последняя весна нашей юности

это абсурд,

вранье:

череп, скелет, коса.

смерть придет,

у нее

будут твои глаза.

А помнишь у тебя была любимая кружка? Такая дурацкая. Зеленая с выпуклыми белыми овечками и одним сколом. Ты наливал в неё холодное молоко и хлопья, а я ворчала, что это странно. Прекрасная была кружка. Странно думать о таких мелочах, которые, кажется, не из этой жизни, а из какой-то другой, далекой, чужой. Спокойной. Хару дико боится забыть ту жизнь. Потерять ниточку, связующую с воспоминаниями. Ведь… воспоминания — это все, что у неё сжалось от Чонгука. Помимо коробки со всякой всячиной для обычных людей хлама, но для Хару — сокровище. Важнее, конечно, то, что у неё в голове. Но воспоминания имеют свойство меркнуть, а она хочет помнить о Чонгуке как можно больше… А ещё твоя любимая футболка с bring me the horizon, она была такой заношенной, что рисунок на ней покрылся миллионом трещин и так шуршал под пальцами, когда я гладила тебя по груди, лежа на плече… Я удивлялась, почему ты её носишь и не сменишь на новую, даже чуть однажды её не выкинула, но ты так рассердился… а потом после этой маленькой ссоры мы целовались весь вечер, помнишь? Именно поэтому Хару завела маленький красный блокнот, куда иногда что-то писала. Заметки походили на письма, которое некому больше слать. И это было скорее самоистязанием, чем терапией. Воспоминания, хоть и освежались новой краской, они болезненно мерцали в памяти. Хару сама себе причиняла боль тем, что так крепко цеплялось за то, что уже ускользнуло, как лед, сошедший с реки по весне. Раз, и нет. А помнишь зеленый холм и наши пикники? Я делала бутерброды, а ты вытаскивал из них все помидоры. В одну ночь случилась страшная беда для всего Чхондна, а я только помню как отражались в твоих глазах падающие огоньки, и как потом ты стискивал мою руку, пока мы бежали в наше убежище. Ты так крепко прижимал меня и Саюри к себе в том маленьком погребе, как будто готов был закрыть собой от внезапно упавшей бомбы… слава богу, с нами тогда ничего не случилось, но знаешь, мне было не страшно, ведь ты был со мной. С тобой мне никогда не было страшно. Глаза слипаются, но останавливаться не хочется. Кто-то повернул кран с воспоминаниями, и они вытекали бешеными потоком. Пальцы торопятся, буквы выходят кривыми, но надо успеть… будто если Хару не запишет, то тут же забудет. Надо успеть записать все, что она помнит… хотя время уже позднее — второй час ночи, а день был тяжелый. Но этот маленький ритуал нарушать нельзя. Хару пишет почти каждую ночь. А помнишь, мы праздновали твой день рождения? Мы с Чимином сделали тебе сюрприз — испекли пирог. Мы чуть не подрались, пока его пекли, ты знал? Было даже забавно, когда он возомнил себя пекарем года, а я сказала, что у него лучше получается штопать раны. Хотела всё сделать сама. А помнишь он ещё и соджу раздобыл, и мы напились, и несли всякую всячину и болтали обо всем на свете почти до рассвета? А потом Чимину взбрело в голову варить глинтвейн, и мы снова с тобой целовались в гостиной, пока он чудил на кухне… Той ночью на улице пошел первый майский дождь. Помнишь? И это «помнишь» Хару ведь пишет не для Чонгука, которого уже нет рядом. А для самой себя. Потому что забыть страшно. Память такая — сегодня есть, завтра нет. Мы так сильно ругались из-за того, что ты рвался в армию. Хотел поступить по совести, а умоляла тебя остаться. Знаешь, надо было тебе запретить. Надо было умолять усерднее. Надо было… заставить тебя этого не делать. Я каждый день себя корю. Иногда Хару теряет контроль, и вместе с воспоминаниями по щекам текут и слезы. Чернила мажутся от соленых капель. Блеклый свет настольной лампы режет сонные глаза. Пора завязывать с заметками. Но точно не с чувством вины. Оно с Хару надолго подружилось. В голове ещё долго будет сидеть это «а если бы», и ведь никак не объяснишь себе, что по-другому вряд ли бы было. Чонгук бы все равно ушел, и удерживать его ультиматумами и угрозами она бы точно не смогла. Он заслуживал лучшего отношения. Как минимум, уважения, которое проявлял он сам. Красный блокнот надежно спрятан в ящик стола. Ручка убрана, лампа больше не горит. Слезы стекают из сомкнутых век на подушку. Хватит на сегодня воспоминаний. Но боже, как перестать за них цепляться? Как перестать бередить память?

***

Не только рядовой Кан в центральной военной части Аняна не спалось. Не одна она корпела над бумагой. Правда, что для Хару было способом излить душу, для Чимина бумажная работа — сплошная волокита. Хотя, тоже помогала отвлечься от тяжких дум. Сиди среди ночи, да подписывай, ставь печать. Как машина на заводе: подпись, штамп, отложить в стопку. Здоров, годен, допущен, здоров, годен, допущен. И так, пока рука не затечет. Бумаги не заканчивались. Чимин это отчасти ненавидит, ведь свои руки считает никак иначе инструментом, предназначенным сшивать, чинить, искусно латать людей. Но никак не ставить кривые подписи в справках о здоровье. С другой стороны, монотонная работа отключает мозг, а он порой Чимин так в тягость… Молодой медик настолько вовлекается в процесс и однообразность действий, что даже не слышит, как открылась дверь. Не замечает, что уже пару минут как, не один. — Как же ты бесишь. Ты всегда такой? Аккуратная рука замирает с ручкой в ней над бумагой. Чимин не допускает ненарочный кривизны, всё-таки, это рука хирурга: в моменты неожиданности их учили отнимать инструмент от плоти и переждать, чтобы не сделать ошибки. Привычка выбилась в тело. — Какой? — Не понимая взгляда. — Невыносимый. — Да. Чем обязан? — Это у них так принято. В военных частях тебя никто не ждет, если не вызывает. И внезапное появление всегда вызывает этот нарочито вежливый вопрос. На самом деле за ним всегда скрыто раздражение. Чимин снисходительно поглядывает исподлобья непрошенного гостя. Суровый, собранный, холодный. Ничего почти не изменилось за эти годы. Одна лишь Ремарка: Юнги повзрослел. — Всё тем же. Снова куча ошибок. Я не смогу принять справки в таком виде. — В его бледных паучьих пальцах (Чимину они всегда нравились!) стопка справок, которые Чимин всё утро штамповал. — Скажи начистоту, ты это нарочно делаешь? Поймали с поличным. — А что, если и так? — Виновный вальяжно откидывается на спинке стула, показывая тем самым, что он тут царь и бог, и никакой архивариус не будет диктовать свои порядки. — Решил сыграть на моих нервах? — Незванный гость, как ни странно, так же вальяжно присаживается на стул у стола, предназначенный для посетителей. — Не стану отрицать. — Тогда переделаешь свою писанину к завтрашнему утру. Тебе всего-то надо придерживаться формы, а не писать всё, что взбредет в твою пустую голову. — Может, тебе ещё и отсосать? Держи карман шире. — Чимин нарочито поднимает брови, фыркает и возвращается к своему занятию, будто разговор окончен. Но как бы не так. Мин Юнги не из тех особ, кто спокойно примет поражение. Или хотя бы пойдет на уступки и сделает вид, что проиграл. — Сосать у тебя отлично получалось раньше. Ты так этого хочешь? Чернила не соприкасаются с бумагой. Рука вновь застыла над ней… по привычке. Мин умеет выбить из колеи. Пробить пулей на вылет, даже не используя оружие. Отрекошетить и все равно попасть прямо в грудь. Чимин горазд на остроумные и колкие ответы. Но не в этот раз. В этот раз он совершенно теряется. Выпадает. Принимает поражение, но быстро возвращает лицо, — — Не выдавай желаемое за действительное. — Ой ли. — Парирует Мин. — Иначе зачем ещё ты пакостишь и портишь все документы? Так часто хочешь меня видеть? Ведь я прихожу, ору, ругаюсь, бьюсь, но тебе это даже нравится. Ты пакостишь снова, и я снова прихожу, ору, ругаюсь. Замкнутый круг. Тебе не надоело? Как ещё его разомкнуть? Юнги все такой же: холодный, проницательный и видит Чимина насквозь. Всегда видел насквозь. И сопливую влюбленность в нем без подвоха учуял много лет назад, и сейчас жгучее желание насолить видит. Чимин лишь упрямо молчит. Снова фыркает. Уперто штампует подписи на бумажках. С агрессивным усердием. — Ну, так давай сразу к делу. — Непрошенный гость наглеет настолько, что Чимин готов взорваться от возмущения: развалившись на стуле, пошире расставляет ноги, звенит ремнем, высвобождая один его конец из бляхи. — По этой части могу только взять мазок из уретры. Но ты знаешь, что это малоприятно. — Больше Чимин не теряется. Хватит. Он, в конце-концов, не он, если не соберет все самообладание в кулак и не закончит диалог по его меркам достойно. — Как ещё мне сделать доктора покладистым? Подскажи. Ну, или хотя бы добиться от него минимума: чтобы перестал химичить с бумажками и делал свою работу добросовестно. Чимин не из тех, кто станет перед кем-то робеть. За одним-единственным исключением. Оно сейчас сидит напротив и буравит холодными глазами в нем дыру. Со всей своей бравадой, дерзостью и остротой на язык Чимин в его присутствии себя чувствовать как мыльный пузырь — тронь его Мин, и весь этот апломб лопнет. Медика никак бросает в жар? Кажется, что бросает. Больной не подает вида. Точно ведь больной, иначе не назовешь! — Хочешь узнать как? Ответ — никак. И бровью не ведет. А ведь под челкой испарина. Накал нешуточный, хотя собеседник неизменно холоден. Чимин знает, что Мин от него просто так не отстанет. Ведь он сейчас буквально зависит от его подписей и предписаний. А значит, Чимин может им крутить, как хочет. Или хотя бы попытаться это сделать. — Прямо-таки никак? — Тебе не понравится другой вариант. Разум медленно, но верно отключается под напором фантомного жара. В медицине есть такой термин — фантомная боль — это хроническая боль, которая ощущается в несуществующей конечности, после её потери. Если существуют мнимые боли, мнимый жар тоже должен существовать. — Что за другой вариант? — У холодной глыбы поднимается бровь. Мин ждет ответа. В темных глазах вспыхнувший интерес. Слабый, но Чимин выучился его замечать во времена, когда они были вместе. Точнее, бывали. Ведь на постоянный основе вместе они не были. С Мином был совсем другой человек. А Чимин лишь бывал. То, что для одного была влюбленность, для другого было удовлетворением потребностей, и ничего больше. Чимин прочищает горло, выдерживает этот взгляд и опускает свой вниз, под стол, проводя жирный намек. — Помнится мне, сосешь ты ничуть не хуже, чем я. Он, должно быть, сошел с ума! Но ведь вполне намеренно и методично портил документы, знал, кому они уходят, знал, что он придет и ждал этого. Будто все это придумал в тайне от самого себя, а вот теперь расхлебывает с последствиями и пытается… держать лицо. Тем временем «глыба» думает. Недвижимо смотрит в глаза, даже не моргая. Чимин знает, что за темной оболочкой сейчас принимается решение. Ждал пару недель, подождет ещё и пару секунд. А потом паучьи пальцы, которые ему всегда так нравились своей продолговатостью и изящностью, редко встречающейся у парней, тянутся к его ремню, растягивая уже его. Решение принято. Больше они не пересекаются взглядами. Но этого резкого действия, в стиле Юнги, хватает, чтобы почувствовать импульс возбуждения. А дальше дело за малым: брюки вниз, к лодыжкам, туда же белье, пара умелых движений, и вот его уже ласкает горячий рот. Так бесстыдно, что жар у больного достигает возможного предела, комната плывет, в горле пересыхает. Дай ему кто градусник, он бы точно лопнул. Нет, Чимин не принимал целибат. Во время учебы в академии у него даже были мелкие интрижки, конечно, не со студентами, а с другими людьми, не в стен учебного заведения, ведь так меньше разговоров за спиной. Но все эти интрижки были пресными, быстрыми, секс ради секса, разрядка на скорую руку, после того, как какой-то парень судорожно сделает свое дело, воспользовавшись его телом. Интрижки оставляли после себя липкое ощущение и досаду и ни в какое сравнение не шли с… … с ртом Мина. Он заставлял забыться. Цепляться одной рукой в его густые волосы, а другой за край стола. Заставлял душить в себе всхлипы. Он опустился перед ним на колени и, впервые за долгое время, Чимина ублажали, а не просто трахали. Пересечение взглядов: даже в этой позиции Мин доминирует. По глазами видно: «Тебе хорошо, мой мальчик?». Это ведь он он сейчас извивается и хнычет в кресле, пока бедра непроизвольно начинают трястись, как у какой-то девчонки. Казалось бы: сосет Мин, но превосходства Чимин не ощущает. Лишь блаженную истому, которая сводит тело и пеленой застилает глаза. Закончив, Юнги облизывает пухлые губы, бесстыдно глядя снизу-вверх. — Только не говори, что пошел на это ради бумажек. — Как же. — Ухмылка почти родная, ведь так хороша знакома. — Уж точно не ради того, чтобы тебе только сосать. Мин хмыкает, поднимаясь с колен. Сгребает обмякшего Чимина со стула, будто тот ничего не весит, и опускает грудью на стол. — Буду трахать тебя на этом столе, пока ты на них смотришь и пока не запомнишь, как нужно правильно их подписывать. Чимин точно болен. Болен чем-то, что никак не классифицировать: в нем кипит такая жгучая злость и ненависть, а по хребту бегут мурашки. Низ живота снова скручивает от желания. Мин Юнги не из тех, кто примет поражение. Это Чимин тоже хорошо выучил. Но разве он против? Именно поэтому с привычной покладистостью позволяет Мину делать то, что задумано. С огромной охотой. Со жгучем желанием. Терпит жжение от непривычки, попытки его растянуть, Чимин даже выбалтывает, что в ящике стола хранится вазелин, который так кстати. А потом сносит быстрые и резкие толчки, которые заставляют забыться, хмыкать и стонать даже больше. На бумажки, явное дело, не смотрит. Мину тоже не до них. И все вдруг… как раньше. На краткий миг, но как раньше. И стыдно признать, но это все, чего хотел Чимин. О чем грезил и мечтал. Нет, не о том, чтобы его брал на столе другой мужчина. А о том, чтобы Мин Юнги, как когда-то давно, был невыносимо близко. Примерно, под кожей. Сбылось. Как ещё себя чувствуют люди, чьи желания сбываются? Счастливыми. Это счастье? Чимин определено счастлив. Но это счастье такое недолгое. Секс не вечен, Мин остынет через каких-то двадцать минут, и все будет как прежде. Как жаль, что это счастье нельзя продлить. Кончают почти одновременно: Юнги от резких толчков, Чимин от того же, но ещё приходится помочь себе рукой. — Давно секса не было? Почему такой дикий? — Нет, Чимину не на что жаловаться. Но уколоть хочется. Именно поэтому он недовольно глядит из-за плеча, смахивая пот со светлой челки. — А у тебя? Что, было больно? Один: один. Оба торопливо натягивают белье, брюки. Как-никак способность быстро одеваться тоже вбита в тело. Вот уже будто и ничего не было: Мин в форме, Пак в белом халате. Только второй по-прежнему сидит на столе, а первый перед ним в нестерпимой близости. — Я надеюсь вопрос со справками решен? — Не уверен, что решен до конца. — Чимин в свой манере вздергивает подбородок. Но в данном контексте выглядит так, будто тянется за поцелуем. Мин обхватывает его кончиками пальцев, разглядывая пунцовое лицо. — Тогда придется как-нибудь повторить? Вторая волна жара прокатывается под белым халатом. — Возможно. Сам ведь этого хотел. Ждал. Теперь расхлебывай последствия. Мин почти готов уходить, но в темных глазах завис вопрос, который срывается с губ. — Ты бы правда перерезал Тэхёну глотку, а нож подкинул мне? — Праздное любопытство. Он даже почти улыбается. В свете настольной лампы очень даже красиво. — Он рассказал? — Обмолвился ненароком. Вот же черт. Поцелуя Чимин не удостоился. Тогда подарит Мину свой в виде словесного укола обескураживающей правды. — Да. Но Мин лишь беззвучно смеется. Не совсем та реакция, которую Чимин хотел, но вполне в его духе. Непрошенный гость уходит. Бумаги, которые приносил, оставлены на столе. Работы непочатый край. А ночь уже на исходе.

***

Новый день, и все по новой: подъем по звонку, на сборы десять минут, построение, завтрак. Хару быстро привыкла к распорядку. После общего построения и завтрака маленькие отделения разделяются, расползаются как клетки по огромному организму здания, но… Хару примыкает к взводу новобранцев и выходит на плац, где их ждет уготованый ад силовой подготовки. С каждым днем все изощренней: окопы, бег с препятствиями, скалолазные стенки, стрельба в полевых условиях. Все в полном обмундировании. Хару выкладывается до тошноты и звездочек в глазах. Некоторые девочки не выдерживают нагрузок и начинают реветь, на что капитан, ответственный за новобранцев отчитывает их по половому признаку, высказывает за слабость с суровым видом, высказывает грубо. И некоторые девочки и этого не выдерживают. Ревут от сначала от усталости, а потом от досады. Но Хару это отрезвляет. В игру вступает упертость, натренированная годами. Некий Ким Тэхен чуть ли не выбивал эти слезы в школьные годы, и Хару научилась их хорошо прятать. Никакой посредственный капитан не получил бы ни одной слезинки. Не на ту напал. Снова бег по полосе с препятствиями. Пот стекает из-под каски на ресницы, капает с подбородка. Икры горят, а руки немеют от тяжести винтовки. Но Хару не сдается. Бежит. Цепляется ладонями за деревянные прорези в стенке, которую надо преодолеть, цепляет занозы. Но вскарабкивается. И даже не подозревает, что за ней тщательно следит одна пара темно-карих глаз. Изделека. — Что скажешь? — Тэхен старается не выказывать особого интереса. Дежурный вопрос, как капитана части этих потеющих бедолаг. — Про кого? — Бо Гён — парень, которому уже тридцатка, скрыт в тени крыльца, делает большой глоток воды, о котором мечтает сейчас каждый на его адской полосе. — Про девчонку. — А… — Бо Гён играет бровями, но тут же считывает полное безразличие на ледяном лице собеседника и возвращает маску серьезности, — Упертая. — Это я знаю. — Хочется закурить, но Тэхён давит это желание, — Не размазня? — А ты как думаешь? Сам посмотри. — Посмотреть было на что. Кан Хару раз четвертый сорвалась с деревянной стенки, последнее падение было довольно жестким, почти с самого пика, но поднявшись, тут же снова рвется обратно. — Хочет показать, что чего-то стоит. Похвально. Хотя, я до сих пор не врубаюсь, что бабы забыли в армии. Ты вроде как тоже был против этого, чего вдруг захапал её себе в отряд? Излишнее любопытство Бо Гёну простительно. Они не первый год уже знакомы. — Мне нужен хороший стрелок. У Чжи Чанука несколько снайперов в отделении, у меня ни одного… — И только? — Есть ещё причины? — Тэхён прекрасно знает, куда ведет разговор. Всем сослуживцам вдруг стало так не все равно до его личной жизни. Это начинало раздражать. — Слыхал, новеньким девчонкам у Чанука крепко досталось. — В каком это смысле? — Ты ведь не тупой, прекрасно знаешь. — Конечно, Тэхён знает, что там с ними делается. Но ему нужны детали. Всё-таки это почти долг — выведать, какая бы участь ждала Хару, не забери он её себе. — Говорят, там была целая очередь. Чанук устроил настоящую Гоморру. Тэхён за годы в военной дисциплине выучился принимать новости спокойно: и неважно какие, волнующие или пресные, важные или трагичные. Просто принимает к сведению. И ещё раз думает о том, что всё сделал правильно. Нравится это Кан Хару или нет. Но лучше он побудет последним отморозком в её глазах, чем отдаст её настоящим отморозкам. — Отправь её в снайперский тир. — Прямо сейчас?! — Бо Гён не в восторге от того, что Тэхён вмешивается в ход тренировок со своими просьбами. Но ему мало кто может отказать. С Тэхёном лучше не ссориться, это все знают. — Да. Хочу посмотреть, как стреляет. В конце-концов, мне нужен отличный стрелок, а не посредственность.

***

Тренировка для Кан Хару не закончена, но перенесена в другие декорации, что странно. Командующий Бо Гён направляет её одну в тир. Без остальных девчонок, которые, к слову, сегодня бледные как мел. Даже Суна, которая всегда храбрилась и мужалась, сегодня сама не своя. Будто подменили. Но болтать времени нет. Пот застилает глаза, тело изнывает от нагрузок. Передохнуть даже некогда. Хару бодрым шагом идет обратно в помещение. В женской раздевалке скидывает с себя амуницию, меняя на одежду полегче: та же форма, только черная, и из легкой ткани. Такой формой в центре отличались снайперы, так уж повелось. Таких «черных» человечков было немного, и Хару всегда ловила на себе цепкие взгляды любопытных, что не очень-то было лестно. Она бы предпочла не выделяться, но форма позволяла без трудностей тренироваться в тире: тело было подвижным, движения не утяжеленными. Всё по логике. В корпусе расположены сразу несколько тиров: общий — для всех рядовых, он очень простой и даже примитивный, специальный — для офицеров и высших чинов. По сути ничем не отличался от первого, лишь пускали туда только офицеров. Полевой — на улице, условия приближены к внешним ландшафтам: горки и углубления в земля, нестандартно размещенные мишени, постройки — там отрабатывали тактику стрельбы и учились прикрывать друг друга, и ещё один — снайперский. Последний отличался дорогостоящим арсеналом, оптическими примочками, специализированными прицелами, быстрыми мишенями. Он тоже повторял некоторые ландшафты, мел возвышенности и углубления, постройки, но находился под крышей. Сюда не всякий мог попасть. Но если ты носишь черную форму — она твой пропускной билет. Хару без слов пропускают на пункте входа в пустой тир. Она здесь ещё не была. Зал намного масштабнее и профессиональнее, чем те, что были в училище. И легендарный арсенал сейчас можно увидеть своими глазами. Дыхание перехватывает. Винтовки, хранящие в себе убийственную силу, одна к одной прикреплены к огромному стенду. Большинство из них американские. Хару останавливает свой выбор на излюбленной М2010, к которой привыкла во время учебы. Не самый новый образец, зато хорошая эргономика, дальний тормоз, уменьшающий отдачу, а в её деле это важно, и хороший оптический прицел. В комплект обязательно идут патроны, очки и наушники. Всё под роспись. После её даже без всякого надзора отпускают развлекаться. Что странно. Хару думала, тут все по струнке ходят, а её вот так… оставляют без присмотра. Но она только и рада: стрельба здорово очищает голову от мыслей, заставляет откинуть чувства и концентрироваться только на одной-единственной маленькой точке в прицеле. То, что доктор прописал. Руки ватные от перегрузок, это не очень хорошо: плохо чувствуется оружие, повышается вероятность промашки. Но впервые за всё время тут, оказавшись один на один в темном зале с холодным железом в футляре, Хару ощущает покой. Возиться с оружием — занятие методичное, почти медитация. Транс. Достать, протереть, собрать, зарядить, настроить прицел, руки, хоть и ватные, но как заговоренные. Всё на автомате делают. А Хару так глубоко погружается в состояние отчужденности, что и не замечает присутствия наблюдателя. Темными глазами он глядит со скамейки у входа, как девушка занимает позицию у стартовой стойки, как в стандартном тире. Мишени уже готовы. Прелесть этого тира в том, что они далеко. Снайперы никогда не стреляют в упор. Ким Тэхён сейчас тоже далеко. И пронзает глазами не хуже любого снайпера. Но своего присутствия выдавать пока не хочет. Пусть девчонка делает свое дело. В конце концов, он здесь только чтобы посмотреть. А там как пойдет. Оружие установлено, приведено в готовность, очки и наушники обволакивают тишиной и помогают сосредоточиться на одной лишь точке. Зрение становится туннельным. Лишние мысли меркнут в полумраке зала. Наводка, вдох, спуск, выстрел, минимальная отдача. Медленный выдох. Попадание. Было бы даже странно, если бы его не было. Или, если бы оно было не таким уж точным. Тэхён другого не ожидал. В противном случае, Кан Хару незачем было бы держать в своем отряде. Сентиментальной ностальгией он не настолько проникся, чтобы тянуть балласт. — Не слишком ли просто для снайпера стрелять на прямую дальность? Наблюдатель рассекречен. Его голос всё-таки залезает под защитные наушники. Хару цепляется за ледяное спокойствие, но удары сердца ощутимо учащаются. Хотя её и учили контролировать себя, особенно в обращении с оружием. — Тебе разве неизвестно, что лучше не лезть к человеку, с винтовкой в руках? — Короткий взгляд из-за плеча облачает зрителя, облокотившегося на стену. — Мне известно, что снайперу хватает выдержки, чтобы не начинать палить во все стороны от неожиданности. Решил проверить, так ли это. — Твоя проверка могла стоить тебе жизни. — Подмечает Хару. Конечно, это неправда. Но Ким Тэхёна лучше держать от себя на расстоянии. В её случае, расстояния выстрела. — Что ты здесь делаешь? Сама же покрепче берет винтовку и перемещается на искусственную возвышенность, с таких проще всего стрелять из положения лежа. Выглядит это как платформа с лестницей, и расположена она сбоку от мишеней, чтобы усложнить задачу. Всё под пытливым капитанским взглядом. — Наблюдаю. Хочу оценить твой навык. Я, всё-таки, капитан. Имею право контролировать своих рядовых. — Я ещё не заступила под твое командование. Я только прохожу подготовку. А ты таскаешься за мной на каждую тренировку. Я замечаю тебя на плацу, в зале, на улице. Даже на обеде. Зачем ты меня везде выслеживаешь? — А, может, ты просто так отчаянно хочешь меня увидеть, что я тебе везде мерещусь? — В голосе так и сквозит неприкрытое самодовольство. Он прокатывается заглушенным эхом по залу, хотя довольно тихий сам по себе. — А, может, ты просто больной? Вопрос громче выстрела. И, неожиданно, больнее пули в грудь. Хотя, какие обиды? Тэхён действительно больной. Как минимум, у него больные сердце и легкие. И, возможно, голова. — Может. — Ответить получилось сквозь плотно сжатые зубы. Тэхён поднялся со скамьи, а по Хару аж пробежался холодок. Тело не разучилась реагировать на опасность в его лице. Пальцы плотнее сжимают нагревшееся железо, будто то может спасти её жизнь. Тэхён всё ближе. И вместе с тем, ближе расплата за дерзкий вопрос. Он тоже поднимается на платформу по ступенькам и садится на корточках рядом. Она же лежит на животе с винтовкой у щеки. — Не груби капитану. Приказ вызывает сатирический смех и кривую улыбку на её губах. Каков паршивец: запихнул в свой отряд, чтобы упиваться собственной властью, тыкать носом в то, что в школьные годы не получилось: «в этой пищевой цепи я выше, пресмыкайся!». Двинуть бы винтовкой в нос. Но Хару этого не делает. Она, в отличии от своего капитана, ещё в своем уме. — Сотри это презрение из своего взгляда и стреляй. — Тэхён за годы на службе выучился приказному тону, хотя Хару знает, что он ещё в старшей школе был в этом мастер. Ничего не изменилось. Это она подмечает с горькой досадой. Девушка даже фыркает. Стрельба по мишеням… была бы у него хоть одна причина сомневаться в её навыках. Для неё это — раз плюнуть. Стреляет. — Нет, нет, нет… — Видимо, задание с подвохомом, потому что капитан тормозит, заслоняя прицел. Прикасается не к ней, а к её оружию, и разницы Хару практически не видит. Он не должен был этого делать. — Слишком просто. По мишеням любой стрелять сможет. Тебя этому и так обучили в этой твоей академии. — И не только этому. — Справедливости ради, подметить стоит. Хару без труда считывает, что капитан сомневается в её квалификации и вообще праве быть в его рядах. — Ах да, ещё мастерству маскировки. — Глумливо добавляет он. Да, такой курс у Хару тоже имелся. Это неотъемлемая часть профессии — уметь спрятаться и замаскироваться так, чтобы враг не рассекретил. Снайперов в плен не берут. Вообще, они в академии изучали много вещей, о которых Тэхён наверняка не имеет ни малейшего понятия: балластику, выживание, метеорологию, наблюдение, саперное дело, тактику и связь. Но в холодных карих глазах смятение. — Ты в чем-то не уверен, касаемо моих навыков? — Лучше спросить напрямую, чем играть в кошки-мышки с Ким Тэхёном. В таких играх Хару всегда мышь, а быть ей не очень-то приятно. Пора становиться кошкой. — Не уверен. Чем ты можешь быть полезна, кроме как стрелять в тире? В тишине, в пустом зале. Будешь ли ты в стрессовых ситуациях соображать быстро и холодно? Обычно ты впадаешь в ступор. Кому, как не Ким Тэхёну, не знать, какой бывает Хару в стрессовых ситуациях. Ведь стресс ей обычно доставлял он, ещё и с лихвой! — Что ты хочешь знать? — Хару оставляет оружие, откладывая его на опорной стойке. Готова к устному зачету, лишь бы ненавистный скорее оставил её в покое. — Хочу знать, что ты можешь быть беспощадной. Реплика таит в себе обоим известный секрет: Хару бесчисленное множество раз щадила своего врага, отпускала, оправдывала, спасала. На войне это будет непростительной ошибкой. А Тэхён, как её капитан, ей этого простить не сможет. И какая разница, что злейшим врагом когда-то был он же? — Как будешь стрелять в человека на открытой местности? — Экзаменатор задаёт свой первый вопрос. Сразу про убийство, к чему оттягивать. — Так, чтобы он перестал двигаться, но не задев жизненно-важные органы. А потом буду стрелять в тех, кто пришел на помощь. Потом добью и его. Уголок пересохших мужских губ почти дергается вверх. Это, что, восхищение? — Если ты стреляешь по группе? — Следующий вопрос. — Первый выстрел в идущего сзади. Остальные не увидят, как он упадет. Пока сообразят, что к чему, тоже слягут. — Усложним задачу. — Пока вопросы были простыми. Они разбирали их в академии. Хару даже не раз применяла эти тактики на практике. Но Тэхён так просто не отступит, — Рядового из твоего отряда взяли в плен на твоих глазах. Подмоги нет. И так вышло, что у тебя в обойме лишь одна пуля. Ты можешь убить одного из нападающих, но у захваченного не хватит сил выбраться даже с одним снятым противником. Захваченный в плен обладает стратегически важными разведывательными данными. Твои действия? Ответ тут один. И оба прекрасно понимают какой. Тэхёну лишь хочется знать, что Хару сможет его произнести. — Убью пленного. Всё просто. Для Тэхёна слишком просто. — А если этот пленный твой товарищ? Вы ели за одним столом, занимались на одном плацу, ходили в наряд вдвоем. — Убью пленного. — Ответ неизменен. Других логичных вариантов нет. — Если этот пленный — капитан? — Убью капитана. — Похвально. Но Всё ещё слишком просто. Хару бы и без задачки с радостью всадила бы ему пулю в лоб после всего, что между ними было. — А если этот пленный — Пак Чимин? Заминка. И эта секундная заминка стоит не скрываемого злорадства на лице собеседника. В глазах ликует пламя восторга: «я был прав, ты такая, какая есть, я всё о тебе знаю». — Зачем доктору быть на заданиях? И какими разведывательными данными доктор может владеть? — У Хару тоже есть вопросы. Хотя, это просто попытка оттянуть ответ. — Допустим, ему пришлось там быть. — Убью пленного. Хару идет до последнего. Хотя для всех уже очевидно, что она выдает этот ответ, потому что надо. А на деле же… — Я поговорю с командующим о твоем обратном переводе к Чануку. Размазня мне не нужна. — Тэхён быстро возвращает холодную маску безразличия на свое лицо. Пламя улеглось, теперь во взгляде читается… разочарование. И это самое ужасное! Такие взгляды Хару терпеть не может. — Чего ты боишься? Того, что я не смогу убить человека? Ты думаешь, у меня не было практики? Думаешь, нас не высылали в горячие точки? Думаешь, я не убивала? Мне бы не выдали лицензию, не будь на моем счету человеческие жизни. Браво. Такая эмоциональность от скромной Кан Хару, которая Тэхёну выдавала чувства лишь порционно. — И каково это? Жать на спусковой крючок, и видеть, как кто-то падает ниц от твоих пуль? — Раз уж намечается пир откровений, Тэхён задержится дольше, чем планировал. — Что ты чувствуешь в тот момент, когда смотришь в лицо жертвы через увеличительное стекло? Когда видишь красную точку прицела на его лбу и всаживаешь пулю строго в эту точку? Тэхён мастерски будит эмоции, которые консервируются где-то глубоко внутри. Он даже касается её лба, указывая на невидимую точку от лазера. А эмоций много. Они консервировались под бронежилетом, который был на каждом задании на ней. Хранятся, угнетенные под прессом фразы «так надо», «это враг», «я делю это во благо страны». — Что… — Тэхён так близко, что может опалить дыхание щеку, понижает голос так, что между ними лишь шепот, — Ты… Чувствуешь? И Хару выдает ответ, присущий всем снайперам. Ведь её об этом спрашивает не в первый раз. — Отдачу. Хару достаточно хорошо знает Тэхёна, чтобы быть уверенной в том, что проблеск в его глазах — знак удовлетворения. Он услышал, что хотел. — Продолжай тренироваться. И, кстати, переходи на человеческие мишени. Они тут с датчиками передвижения. Мишени в тирах бывают не только круглые, но и в человеческий рост в разных позиция. На них обозначены важные органы и «безопасные» зоны, которые могут не причинить смертельного вреда. Хару их по какой-то причине не очень-то любит, хотя для тренировок они намного эффективнее. Уходя, Тэхён сам щелкает кнопкой, проводящей вышеупомянутые мишени в движение.

***

В ту же ночь Хару снится сон. Явление в последние годы редкие. Снится Чонгук. Сны с ним часто являлись Хару после его смерти. Это был ад на земле. Маленький личный ад Кан Хару. Ночью быть с ним в забытье, будто он всё ещё жив, а утром осознавать страшную реальность. Хару ненавидела эти сны. И одновременно с тем ждала. Но потом они прекратились. Мозг решил перестать её мучить. Лимит страданий был достигнут. За исключением сегодня. Всё, вообще-то, изменилось. В этом сне Хару прекрасно осознавала, что его больше нет. Что с тех дней минуло по меньшей мере пять лет. Но на ней школьная форма, они на лесной опушке, которую присвоили себе, он рядом — в той самой заношенной практически до дыр футболке. Во сне им семнадцать. Юность. Это, скорее воспоминание, ведь было на самом деле. Его угольная макушка на у неё на коленях, они глядят на кучерявые облака, приписывая им различные формы. — Вот это, — Он указывает пальцем, — Кусок пирога. — А вон то — щенок пуделя. Или коляска… — Нет, ты чего? Это… Хару уже знает, что он сейчас выдаст что-то из разряда съедобного. После школы Чонгук ужасно голоден, но посидеть на лесной опушке после уроков — уже их ритуал. — … сладкий картофель! — Ты можешь увидеть что-то кроме еды? — Хару раздражается, но не на самом деле. На самом деле, она считает его жутко милым. До невозможности хорошим. Разве таким вообще можно быть? Пальцы погружаются в мягкие волосы. А он блаженно прикрывает веки, как котенок. Улыбается глупой улыбкой. Её любимой. Всё-таки, он существует. Да, сомнений нет. Реален. — Ты знаешь, я так скучаю… — Этого не было в том воспоминании, но Хару уже выросла и научилась отличать сон от реальности. Она не удерживается от раздирающего сердце признания, пусть даже во сне. Если есть малейший шанс, что он хоть как-то наблюдает за ней с неба и заглядывает в сны… пусть знает! — Мы же практически не расстаемся. — Он всё ещё улыбается от поглаживаний с закрытыми глазами. Сон не знает, что он сон. — Я всё равно скучаю. Наверное, плаксивость в голосе Хару выдает, потому что юноша разлепляет раскумаренные зноем веки и поднимается с её колен. С улыбкой глядит в печальные глаза, сейчас будет успокаивать, — — Понял. Значит, даже на полчасика не буду оставлять тебя одну! Тогда тебе придется переехать ко мне… хотя госпожа Кан будет не в восторге, наверное. Поэтому я переберусь к тебе. Хотя, и от этого она наверняка будет не в восторге… Его лицо, ещё немного детское, притворно озадачилось. — Буду спать у тебя под кроватью, а завтракать и ужинать, когда все ещё спят или уже уснули! Как тебе вариант? — Звучит отлично, мой подкроватный монстр… — Хару заставляет себя проглотить слезы. Треплет его и без того взъерошенные волосы. — Я бы тогда не боялась темноты, знай, что ты живешь у меня под кроватью… — А сейчас ты боишься темноты? — Внезапный вопрос. Этого в реальности тоже не было. — Уже нет. Я уже… — Слово «выросла» заменяет на, — большая, чтобы её бояться. — Чего же ты тогда боишься? — Боюсь не справиться. — С чем? — Сон продолжает свой каверзный допрос в самой незамысловатой и наивной манере. — Боюсь не сделать то, что должна, когда придется сделать. Ты не поймешь… — Объясни. — Чонгук всегда делал сложные вещи простыми. — Ты вот совсем другой. Ты человек чести и долга. Если долг велит, ты всё сделаешь. А если долг велит мне, то я послушаю не его, а свое сердце. — Ты это про тот вопрос Тэхёна? Про то, убьешь ли ты друга? Хару даже во сне леденеет. Вот сон и перестал притворяться сном. Хару знает, что это всего лишь происки её подсознания, оно приняло облик любимого человека и пытается само решить нерешенную делему самым изощренным образом. — Ты бы не убила Чимина. И он это знает. — Иллюзорный Чонгук проводит мягкой ладонью по траве, вырывает ромашку и начинает отрывать ей лепестки, как в той игре «любит, не любит». — А ты? — Если бы Чим вдруг оказался врагом? Или в спорной ситуации, где здравый смысл говорил бы о том, что его нужно убрать? — Да. — Нет. Не убил бы. Чонгук, которого знала Хару, скорее бы всего сказал «да». Она была уверена, что сказал бы! Ведь долг превыше всего. Родина превыше всего. — Почему? Разве не важнее всего на войне… — Я только сейчас понял, что нужно думать не о том, что важнее всего на войне, а что важнее всего для меня. Чимин — мой лучший друг, я всегда защищал его. Не защитить его, защищая родину — не имеет никакого смысла. Для меня любимые люди и есть родина. Разве не так? Хару ошибалась. Её сердце ошибалось. Для Чонгука превыше всего не долг, а родные и любимые. И сейчас, даже во сне, ей нескрываемо стыдно, что она смела мыслить иначе. Чонгук всегда был слишком хорошим. — Поэтому не переживай о том, что с чем-то не справишься. Ты человек, а не машина. — Лучше бы была машиной… — Чонгука, видимо, расстраивает это подмечание, ведь звучит оно как сожаление о собственной слабости, о том, что не сможет убить Чимина, будь они действительно в такой ситуации, которую приводил Тэхён. — А меня бы убила, Хару? Лепестки сорваны, желтая сердцевина брошена в траву. Сзади проплывают кучерявые облака разных форм. На Хару глядит пара огромных почти черных глаз. Очень похожи на те, что они однажды видели в весеннем лесу — глаза неубитого оленя. Хару просыпается в липком поту. А в ушах всё ещё звенит этот вопрос: «А меня бы убила, Хару?».

***

Пока кто-то видит сладкие грезы, кто-то другой ещё не сомкнул глаз. Кого-то другого горячо схватили за предплечье белого рукава, и быстрым шагом тащат по темному коридору. Торопливо, украдкой поглядывая то за плечо, то в покрытые поволокой глаза. Юнги толкает своего пленного в темную капитанскую душевую. Это отдельная комната с одной кабинкой, по сути, для одного человека, а не общая, где все друг друга прекрасно могут видеть. Юнги щелкает замком, а потом припечатывает молодого доктора спиной к двери. Выходит довольно пылко и даже больно. — Ты мне затылок хочешь проломить? — Шипит Чимин. Но Юнги знает, что ему всё нравится. Чимин из тех, кто любит погрубее. — Заткнись. — И в грубости Юнги ему не отказывает. Запечатает рот поцелуем. Страстным. Поцелуем, который терпеливо весь ждал, чтобы его причинили. Хотя, при свете дня никто бы и не заподозрил ответственного за архив в страстях к доктору. Его глаза всегда были холодны, при виде блондинистой шевелюры. Он уже слишком повзрослел, чтобы научиться скрывать пыл сердца. Если это, конечно, вообще был пыл. Но определено с пылом он спускается с губ к крепкой шее. Хватает запястья, пригвождая их к двери. Но что-то не так. Он это подкоркой чует. Чимин не то стонет как-то не так, не то шипит. И совершенно точно, пытается вырвать запястья, но это только ещё больше дурманит ум. Сопротивление разжигает неумолимое желание укротить строптивого. И снова к губам. Но вот незадача, в таком же пылу, Чимин их кусает. А второй затем с непониманием в глазах отстраняется. И в тех, что напротив видит нескрываемую обиду. — Что не так? — С напором, чуть более сильным, чем нужно, спрашивает Мин. Но Чимин — та ещё крепость. Считает Мина дураком, раз до сих пор не догадался в чем дело. Да, точно, он просто дурак. Пусть сам думает. Чимин молчит. — Я не пойму, если ты не скажешь. Я не читаю мысли. — Уже чуть более мягко говорит Юнги. Он всё-таки знает толк в укрощении. — А ты как думаешь? — В чиминовых глазах шипят злые искры. И глазки эти такие живые и очаровательные. Юнги не может думать ни о чем другом. — По мне так, последние пару дней всё было более, чем отлично. — Отлично? Мы трахаемся по всем углам, — Кстати, Чимин до сих пор не понимает, почему этого нельзя делать только в его кабинете, ведь это безопасно: дверь всегда закрыта, и никто краем уха не услышит, что за ней творится, — Ты появляешься в любую минуту, когда тебе вздумается. И исчезаешь, когда всё заканчивается. Пак Чимин — кайфолом. Так думает Юнги, чувствуя, как его возбуждение покрывается льдом. И в брюках даже уже не так тесно, как пять минут назад. — А чего ты ожидал? Цветы тебе дарить? — Я по-твоему девчонка?! — Большие глазки злобно сужаются. Чувства Чимина под угрозой ранения. — Не нужны мне цветы и дифирамбы. Я всего лишь хочу определенности. Вот тебе, приплыли. — Какой определенности ты хочешь? Мы приходим друг другу на выручку. — Юнги придерживается правды, пусть даже жестокой. Но секса у него не было несколько лет и по ощущениям это всё равно, что держать целибат. Нет, несомненно, он пробовал влиться в половую жизнь. Пробовал с случайными парнями в увольнении. Пробовал даже со случайными девчонками, которые падали к его ногам, завидев форму. Но всё было не то. Пресно. И неинтересно. А вот молодой доктор с крашенной шевелюрой — дело другое. Чимин и раньше удовлетворял ненасытные потребности Юнги. В постельных вопросах они отлично сходились. — Секс по старой дружбе? — На вдохе спрашивает Чимин. Опасный вопрос, услышав ответ на который, знает, что будет больно. — А что не так? Мне хорошо, тебе хорошо, все в плюсе. — И всё? — Ещё один опасный вопрос. Чимин сегодня хочет познать собственный предел боли. Честность и поиск правды его погубят. Мин же на мгновение колеблется. Плечи опускаются вниз. О нет. Снова он видит те самые искры в его лисьих глазах. В них… всё ещё живет надежда на то, что что-то из них выйдет. Как и тогда, когда им было по семнадцать. Соль лишь в том, что для Юнги это всегда был просто секс, пока для Чимина это была влюбленность, если вообще не любовь, учитывая, что он до сих пор неровно дышит в его сторону. На языке Юнги — лишний гемор. Поэтому и ответ соответствующий. — И всё. — Вот так. Чтобы сразу отсечь ненужные надежды. Искры в глазах медленно тухнут. Самый красивый звездопад, который Юнги когда-либо видел. И грустный. Но он не он, если не добавит и ещё одну ложку дегтя. — Разочарован? Ну прости. Мы можем всё это прекратить. Прямо сейчас можешь развернуться и уйти в свой кабинет. А можешь остаться и нам обоим будет хорошо. Очень хорошо. — А что потом? — Губы шевелятся, но как-то сами собой. Слова безразличные. Уже. Надежды больше нет. — Ничего. — Так же безразлично подтверждает Юнги. — Ничего потом. Будем делать вид, что нас друг для друга не существует. Жизнь продолжится. С той лишь разницей, что теперь ты будешь страдать издалека. Что выберешь? Кончать вместе или плакать ночами в подушку? Мин Юнги поистине бессердечный. Но пластырь лучше срывать резко и сразу, чем медленно. Он делает Чимину одолжение, тот это ещё не понял, но однажды точно поймет. Выбор в любом случае за ним. Он даже дает пару мгновений на раздумье. И Чимин думает, опустив взгляд, кусая пухлые и сухие губы. До крови. А потом разворачивается к двери лицом, но вместо того, чтобы повернуть ручку, расстегивает ремень и спускает брюки, расставив руки по сторонам от головы. — Правильный выбор. Маленький триумф пускает табун мурашек по спине и приводит Мина в готовность. Возбуждение вспыхивает новым жаром. Горячая рука сдергивает халат и пробирается под футболку, лаская холодную спину. Контрасты сводят с ума двоих. Да, любви у них нет. Они обречены. Зато есть страсть. И Чимину пока достаточно и этого. Но от Мина не скрывается, что их старая симфония не звучит как раньше. Чимин больше не тот до розовых соплей влюбленный мальчишка. Он теперь не лишенный цинизма реалист. Он прекрасно понял позицию своего любовника. И с ней смирился. Но отчего же Юнги не рад? Раньше тело в его руках всегда было пластичным, послушным и покладистым. Стоны вылетали из юноши как звуки из настроенного пианино. А Юнги виртуозно с ним обращался. Но теперь же пианино утратило свою звучную игру, стоны были гулкими, тело — не всегда готовым его принять. А пустота, разбившаяся внутри, ощущалась даже ладонями на спине. Остывший. Вот каким теперь был Чимин. И от чего же Юнги не рад? Ведь его условия, наконец приняли, но почему же тогда триумф ощущается как проигрыш?

***

С приезда в центральную часть минуло уже больше половины месяца. Дни шли своим чередом, превратились в рутину. Хару не возражала против рутины. Рутина, в конце концов, дисциплинирует. Помогает привыкнуть. Вот и Хару уже привыкла. Почти как рыба в воде. Правда, рыбе порой сложно избегать косых взглядов. И особенно одного — он принадлежит одному капитану, который превратился в тень. Капитан-тень где-нибудь, да встретится. Идёт следом по коридору на завтрак, хотя капитанские кубрики в другой стороне здания. Наблюдает издалека на подготовительных тренировках. Наведывается в тир. И с ужина хвостом идет до спальни, и наверняка, думает, что не замечен. Хотя, ему, может, вообще плевать, знает ли Кан Хару о его присутствии. Капитан-тень дышит в затылок. Капитан-тень уже настолько сросся с окружающей обстановкой, что Хару предпочитает его не замечать. Она лишь от рассвета до заката думает о комнате, дверь которой запирает по возвращению. И о красном блокноте, в который окунется, и внутри грудной клетки зацветет зеленый Чхондон. И расцветут деревья. И запорхают светлячки. И где-то из глубин памяти ей будет улыбаться Он — мальчик, запертый в строчках блокнотных страниц. Память для Хару — страшное оружие. Но в то же время, целительное спасение. Узнай об этом блокноте Чимин, он бы цокнул языком. Или огрел недобрым взглядом. Они уже это всё проходили. Он даже однажды настаивал, чтобы избавиться от коробок с «барахлом». Сказал бы что-то про рекомендации психолога, про то, что пора «двигаться дальше». Но дальше некуда. «Дальше» оборвалось. Отныне есть лишь бесконечное «сегодня». День сурка. Сегодня вернуться в комнату удается перед обедом. Хару нездоровиться от чрезмерных физических нагрузок. Командующий Бо Гён с огромным смущением порасспрашивал про её «женское здоровье», готовый обвинить в слабости критические дни. Хару не стала отнекиваться. Она просто устала. И хотела сомкнуть веки хотя бы на пять минут, ведь час-два от ночи она откраивала от сна на заполнение блокнотных страниц. Днём это, конечно, аукалось страшным недосыпом. Комната не заперта, как всегда. Простым рядовым не разрешают запирать комнаты снаружи. Что по первости напрягало. И всё ещё напрягает. А подвоха Хару ждала не зря. Оперевшись бедрами о письменный стол, в комнате вальяжно сидел никто иначе, как капитан-тень. Но даже не это пустило липкий холодом по спине. А пальцы, которые держали блокнот, и в них он казался крошечным. Завидев хозяйку комнаты, он начал читать вслух. — А помнишь у тебя была любимая кружка? Такая дурацкая. Зеленая с выпуклыми белыми овечками и одним сколом. Ты наливал в неё холодное молоко и хлопья, а я ворчала, что это странно. Полотно реальности рвется на маленькие кусочки. Тэхён пробрался слишком глубоко под кожу. Слишком. Глубоко. И пока Хару охватил паралич, он продолжает, — — А ещё твоя любимая футболка с bring me the horizon, она была такой заношенной, что рисунок на ней покрылся миллионом трещин и так шуршал под пальцами, когда я гладила тебя по груди, лежа на плече… — И даже смеет дать комментарий, — Не знал, что ты такая сентиментальная, Кан Хару. Интересное чтиво. Ты с призраками разговариваешь? — Вовсе нет. — Хару пытается ответить, но язык онемел от ужаса. Как он только посмел? — Но знаешь, какая часть мне понравилась больше всего? Вот эта… — Он листает страницы. Интересно, как много он успел прочитать? Глаза бегают по строчкам. — Сегодня ты мне снился. Мы, как раньше, смотрели на облака и спорили, на что они похожи. А потом ты вдруг спросил, чего я боюсь. И я рассказала. Мы с тобой даже поговорили, и ты помог мне во многом разобраться. Ты сказал, что послушал бы сердце, окажись ты в неоднозначной ситуации. И что Чимина ты бы не убил, окажись он в плену или врагом. Хару пытается проглотить комок в горле, размером с лампочку. Но тщетно. — Бред сивой кобылы. Тот Чон, которого я знавал и с которым служил, не моргнув и глазом пришил бы всех, кто только малейше угрожает родине, операции, уставу. — Неправда. Ты не знаешь его так, как я. — Хару отмирает. Когда речь идёт про любимых людей, она бесстрашно вступает в боль. — А ты не знаешь его так, как знал я. Я служил под его командованием. В его отряде. Поверь, три года не такой уж малый срок, чтобы узнать из какого теста слеплен человек. И всяко больше, чем полгодика обжиманий в Чхондоне. А ты вот размазня. — Неправда. — В уголках глаз наворачиваются злые слезинки. Так не вовремя! — Правда. — И они не утаиваются от его любопытных глаз. — Ты ещё поплачь… правда глаза колет? — Ты просто жалкий отморозок. Кто позволил тебе рыться в моих вещах?! — Пора отмереть. Пора вырвать блокнот из рук. Хару делает смелые шаги вперед и тянется за заветной красной книжкой, но та… взмывает вверх. — О нет, это ещё не всё. Вот что мне ещё понравилось, — Ему достаточно понять взгляд к блокноту, до которого Хару не дотянется, даже если подпрыгнет. — «А потом ты спросил, убила бы я тебя». И знаешь, это особенно интересно. Я понял, что я задал тебе не тот вопрос тогда в тире. Пак Чимина ты, может быть, и сняла бы. А что насчет его? Будь он в живых, и окажись он в подставе, сняла бы его? Ну это уже удар ниже пояса. Хару сверлит его ненавистным взглядом, но Тэхёну все равно. — Отдай блокнот. — Сначала ответь на вопрос. — Это шантаж? — Да. — Бескомпромиссный ответ. — Ты бы убила Чон Чонгука? — Он давно мертв. К чему твои глупые вопросы?! — Хару на грани своего терпения. Она больше не хочет выносить этого человека ни в своей комнате, ни в жизни. Он ни капельку не изменился. — Представим, что это не так. Представим, он жив. Представим, он оказался на стороне врага. Убила бы Чонгука? Тэхён не в словах ждет ответа. Он всё видит по глазам. Читает её как открытую книгу, и это бесит. — Да. Доволен? Буду брать пример с него! — Выкрикивает Хару. Выкрикивает потому что надо, а не потому что она так думает. Выкрикивает, чтобы капитан-тень наконец отстал. И Тэхён даже кажется доволен. Хочет подыграть. Возвращает в руки хозяйки блокнот. — Ты неисправим. Ты даже тут меня мучаешь. Ты ведь не просто так всё это провернул со сменой отделения, скажи уже, наконец! Накипело. Хару дошла до точки кипения. — Не просто так. — Невозмутимо подтверждает он. Настолько невозмутимо, что даже садануло. — Ты думаешь, в отделении Чанука тебе бы жилось припеваючи? А ты не интересовалась у своих подружек, чего они такие запуганные? Жмутся по всем углам от каждого капитана и новобранца? Нет? Ну, ты спроси на досуге. — Что ты имеешь в виду? Тэхён умел выражаться загадочно. Бросит удочку и ждет, пока приманку захватят. — Их там пускают по кругу. Хочешь верь, хочешь не верь. Но у Чанука такие вот порядки. Хочешь составить им компанию? Считаешь, что я хуже, чем это увеселительное действо? Хару становится как-то нехорошо. Комната вращается. Это всё ложь. Не может такое происходит под носом у главнокомандующих. У высших чинов! — Врешь. — Убедись сама. Мне незачем тебе врать. Спроси. Я спас тебя от участи сосать сразу двадцати парням по очереди. А может, даже и участи подставляться под них. Ты ещё и недовольна. Хару тошнит. До боли в висках тошно. Но тошнить-то и нечем. — Ты как-то побледнела. Значит, не так уж ты в это и не веришь? Стало страшно? — Он кладет руки на плечи, возвращая к реальности, будто пытается привести обратно в чувство. Держит, чтобы не упала. — Ну так не бойся, мой маленький мышонок. Голос тоже до омерзения притворно-сладкий. Притворный и не лишенный сарказма. Тэхён по-другому не умеет, — — Пока я рядом, тебя никто не тронет. Или ты думаешь, я от скуки за тобой везде таскаюсь? Очередные игры с её разумом. В них нельзя верить. Нельзя. — И пока ты не сочла меня отвратительным чудовищем, хочу кое-что тебе показать. Это касается твоего Чонгука. Хару и не замечает как сама подобралась непозволительно близко в попытках забрать блокнот. А теперь, когда он в её руках, она это замечает. Сама впуталась в его паутину, а теперь чуть ли дышит ему в грудь. Тэхёну даже не пришлось ничего делать, и он эту близость будто даже игнорирует. — Иди за мной. — И сам же прерывает, отрываясь от стола. Хару слушается. Ведь он всё-таки капитан.

***

Капитан тенью скользит по коридорам. А Хару, как за светом маяка, следует за силуэтом его спины. Почему же она так послушно идет за ним? Он сказал «Это касается твоего Чонгука». И это породило тысячу безумных мыслей. Одной из которых была мысль о том, что где-то Тэхен прячет живого Чонгука. Хотя она невозможна. Но любящее сердце и не такое заставит придумать скучающий разум. А они все идут и идут. Мимо тренировочных залов, мимо архивов, мимо медкабинета. Тэхен идет в самую глубь корпуса, туда, где Хару еще не была. Сомнительно — заходить в дверь темного помещения, куда взглядом приглашал войти Тэхен. Но. «Это касается твоего Чонгука». И Хару идет. Комната уставлена стеллажами с документами и имеет стойку с компьютерами, как в радио рубке. Тут темно и затхло. И кажется, что сюда никто не заходил. — Что это за место? — У Хару в голове все еще копошатся опасения по поводу того, что задумал Тэхен. А он в свою очередь выдвигает старое пыльное кресло на колесиках, предлагая присесть. Запускает компьютер, и комната озаряется ярким синим светом. Вентилятор в системном блоке неторопливо начинает ход. А после Тэхен вводит пароль. — Это старый архив. Они уже бывали в похожем месте. В старенькой городской библиотеке, когда им было по тринадцать. Да, точно, атмосфера чудовищно схожа. — И зачем я здесь? — Садись. Хару садится, и стул скрипит под весом её тела. А Тэхен нависает над плечом, щелкает мышкой, прокладывает путь через папки, пока не открывает ту, в которой несколько маленьких картонок с лицом Чонгука. У него там волосы короткие, но Хару даже так, даже издалека его узнает. — Когда мы только заступили на службу, нас всех просили делать записи. Сгоняли в радио будки, садили за компьютер и мы разговаривали часами с камерой. Говорили, что это для военных хроник, но все мы понимали, что это, чтобы в случае гибели, было что показать родным. Горло сжимается. Так обычно бывает, когда вот-вот заплачешь. Хару и не знала о существовании видео роликов… — Почему Чимин не… — Потом военные психологи это дело запретили. Мол, это не помогает родным пережить травму и отпустить умершего. Возможно, твой Чимин руководствовался той же логикой. Может, Чимин и хотел как лучше. Но ощущается это умалчивание как предательство. Она ведь давно могла видеть его лицо! Слушать голос! Могла… — Почему ты… показываешь мне это? — тэхен ведь мог и пальцем не пошевелить. — Потому что это может тебе помочь отпустить его. — Он сгребает старенькие наушники с блока и надевает их ей на голову. Хару. — Прошлое должно оставаться в прошлом, а мертвые в земле. Но он до сих пор живет в твоей голове, а так быть не должно. Прах - земле, Хару. Желаю приятного свидания. Или поминок. Верни потом все как было. Я буду за этой книжной полкой. Тэхён оставляет её в относительном одиночестве. Хару не знает, сколько примерно проходит минут, прежде чем заледеневший палец щелкнет по мыши, чтобы запустить первый видео-ролик. Медлит так, будто перед настоящим свиданием. Да, Тэхён не держал тут в коробке живого Чонгука. Глупо было на это надеяться. Но даже оцифрованный кусочек с его лицом вызывает озноб. Была — не была. На экране его лицо. Волосы уже отросли после короткой стрижки. На нем форма, а фон позади темный. Кажется, записывал вечером. Он отворачивается от экрана и смотрит вбок, за него. — Запись уже началась? Ответа не слышно, но удостоверившись, возвращается, к экрану. И дарит Хару улыбку. Такую, что аж тысячи иголок впиваются в кожу. И даже глубже. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хару не знала, что это будет так… больно. — Привет! Нам разрешили сделать видео-запись…как послание родным, но я даже не знаю, когда это видео можно будет выслать. Да и сначала не особо хотел, потому что… тут болтают что это что-то типа прощального послания на всякий случай. В горле комок. Тяжело сглотнуть. А Чонгук лишь улыбается и прячет лицо в ладони. — Но по-моему это бред. Я не намерен умирать, ведь я это обещал! Ну, может лет в девяносто или сто, в окружении внуков и на день позже, чем умрет Кан Хару. Не хотелось бы, чтобы ты была без меня, Хару!. По щекам хлынули потоки слез. Если бы ты только знал, как всё будет… что навечно останешься девятнадцатилетним. А до двадцати не доживешь каких-то две недели. Как же глупо. — Из родных у меня только ты, Хару, и Чимин, но он тут со мной! У него все хорошо, он может, тоже что-нибудь потом запишет. Я бы это посмотрел. Давай посмотрим эти записи, как я вернусь? Может, однажды покажем детям, как семейный архив… Боже, у них ведь были планы! Серьезные планы на семью и детей. Планы порушились. — Не знаю, что сказать, чего нет в письмах, которые я пишу. Кстати, видела свой новый портрет? Я получаю открытки от Саюри, они такие милые, храню их под подушкой и смотрю на них перед сном. Это такая жуть, но очень милая жуть, мне нравится! Ещё совсем юный. Наверняка ещё пахнет зеленым Чхондоном, чертополохом, липами, грозой. Армия ещё не успела отпечататься на его юношеском лице. — Я уже ко всему привык. Тут, конечно, дурацкий распорядок, зато кормят хорошо. Говорят, армия дисциплинирует. Думаю, это так. Тут… как-то взрослеешь что ли. Есть возможность о многом подумать и многое переосмыслить. Он, кажется, расслабился, уже привык к записи и говорить на камеру. Откинулся на спинку и изучает взглядом стены. — Начинаешь на всё смотреть по-другому. Становишься мужчиной. — Взгляд прямо в камеру, а кажется, что в душу, — Я бы хотел быть для тебя надежным мужчиной, Хару. И я буду. Хару крепко жмурится, выплескивая ещё больше потоков соленой воды из глаз. — Ой, кажется, пора заканчивать. Нам дают около минут пяти-семи… Хотя, я бы мог пробовать целый час! Я скучаю, Хару. Надеюсь, мы скоро встретимся. Экран меркнет. А Хару нужно ещё много минут, чтобы отдышаться и прекратить плакать после первого ролика. Ведь впереди ещё несколько. Ей нужны силы. Она старается не реветь в голос, ведь за соседним стеллажом сидит капитан и щелкает то мышкой, то по клавиатуре другого компьютера. Не хотелось бы лить слезы при нём. Это принцип. Следующий ролик. Мальчишка в нем уже взрослее. В глазах усталость и недосып. Лицо полнее от плотного питания. Но несмотря на усталость, он снова улыбается. — Привет, любимая! Саюри и госпожа Кан! Это снова я… Сам улыбается собственной глупости, ведь, конечно, видно, что это он. — Я много тренируюсь и уже много набрал. Но, этот вес — мышцы. Я больше не хиленький. Хару, ты сильно удивишься! Прости, если случайно раздавлю тебя в своих объятиях. А случится это скоро, потому что нас отпускают в увольнение домой! На праздники! Мы скоро увидимся Хару, я так счастлив, я с ума сейчас сойду! Он смотрит в потолок, хватается за голову и весь светится. Как лампочка. Хару ощущает это безумное счастье, загорается им через экран, будто Чонгук его припас именно на этот случай. Мимолетный миг счастья. — Сегодня совсем небольшая запись. Я два дня подряд был в наряде, валюсь с ног… убегаю спать. Скоро увидимся, Хару! И всё по новой: всхлип и слезы. Как же счастливы они были в ту встречу. В ту ночь, в тот миг. Каждый день. Ровно до того момента, как он не уехал. Счастье на это закончилось. В медицине есть такой понятие, как синдром фантомной конечности: когда потерявшему конечность кажется, что она на месте и даже может шевелиться, но её нет. Так вот, Чонгук ощущается как эта самая потерянная конечность, которую Хару чувствует, но которой никак не может пошевелить. В этот раз Хару не медлит между роликами. Хочет выяснить, когда была сделана последняя запись. В какой момент. А до нее ещё две. В следующем ролике Чонгук по-прежнему улыбается, только глаза у него какие-то потухшие и на мокром месте. — Привет, любимая. Дрожь. — Я только что вернулся. За окном такой тихий снег, прямо как в Чхондоне. И уже поздно… так тихо и так... мне тебя не хватает. Я уже так скучаю. Так чудовищно скучаю. Он прячет лицо в ладонях, не хочет, чтобы камера уловила момент его слез. Как это на него похоже! А Хару одними губами говорит: «Я тоже», будто он может услышать. — Было так здорово вновь тебя увидеть, обнимать и… просто быть рядом. Я не хотел возвращаться. Я бы выпрыгнул из поезда на полном ходу, да Чимин бы меня остановил. Я… не могу уйти или… Чонгук тревожно оглядывает комнату, наверняка, хочет произнести «дезертировать», да не может. Записи, вероятно, мониторятся. — Но я обещаю тебе, что сделаю всё возможное, чтобы поскорее вернуться. Когда это всё закончится, мы с тобой снова будем вместе. Знал ли тогда Чон Чонгук, как сильно исполосуют его слова её сердце? Знал ли, что они смогут разорвать на клочки? Хару уже не помнит себя от боли — она сплошной синяк от боли, гематома, кровоточащая рана. Ещё два. Ещё немного потерпеть. В следующем ролике он ещё более взрослый, чем был. Судя по дате минул год. Лицо слегка осунулось, посуровело. Волосы короче, но глаза всё те же. Хару тянется пальцами к экрану, в попытке прикоснуться. Господи, безумие — сидеть и трогать монитор! Но ничего поделать с собой не может. — Привет. Спокойное и сдержанное. Совсем не такое, как в предыдущих видео. Повзрослел и остыл? Или чем-то расстроен? Да, скорее второе. Но от этого «привет», кровь стынет в жилах. — У меня всё хорошо. Я уже закончил подготовительный курс, и нас… направляют на Чеджудо. Это не очень хорошая новость, ты сейчас, наверное, дико будешь нервничать, ведь ходят не очень хорошие слухи про обстановку там. И… слухи правдивы. Там действительно неспокойно. Поэтому очень многих солдат направляют сейчас туда. Но знаешь, что? Я надеюсь, что в будущем, через много-много лет, мы с тобой будем смотреть эти записи и смеяться вселенной в лицо, ведь я выживу. Слышишь меня, Хару? Я не собираюсь там умирать. Я тебе обещаю. Дурак. Ему ли не знать, что Хару ненавидит, когда люди дают обещания, которые не в силах сдержать. Лучше бы ничего не обещал. Может, болело бы чуточку меньше? Как бы не так. В том ролике Чонгук ещё много рассказывал про Чхондон, про их первую встречу, про то, как влюбился в неё в старом свитере и со спутанными волосами, как болели ребра после той драки в яме за её честь, про первый поцелуй со вкусом крови, но «был так счастлив и было так больно, что я думал, что отключусь, поэтому вкус крови — это последнее, о чем я думал». Хару так боялась, что за годы разлуки он что-то забыл. А он всё помнил. Всё-всё. И даже больше, чем она. Ведь благодаря этим воспоминаниям он и держался. Благодаря им каждый день вставал, заправлял кровать, одевался, ел, тренировался, засыпал. Он тоже жил воспоминаниями. В этом они похожи. Руки сильно трясутся перед тем, как включить последнюю запись. Сделана она в том же месяце, когда он погиб — в мае. Незадолго до дня смерти. И с первых же секунд, сердце у Хару мрачнеет, погружается в бездну, потому что эта запись сильно отличается от остальных. Чонгук там сам не свой. Он долго смотрит в камеру, потом в одну точку, вздыхает, пытается собраться и что-то сказать, но тщетно. А потом и вовсе начинает плакать. Пряча лицо. Плачет гулко, заглушая всхлипы, плечи трясутся. Хару видела как он плачет лишь однажды: когда погибли его родители. Этот раз — второй. И вдруг, болеть начинает не за саму себя, не от потери, а от того, как больно в тот момент было ему. Она бы отдала всё на свете, лишь бы его страдания прекратились. — Мне не с кем больше здороваться. Голос скрежещет как сухая бумага. Чонгук выдерживает долгую паузу в попытках прекратить слезы. — Я даже не знаю, кому записываю это видео. Кто его посмотрит? Может, я сам, если всё-таки дотяну до конца этого ада… или Чимин? Если не погибнет раньше. Господи, что я несу? Я совсем ничего не соображаю. Его глаза пустые. Хару никогда его таким не видела. Никогда. Она ещё не знает, что тогда он считал, что ему не для кого больше улыбаться. — Вчера пришли вести о взрывах под Пусаном. В Чхондоне и ближайших провинциях… и её имя в списке погибших. Её имя… Всхлип. — В списке. Чонгук жмурится так крепко. Не верит, что это сказал. Не верит вообще в то, что это действительно так. А Хару хочет кричать «но я жива, дурачок! Я тут!». — Я не верю. Этого не должно было произойти. По всем законам вероятности, у меня было больше шансов умереть, чем у тебя, Хару. Только сейчас Хару замечает, что рука, которой он прикрывает глаза, перебинтована. На костяшках кровавая белая лента. Он, скорее всего, что-то разбил. — Это всё абсурд, абсурд, абсурд. На каждый повтор приходится удар кулака о столешницу. И на белой полоске расплывается новое алое пятно: поврежденная кожа вновь рвется. — Ради чего всё это теперь? К кому мне возвращаться? Кто меня теперь ждет? Кому я нужен?. «Ты мне нужен!» — отвечает про себя Хару. Нет, безмолвно вопит. — Завтра нас отправляют на разведку и перехват территории. Пол острова захвачено и заминировано. Всё равно что идти сквозь ад. А у меня все мысли… не там. Они с тобой, Хару, они с тобой. Как ты посмела умереть?!. Он не кричит. Он бы никогда не повысил на неё голос. Но в вопросе так много отчаяния и разочарования, что они накрывают с головой. Как шквальная волна. И Хару смывает куда-то в океан боли. — Чимин сказал мужаться. Так вот, Чимин, если ты это когда-нибудь увидишь, ты дурак! Просто кретин! Как тут мужаться?! Я не такой сильный, я не могу… я не могу. «Ты можешь всё». — Отвечает про себя Хару. — Я люблю тебя, Хару. Я люблю тебя. Я так мало это говорил. А теперь кому мне это говорить? Раненной рукой он останавливает запись. И жизнь, вместе с видео, замирает. Хару тоже хочет разбить и стол, и компьютер, скинуть клавиатуру, разнести блок. Закричать. Но не может. Она вообще ничего не может. Легкие начинают активную работу, она усиленно и часто дышит, и вскоре голова идет кругом, ведь ей кажется, что она задыхается. Это она во всем виновата. Не подумай тогда Чонгук, что она мертва, то ему бы было за что цепляться. То он бы до последнего цеплялся за жизнь. Он бы… Вернулся к ней. Это всё её вина. И чувство вины душит её своими костлявыми руками. А потом с головы стягивают наушники, к сухим губам подносят холодный стеклянный стакан, запрокидывают голову и заставляют выпить. Остатки льются на чужие ладони, которые слегка хлопают по щекам. — Смотри на меня. — Низкий голос, приказной тон. Но спокойный. Он окатывает её своим холодом. В поле зрения карие глаза, темные, тягучие, как мед, они внизу, у её коленей. Ким Тэхён держит её ладони, сидя на корточках. — У тебя паническая атака. Дыши спокойно. Всё нормально. — Нет. — Хару отрицает, ведь ни черта не нормально! Ещё немного, и она умрет. Точно умрет! — Его больше нет. Ничего не поделаешь. Тебе больно, но это пройдет. Как только ты его отпустишь. — Нет! — Пищит Хару, сжимая ладони ещё сильнее. Она не хочет его отпускать. — Отпусти свою боль, Хару. Отпусти. Большие пальцы его рук поглаживают её костяшки. Дружеский утешительный жест. Странность в том, что от Тэхёна. — Дыши. Тише. Всё хорошо. Удивительно, но его спокойный голос оказывает на Хару нужный эффект. Действительно, успокаивает. А когда дыхание приходит в норму, и прилив боли отступает, Хару смотрит на него прозрачно ясным взглядом, и выдает, — — Лучше бы ты мне этого не показывал. Зачем ты мне это показал?! — Потому что ты должна была это увидеть. И проститься с ним. Он бы этого хотел. Вырывает трясущиеся руки из его рук. И только сейчас всё складывается в единый пазл: Ким Тэхён нашел способ принести ей нечеловеческую боль и страдания, не притронувшись к ней и пальцем. В страданиях он знает толк.

***

Хару не помнит, как он добиралась обратно до комнаты. Возможно, Тэхён её провожал. Возможно, даже помогал, предложив опереться. Всё как в тумане. Хару увальнем пролежала обед. А потом впала в дремоту. Которая быстро переросла в крепкий сон без сновидений. Она даже была благодарна своему организму, ведь эмоций ей уже и так хватило. Правда, когда она открыла глаза, за окнами было уже темно. А значит, она проспала послеобеденную тренировку. Нарушила устав. Теперь объясняться перед Бо Гёном. Слушать его тираду… На прикроватной тумбочке белая записка — единственное свидетельство чужого присутствия. Почерк Тэхёна. Его она помнит ещё со школьных дней, когда на парту сыпались записки с угрозами. «Я сказал Бо Гёну, что тебе нездоровится. Если не проснешься до ужина, я приду, чтобы тебя разбудить». Но Тэхён не приходил, значит, ужина ещё не было. Это хорошо: сон не стал летаргическим. Хотя, голова туманная и разбитая. Проснувшись, Хару пришлось столкнуться с целой бурей пережитых эмоций и чувств. Она видела его лицо. И слышала его голос. Его улыбку…. И… его слезы она тоже видела. Почему на сердце так тепло и больно одновременно? Разве так может быть? Неясный комок откликается одним ощущением — разочарованием и негодованием. Хару ловит себя на злости на Чимина. Он, может, и хотел защитить подругу от этой бури, но буря была неминуема. Она всё равном могла получить эти записи каким-нибудь образом однажды. Никто не мог дать гарантий. И в конце концов, Тэхён был прав, когда он сказал, что она должна была это увидеть. Она имела право это видеть. И как бы то ни было, живот урчит, и ужин пропускать просто глупо, учитывая физические нагрузки. Хару нет необходимости одеваться: она и так в форме. Тэхён только берцы расшнуровал. От осознания того, что его пальцы развязывали шнурки и стягивали ботинки с её ног по телу бежит мерзкий холодок. Хару терпеть не может любых манипуляций с его стороны. Особенно, без её ведома. С оскоминой во рту она натягивает берцы обратно, и даже не приведя себя в порядок, идет в столовую. Тут уже полно людей: бегают как муравьи между столов. Шумно, как всегда. Столовая — одно из немногих мест, где можно забыть про дисциплину и расслабиться. Пустить пару шуток, обсудить день. Среди зеленой толпы белеет и блондинистое пятнышко в халате — Чимин. К удивлению Хару в компании Юнги. Они делят стол и что-то обсуждают. Второй холоден и невозмутим, а первый, очевидно злится. Как и Хару на него. Они даже пересекаются взглядами, и в глазах Чимина какая-то попытка оправдаться, но Хару лишь проходит мимо. Совсем не время и не место, чтобы обсуждать то, что он умолчал. К тому же, он сейчас слегка занят. Вместо этого в качестве компании она выбирает Суну. Бледную и… отрешенную, не только от реальности, но и от еды. К тарелке она даже не думает притронуться. — Что с тобой стряслось? — Хару выбирает сразу в лоб. Суна из прямолинейных, с ней не надо вокруг, да около. Выглядит она болезненно: распущенный волосы, которые не мылись несколько дней. Землистого цвета лицо и глаза полные страха. — А с тобой? — Суна не из тех, кто будет жаловаться и ныть. Она выбирает ответное нападение. Хару тоже выглядит не лучшим образом, но её разбитость — это всего спутанные волосы и опухшие от слез глаза. — Бо Гён сказал, что ты заболела, поэтому пропускаешь тренировку… — Для вида Суна берет вилку в руку и неохотно возит ей по тарелке, подцепив брокколи. — Да. Ну, так, с тобой-то что? Ты сама не своя. Вблизи Суна выглядит ещё хуже: будто скелет, обтянутый кожей. А в глазах читается не только страх, но и почти звериное отчаяние. Как у того оленя из леса, которого хотят убить охотники. Суна молчит. И тогда Хару пытается её подтолкнуть. — Это из-за Чанука? Вилка зависает на тарелке, оцарапав её. — Что он сделал? Суна — крепкий орешек, она не хочет казаться слабой в чьих-то глазах, и тогда Хару использует грязный прием. — Ты можешь мне рассказать, я уже сталкивалась с подобным. Всё в порядке, Суна. — В порядке? — Видимо Хару задела за живое. Потому что пламя в почти мертвых глазах встрепенулось, — Они надругались надо мной! Почти все в отделении этого урода. Его даже человеком назвать нельзя. Все до одного. По очереди. Её бледная рука сжимает вилку так крепко, что белеют костяшки. Челюсть плотно сомкнута. Окажись Чанук в её поле досягаемости, получил бы эту вилку в горло. — Боже, Суна… Хару накрывает ту самую руку своей. На миг собственные беды отступают, а сердце наполняется тревогой за эту девочку. — Ну, что? Сталкивалась с таким? Всё всё ещё в порядке?! — В Суне говорит её боль и злоба, которые она не может сорвать на обидчиков. Хару пропускает это мимо. Кончено, Хару не сталкивалась с таким. Она даже представить не может, как это должно быть страшно и унизительно. — Ты говорила кому-нибудь из командующих? Бо Гёну? — В ту же ночь ломилась в кабинет командующего частью. Полуголая, надела то, что осталось под рукой. В поте и их… в их… Суна не в силах сказать то, что хочет сказать. Сглатывает комок обиды. — Это старый козел сказал, что ничего страшного не произошло. Незачем поднимать шум посреди ночи. Впустил к себе, налил сладкий чай и накрыл старым дырявым пледом из шкафа. Посетовал и отправил спать, будто ничего не было. Будто ничего не было, Хару. Её глаза судорожно бегают по лицу бывший сокурсницы. Они не по другим, но сейчас Хару единственная душа, которая потянулась ей навстречу, поэтому Суна и сжимает руку так крепко. Больше ей говорить не с кем. — Это просто ужасно, Суна. Нужно обратиться к главнокомандующему. — А ты его вообще видела? Кто он? Где он, этот генералиссимус? Вот и я не видела. На мгновение они молча смотрят в тарелки, сжимая руки друг друга под столом. А потом Суна признается, холодно и так, будто её уже не отговорить, — — Я убью его. Сегодня ночью. Чтобы все его шавки увидели на утро его мерзкий труп. Я убью его. — Суна… В глазах Хару вопрос «что ты такое говоришь?», но а в глазах Суны «я уже всё решила». — Не порть себе жизнь из-за одного урода… — Он уже испортил мою. Суна резко выдергивает ледяную руку и выскальзывает из-за стола. Как воздух, который не удержать. Как ветер, чье направление не изменить. Планам Суны, правда, не суждено сбыться. Хару не может допустить, чтобы она попала под трибунал. За решеткой должны сидеть виновные, а не девушка, чье тело и душу растерзали звери. Тем вечером Хару дождется Тэхёна на выходе из столовой. И настойчивым взглядом заставит остановиться. — На пару слов. — Скажет она. Тэхён молча отойдет с ней подальше. — Ты ведь знал, что случилось у Чанука в отделении. — Это укор. Без сомнений он. Тэхён ничем не лучше, чем те чудовища. Ведь он всё знал и молчал, и даже не воспользовался своим положением, чтобы это остановить. Не сообщил, кому мог сообщить. Чем умалчивающий о преступлении лучше совершивших преступление? — Знал, и? Хару на секунду даже теряет дыхание от возмущения. — И ничего не сделал. — А надо? Это проблемы Чанука, почему я должен их решать? В этом месте каждый сам за себя. Такой вывод делает Хару. — Невинная девушка пострадала. Неужели тебе всё равно? — Фиолетово. Хару невольно хочется поежиться от его холода. От безразличия на лице. От… — Ты чудовище. — Придумай что-нибудь новое. Да и разве чудовище вытирает кому-то слезы? Сует успокоительное в рот? Снимает обувь прежде чем уложить спать? Забирает в своё отделение, чтобы оградить от того, что случилось с той девушкой? Ты в целости и сохранности, но ради этого должен был кто-то пострадать. Или ты, или она. Уж прости, но по-другому никак. Тэхён говорит страшные вещи. Они сыпятся на голову как булыжники. И оглушают. — Так это из-за меня? — Я не сказал, что это из-за тебя. Ты всегда можешь занять её место, а я возьму её в свой отряд. Тебе решать. Тэхён готов идти и уже делает шаг. Пока ему не прилетает в спину, — — Она его убьет. Сегодня ночью. Тоже ничего не сделаешь? — А надо? Девушка избавит его от скользкого типа, который лишь отравляет жизнь всем вокруг. Сделает одолжение. Да, Тэхёну определено нет дела.

***

Мало кто в части догадывается о том, что некоторые солдаты вовсе не спят по ночам. Они бодрствуют и перебирают тревожные мысли. Как струны какого-нибудь инструмента. И редко когда за мыслями следуют действия. Кто-то лежит без сна, думая о том, какое возможно, преступление будет совершено сегодняшней ночью. И справедливо ли оно? И о том, имеет ли некто право на вмешательство? И об увиденном любимом лице, заклиная его присниться сегодня во сне. Кто-то не спит, думая: «А любит ли он меня? Сможет ли когда-нибудь? Хотя бы капельку». И «насколько я ценю себя, раз позволяю ему обращаться со мной так, будто ничего не стою». Кто-то не может спать от надоедливых мыслей о том, стоит ли эта игра свеч. Стоит ли обрекать себя на муки, от которых долго пришлось бежать? Ведь ещё одна потеря будет невыносимой, если жестокое сердце сможет кого-то возлюбить и лишится этой любви. Кто-то… плетется в кабинет командующего частью. Вторая просьба за месяц. Тэхён уже исчерпал лимит. И старик немало удивится, вновь увидев так поздно своего любимчика на пороге. Тэхён изложит, в чем суть его просьбы. Поделится положением дел. Донесет во всех красках и деталях, какие зверства творятся под командованием Чанука, будто сам там был и своими глазами видел. А потом всё оставит в руках старика, тактично напомнив, что в любую минуту с этим вопросом может пойти и в следующую инстанцию, если старик вдруг помыслит бездействовать. Тэхёну нет в этом никакой выгоды. Вовсе наоборот, он прекрасно понимает, как сильно озлобится Чжи Чанук, узнай кто о том, что он творит. Тэхён знает, что ему это ещё аукнется. Но по-другому не может, ведь Кан Хару попросила. Его девочка его попросила. Самые странные вещи случаются обычно по ночам. Кто-то видит успокаивающе сны. Или болезненные. И видит в них тех, кого давно потеряли. Кто-то не спит от сердечных и сладострастных мук. Кому-то не дает покоя голос спавшей долгие годы совести.