. Неожиданно даже для самого себя. Казалось, испелял её глазами, а на деле всеми силами прятал растерянность. «Что же с тобой стало, Кан Хару?». «Что же с тобой сделали, моя девочка?». «Ты сломалась?». Вопросов было много и все жгли губы, только ни один не вырвался наружу. Таким: нежным и уязвимым. Вместо этого Тэхён по привычке ощетинился, показал зубы, вздыбился. Да, перед ним была уже далеко не прежняя Кан Хару. А вот он, выходит, остался прежним? И все эти годы — сквозь пальцы вода? Монотонное тиканье часов прерывает скрип дверью. На пороге никак медик. В своем белом одеянии. Мрачный, как туча. Сейчас устроит разнос. А Тэхён привычно посмеется. — Зачем явился? — За объяснением. — Он входит в полумрачный кабинет, шелестя халатом, вместе с легким спиртным флером. Коньяк. Дело тут частое. — Тебе объяснительную написать? Ещё что пожелаешь? — На колкости нет сил, но Тэхён находит. Даже не шелохнется на своем стуле, пока Чимин занимает второй, напротив. — В устной форме будет достаточно. У тебя есть одна попытка истолковать ситуацию, хотя, она, конечно, очевидна и проста для нас обоих. Но пока всё можно разрешить мирно, я за этот вариант. — А что, можешь и не мирно? Чимину нечем ходить: в белых рукавах нет козырей. Ему нечем прижать дошлого капитана. Никаких рычагов давления, за которые можно было бы дернуть. Тэхён чувствует себя фривольно. — Могу. — Но Чимин всё-таки не просто медик. Он угрожающе щурит глаза и спешит напомнить, — Ты, может, схлопотал контузию, и напрочь забыл, что когда-то мы вместе служили, были новобранцами, и что я был наравне с тобой. — Посмотрите-ка, бывший служивый, ныне медик, пытается мне угрожать физической расправой? — Но и Тэхёна не сломить пустыми, как ему кажется, угрозами. Ему столько их прилетало за все время службы. — Боюсь, ты сильно отстал за последние пару лет. Да, пару лет назад Чимин даже смог бы стать достойным противником. Но теперь Тэхён совсем не в той форме: он заметно подкачался, вырос и вширь и ввысь. Этакий шкаф. Чимин по сравнению с ним — табуретка. — Ладно. — Чимин быстро сдается в попытках выстроить диалог. Собеседник не то, чтобы настроен. — Тогда произошедшее будем по умолчанию считать принуждением к оральному сексу. Беспристрастное лицо Тэхёна искажает ухмылка. Ему почти весело. — Какие этичные термины для простого отстоса. — Он смакует каждую малейшую перемену на сером лице собеседника. Чимин вот-вот и свернет ему шею глазами. Но ручонки пока ещё сдерживает. — Так печешься о подружке? Я думал, ты всего лишь дружок её парня, но выходит, и сам приударить не прочь? Ждал, пока он коньки отбросит? А я думал, ты по другой части. Знал ведь, куда бьет. По больному. И в Чимине сейчас образовалась тысяча трещин. — Контузия, судя по всему, была не слабой. — Констатирует медик, скрепя зубами. — Не хочешь по-хорошему, значит будет так, как этого заслуживаешь ты. Может, у меня нет груды мышц, но не забывай, что я был первым в ножевом бою. А ещё постоянно попадал в разведывательный отряд. И поверь на слово, навык не растерял. Этого вполне хватит. — Чтобы что? — Тэхён очень не любит, когда с угрозами ходят вот так вокруг, да около. Над ним эти угрозы пока не возымели никакого эффекта. Но медик настроен решительно. — Только тронь её, и я проберусь среди ночи в твой кубрик, ты и не услышишь. Перережу тебе глотку во сне, даже не поморщусь, а нож подкину твоему дружочку. — Ясное дело, речь про Мина. Ловко он это продумал, — Я расскажу, как лично это видел, проходя ночью по коридору. С полковником мы на короткой ноге. Он, конечно, поверит мне, а не прошлому рецидивисту. И даже не думай, что у меня кишка тонка это провернуть. Поверь на слово, не тонка. Кабинет на мгновение вновь погружается в тиканье часов, стук мотыльков о лампу, тишину. Капитан переваривает ледяную тираду, собеседник источает молчаливую ярость. — Твои угрозы беспочвенны. — Вдруг признается Тэхён. Он бы хотел поиграть в эти игры чуть подольше, подурить забавы ради медика, но оба уже слишком выросли, чтобы это всё ещё было смешным. — Я не собираюсь домогаться до твоей подруги. Сегодня вечером я всего лишь продемонстрировал ей то, что её бы ждало в отряде Чжи Чанука. Она не верила на слово, пришлось показать наглядно. Если не веришь, как у Чанука отделении обстоят дела, ты поспрашивай. Много интересного узнаешь. Собственно, именно поэтому я просил о её переводе. Не надо делать из меня монстра. Топор войны давно закопан. Не будем разжигать старую войну. Мы, в конце-концов, теперь на настоящей. — Слышал бы ты себя года четыре назад. Когда мы только заступили на службу. Помер бы со смеху. Чимин не верит ни единому слову. Слишком хорошо знает эту песню: Тэхён споет что-угодно, лишь бы выставить все в выгодном ему свете. — В следующий раз обойдешся без демонстраций. Помни про нож. — Предупреждает напоследок Чимин. Угрозы, пусть и пустой звук, сами по себе, штука малоприятная. Оседают на дне желудка неприятны спазмом. Безобидный на первый взгляд заведующий медик оставляет горький шлейф. И, оставшись один, Тэхён вновь погружается в концентрат тягучих мыслей. Оборванных воспоминаний. Ощущений. Кан Хару — более, чем реальна. Из крови и плоти. Не неуязвима перед страданиями и тяготами. Но как бы это себе не твердил Тэхён, она в его глазах — всё ещё обрывок белого платья, ленты для волос, крыла мотылька, мечты. Фантом болезненной фантазии, отравляющий разум. Незаконченное дело. Не сбывшееся. Недосказанное. Разве угрозы остановят Ким Тэхёна в попытках дотронуться до того, чего он желает больше всего на свете? Угрозы — всего лишь пустой звук.