последняя весна нашей юности

Ursine Vulpine, Annaca — Lovers Death Loma — Joy PLGRMS — Daylight Matt Maeson — Mr. Rattlebone Matthew And The Atlas — Out of the Darkness Claire Guerreso — Ashes Glabs — One Night Jessie Reid — Give Me Love Delhia De France — Moira’s Choir

Я к тебе все пути заминировал и дороги,

Я прошел сотни миль, чтоб не видеть твоей тоски,

Но сейчас я избитый.

Стою на твоём пороге,

Я не смог без тебя.

Я пропал.

Я дурак.

Впусти.

Впервые Ким Тэхен и Кан Хару оказываются в настолько ограниченном пространстве. В транспорте на ходу, без возможности открыть дверь и выпрыгнуть. Хотя, Хару уже об этом, наверняка, подумывает. Тэхён точно. Потерпеть эту близость остается около минут сорока до города. А там они на вокзале пересядут на скоростной поезд, который с ветерком доставит их в Мокпхо. Тэхен не знает, сколько по времени займет это сомнительное задание. Детали не оглашались. Да и вообще, мутно все это. Он опускает окно, и лишние мысли сразу же выветриваются. Вместе с запахом шампуня. Девушка на пассажирском настолько тихая, что ее будто и нет. Но присутствие Кан Хару невозможно не чувствовать. Она тут, даже если молчит. Она расцветает магнолией под кожей. Она зияет червоточиной внутри. Она всегда была у него под кожей, как бы он ни пытался ее вытравить. А теперь вдруг они так близко. Как когда-то очень давно. Как когда-то в другой жизни. Но тихо настолько, что слышна только мягкая резина колес. И двигатель. Тэхен включает радио и тянется в бардачку, намереваясь закурить. Сигареты хранятся там. И первое, и второе должны как-то расслабить. — Тебе разве можно? Хару спрашивает уже после того, как сигарета зажжена, и в организм поступает никотин. — Нельзя. Но все равно все сдохнем. Какая разница, днем раньше или позже? — С таким отношением к жизни, я удивлена, почему ты еще не отбросил коньки в шестнадцать. — Я пытался. Тэхен скалится. Едва ли это улыбка. Мысли уносятся к лесной опушке, когда его жизнь была в ее руках. И когда она держала дуло пистолета у его груди. И её руки то губили все, то спасали. — И давно у корейской армии средства на иномарки? — Девушка разглядывает импортный салон в люкс-обивке, светлые панели, встроенные компьютеры в виде плоских экранов. Непозволительная роскошь для военного времени. — А она и не казенная. — Хмыкает Тэхён. — И чья же? Командующий одолжил? — Нет. Это моя. — Прозвучало безразлично. И вовсе не горделиво, а буднично. Как сказать «это мой бутерброд с маслом», «это моя чашка кофе», «это мои берцы». Хару молчит. Переваривает. Про то, откуда деньги у Тэхёна на эту машину, не спрашивает. — Теперь можно спрашивать про Мокпхо? — От части они уже прилично отъехали. — Спрашивай. Мне нечего будет ответить. — Почему? — Я сам мало знаю. Надо будет встретится с генералом из части Мокпхо и получить от него бумаги. Меня не посвящали в то, что за бумаги. Наоборот, просили не соваться, так что… не смогу удовлетворить твое любопытство. — И когда мы вернемся? — Если все пройдет быстро, то после обеда. Если нет, то к ночи. Посмотрим, как сложится. Тэхен словил себя на раздражении. Так спрашивает, будто уже торопится назад к Чануку в часть. Будто день с Ким Тэхёном хуже, чем время в казарме. — Чанук переключился на новую жертву не просто так? Хару девочка не глупая. Быстро сообразила что к чему. — За завтраком ты сказал, что избавил мою подругу от истязаний. Ты имеешь отношение к тому, что случилось с Суной? — Еще один наводящий вопрос. — Это ты отправил ее в психлечебницу? Но Тэхен слишком долго подбирает слова. — Это ты донес на него? — Я сделал, что ты просила. Но не думал, что все обернется так. У Чанука сильные покровители. Он со многими на короткой ноге, в отличии от меня. Я не настолько сговорчивый. — Тогда лучше бы ты молчал. — Лучше бы над ней и дальше надругались? Резкий вопрос Тэхена остужает пыл и недовольство. Может, все и правда не так плохо? Суне нужна была помощь, ее состояние было ужасным, и лучше бы ей не стало, останься она в части. — Вышло, как вышло. Нечего больше мусолить. — Тэхен не хочет огрызаться, но получается правда резко. Тут же жалеет об этом. Не так он планировал. Внутри и так всё ощущается как поетое молью: мысли совсем одолели. Как же много ему хочется сказать, но когда выпадает возможность, слов будто и нет. Разлетаются. Как же много хочется сказать…

***

До Сеула они доезжают быстрее, чем Хару думала. Под музыку радио-волны. В абсолютном молчании. И хорошо. Ей не очень-то хочется разговаривать с Тэхёном. Ей не нравится и сам факт того, что пришлось ехать. Она напоминает себе, что не обязана с ним любезничать или вести светские беседы. Это всего лишь необходимость. И неловкость постепенно отступает. Он следует указателю «вокзал», но Хару вдруг внезапно вспоминает, что рядом с вокзалом находится школа-интернат для детей военных. И, не дожидаясь позволения Тэхёна, резко дергает руль влево, заставляя тем самым авто съехать с главной дороги. Им, кажется, даже сигналят, а Тэхён в унисон с противным сигналом кричит, — — Ты с ума сошла?! Какого хера?! — И хотя Хару уже отпустила руль, он вцепился в него мертвой хваткой, чтобы фокус больше не повторился. — Извини, я вспомнила, что мне кое-куда надо. Очень надо, давай туда заедем? Это совсем не далеко от… — Чекнутая! У нас нет времени на разъезды, к тому же почему нельзя было сказать, прежде чем подвергать нас опасности и создавать аварийную ситуацию?! — Ты бы не согласился, а мы уже приехали. — Прямо по дороге после съезда на вокзал, и вот он, четырехэтажный приют-школа. — Тормози. Это быстро. Тэхён не без раздражения тормозит. И пытается прочесть название на вывеске вверху. — Приют? Что ты там забыла? — Хочу повидаться с сестрой. — А… — Хару чувствует перемену в его настроении. Хоть он и пытается её скрыть. — И ты думаешь это будет быстро? Сначала тебе нужно будет сделать запрос на пункте охраны, дождаться директора или воспитателя, получить разрешение, а уж потом увидеться… Это не меньше получаса. Кому как Тэхёну не знать распорядку сиротских домов. Почему-то сердце у Хару садануло. Он ведь из приюта, всегда казался брошенным и отвергнутым миром… И Хару подвергла той же участи сестренку. Вмиг стало так жутко, что захотелось зажмуриться от осознания. Саюри не как Тэхён. Она не станет озлобленным на весь мир ребёнком. А интернат — всего лишь необходимость. — Я знаю охранницу. Она быстро её выведет. Я всего лишь с ней повидаюсь пару минут. — Тэхён и сам знает, что официальное увольнение у Хару не скоро. Максимум, который у них есть — это телефонные звонки. И знает, как это паршиво, когда никто к тебе не приходит. Наверное, поэтому разблокировывает дверь. — Только быстро. Хару выпархивает из машины, как птичка. Бежит к крутому крыльцу, стучит в деревянную дверь — постройка из старых, в традиционном корейском стиле, почти достопримечательность. За дверью мелькает и охранница в синей рубашке, тут же узнает сестру одной из воспитанниц. Короткого диалога и видимой торопливости хватает, чтобы та поспешила за Саюри, и вот, возвращается уже с ней. Сердце у Хары подпрыгивает при виде сестры: та растет не по дням, а по часам. И когда успела так вытянуться? Волосы, как всегда, прилежно заплетены в две косички, лицо серьезное, но глаза упертые и горят озорливым огоньком. На ней форма, что делает её ещё старше на вид. Девочка бросается в объятия сестры, и радость захлестывает обоих. — Хару, ты давно не приезжала! — Привет, зайчонок. — Зайчонок. Так Саюри называл Чонгук, а Хару подхватила. Хару приходится присесть на корточки, чтобы их глаза были примерно на одном уровне. — Ты так выросла. Тебя дрожжами тут кормят? — Нет, кашей и супами. Иногда дают дакжим, а на завтрак яичные рулетики. Вкусно. Саюри или не понимает шутки, или делает вид, что не понимает. И скорее всего, второе. С чувством юмора у неё туговато. Хару это давно заметила, так, должно быть, повлияла трагедия со смертью мамы. Саюри с тех пор как-то замкнулась. Даже тут у неё особо не получалось дружить с другими девочками, её считали замкнутой и холодной, поэтому друзьями ей стали Хару и Чимин. Не совсем по возрасту, но альтернатив не было, несмотря на их уговоры с кем-нибудь подружиться в приюте. — Я скучала. — Саюри дует губки, и даже скрещивает руки на груди. — Прости, зайчонок. Мне нельзя выходить из части два месяца. Даже сейчас я как бы… нарушаю правила. Просто хотела тебя увидеть. У тебя всё хорошо? Хару тревожно поглядывает на белый лексус, припаркованный у обочины. А Тэхён в свою очередь наблюдает сентиментальную до розовых соплей картину. — Да, нормально. Я много учусь. — Саюри прекрасно видит то, что сестра торопится. Её спутник выходит из машины и начинает курить, давая сестрам ещё пару минут. Хару рассматривает это так. — Этот тип с тобой? Тэхен в достаточной близости, чтобы слышать каждое слово. Они на крыльце, а он у его ступеней. Охранница начинает ругаться, мол «молодой человек, это школа, тут не курят», и не моргнув и глазом, Тэхён отходит в сторонку. Совсем чуть-чуть. — Да, он привез меня сюда. — Я его, кажется, помню. — Саюри понижает голос и взволнованно шепчет, — Это мальчик из Чхондона. Он приносил тебе цветы на выпускной. — Да, я помню. Теперь он… как бы… мой начальник. — Ты с ним встречаешься? Симпатичный. — Саюри скептично смотрит на сестру и не очень-то ей верит. Ещё бы: сегодня что Тэхён, что Хару выглядят как вполне обычные гражданские люди. В глазах окружающих возможно даже сошли бы за молодую пару. — Нет. Не говори ерунды. Он капитан моего отряда. Мне уже пора, зайчонок. Веди себя хорошо, ладно? — Хару быстро чмокает сестру в макушку, а сама хочет избежать новых вопросов. Саюри насупливается ещё сильней. — Я всегда хорошо себя веду. И уходит, даже не попрощавшись. На подходе переходной возраст, такие выкрутасы уже обычное дело. Хару тоже слетает со ступенек крыльца под тяжелым взглядом капитана. Тэхён уже идет к машине, выкинув окурок. — Быстро она вымахала. — Позволяет себе заметить. Хару нечего на это ответить. Ей не очень-то понравилось, что Саюри его вообще помнит. Этот момент оживляет неприятные воспоминания и чувства. — Так значит, я симпатичный? — В глазах маленькой девочки. Ровно настолько, чтобы втереться в доверие и уболтать её впустить в дом, украв оттуда личные вещи тех, кто там живет. По такой мерке да, симпатичный. Хару подняла не свежий слой поли. А давний-давний. Да такой, что внутри всё встрепенулось, перевернулось. Не пыль поднялась, а целое торнадо. — Кто старое помянет… Хару тяжело вздыхает, предпочтя молчание. До вокзала добираются в считанные минуты. Тэхён паркует машину, взяв талон на платную стоянку. Тут оживлено: обычные люди снуют туда-сюда. С приходом войны, жизнь в Сеуле не особо поменялась. Люди так же ходили на работу, делали свои дела, отмечали праздники и… даже путешествовали. В места, не тронутые войной. Иначе бы вокзал уже давно закрыли за ненадобностью. Хару тут ещё не была, зато Тэхён как рыба в воде. С ним как-то спокойнее. С человеком, который тут не впервые, то есть. Он берет два билета до Мокпхо на скоростной поезд. Табло сообщает, что поезд прибудет через тридцать минут. И их надо скоротать на стульях в зале ожидания. Всё это время Хару посвящает наблюдению за людьми. Ей интересно представлять, кто кем работает и как живет. Интересно думать, что жизнь у кого-то складывается по-другому, что она более яркая и счастливая. Жизнь, в которой эти люди, возможно, никого не потеряли. Тэхён даже что-то покупает поесть в одном из вокзальных магазинов. Молча предлагает Хару, но аппетита нет. Она отмахивается и в ответ получает «как хочешь». Вскоре они садятся в поезд, похожий на электричку: комфортные кресла, большие окна, проводница в красивой форме. Мало народу. Хару впервые в таком. Ехать недолго: чуть меньше часа. Всё это время она, и её спутник молчат. И к молчанию этому почти привыкли. Хотя, постоянное присутствие друг друга сначала парализовало. Может, не так уж Ким Тэхён и не выносим? Хару пугается собственной мысли, и даже сна как ни бывало. А ведь её клонило. Ландшафт за окном быстро поменялся: заплескал зелеными красками, размазывающимися провинциями и хмурым небом. Погода в Сеуле была чудесной: теплой и солнечной. Но чем ближе они были к Мокхпо — портовому городу, те больше пряталось солнце, а облака становились тяжелыми, кучевыми. В старой жизни она бы и подумать не могла, что когда-нибудь будет сидеть в таком поезде рядом с Ким Тэхёном. Человеком, от которого тело покрывалось противными мурашками и холодом, а в сердце будто кто-то тыкал укол с адреналином. Раньше, стоило ему оказаться в радиусе пяти метров, как руки тряслись, и Хару накрывал озноб. А сейчас… всё прошло. Осталось слабым отголоском тревоги где-то глубоко внутри. Руки всё ещё, правда, холодели. Как и предполагалось, Мокпхо встретил серыми красками и грядущим дождем.

***

Паршивого полковника нигде нет. Хотя, оговаривалось, что в указанное время (а это ровно без пятнадцати час) он будет тут. Наручные часы не подводят. И глаза тоже. Полковника нет. В порту жутко воняет рыбой и соляркой, орут чайки и снуют моряки. Очень много судов стоят почти неподвижно: море спокойное, хоть и грядет, судя по всему, шторм. Этот порт признан портом печали. Причин на то нет, но львиная доля народных песен, повествующих о разлуке и печали, посвящены ему. Тэхён решает не торопиться и подождать ещё минут десять. А потом ещё пятнадцать. И ещё пять. Но полковника нет. Он бы его узнал по фото, которое показывал командующий. Остается только звонить и выяснять, где этот чертов старикан. Торчать в порту Тэхёну больше совсем не хочется: кажется, будто он насквозь провонял рыбой. И продрог. После нескольких попыток дозвониться в Анян, Тэхён всё же услышал голос командующего. Тот басисто прогудел: «Мальчик мой, где же тебя носило? Ты опоздал на пять минут, твою налево, и полковник уехал, дела!». И тут Хару достался злобный и суровый взгляд от Тэхёна. Так и знал, что из-за этого номера с приютом они опоздают. Тэхён быстро что-то плетет про пробки. «Полковник не мог ждать, придется тебе ждать вечера. В порту, в девять: двадцать». В порту в девять: двадцать. Выходит, тут нужно скоротать целый день. Они с Хару даже не могут вынести час в поезде рядом друг с другом: Тэхён видел, как та то и дело нервно потирала руки и не знала, куда себя деть, а тут речь идет про целый день! Она его на дух не переносит, и оказалось всё не так легко, как Тэхён рисовал это в своем больном воображении. И чем только думал? И какой идеей воспалился? Что она под ручку будет радостно сопровождать его в Мокпхо? Бред. Даже сейчас она старается держаться, как можно дальше. Всегда на пять шагов прочь. — Плохие новости: мы тут до вечера. — Тэхён решает не тянуть. — И всё благодаря тебе и твоим сантиментам. Поэтому не вини меня в том, что протаскаешься тут целый день. Это не по моей прихоти. Хару молчит. И по глазам видно, что ни о чем не жалеет! — Что будем делать? Тэхён смотрит на канаты, тянущиеся над заливом: а на них, как игрушки на елке, качаются вагончики канатной дороги. Почему бы и не взглянуть на этот пахнущий рыбой городишко с высоты? Всё лучше, чем вдыхать его вонь на земле. — Нет… я туда не пойду… — И зря. Когда ещё выпадет шанс это сделать? — Тэхён решает привести железный аргумент, который беспроигрышно срабатывает на все, — Жизнь слишком коротка. А наша с тобой ещё короче. Военные в неспокойное время долго не живут. Всем известная истина. И Хару, поджав губы, с ней соглашается. Скрестив руки, идет за спутником. А Тэхён уже глазами отыскал отправную площадку. Путь начинался от порта, станции Кохадо. Обозреватели говорили, что это самая длинная канатка в стране и обещали подарить незабываемые впечатления. Для Кан Хару впечатления станут вдвойне незабываемыми, учитывая, кто будет с ней. Тэхён покупает у милой бабули на кассе два билета. Все расходы он решил взять на себя. Всё-таки, взять с собой Хару — полностью его инициатива. Бабуля поглядывает на девушку за его плечом, ещё более мило улыбаясь. Думает, что у них наверняка свидание. — Повезло, вы успели до шторма. После обеда дорога закрывается. — Действительно повезло. — Тэхён уже тянется за билетиками, но бабуля решила поболтать. — Вы впервые в Мокпхо? Вы из Тэгу? Слышно, что диалект не местный. Все кто катается, остаются довольными! — Надеюсь, мы останемся довольными тоже. — О да! Молодые пары всегда в восторге! Тэхён не позволяет себе смотреть на свою спутницу. Даже краем глаза. Просто берет треклятые билеты и напоследок вежливо улыбается бабуле. В конце концов, она ведь не виновата в том, что Хару ему никакая не подружка. Кан Хару его, вне всяких сомнений, ненавидит. На входе в пустую кабину она мнется. И Тэхён решает не давить. За годы в армии он понял: порой стоит дать кому-то свободу выбора, чтобы он сделал так, как изначально хотел ты. Парадокс. Но он работает. — Можешь остаться тут. Я вернусь примерно через минут сорок. И молча, она шагает внутрь. Кабинка под их весом мягко проседает, а после двигается вверх. Они быстро набирают высоту, порт становится крошечным, и теперь Тэхён видит, как судна, лодочки, моряки становятся маленькими, а чайки белыми точками. И шум остается под ногами. Ещё под ногами серое море. Стеклянный пол. Для пущих эмоций. Они с Хару сидят друг напротив друга, и внезапно, их взгляды пересекаются. Тэхён может думать лишь о том, что они в замкнутом пространстве, без возможности к побегу. Она напротив и совсем одна. И сам знает, что взгляд у него такой, с каким или целуют, или хотят убить. И думают они об этом одновременно, потому что Хару свои глаза отводит и тонет в море под ногами. Хару нечего бояться. Тэхён не такой, как Чанук. Больше не такой. Не монстр и не чудовище. И явно не станет использовать факт замкнутости в качестве своего преимущества. — Тебе неловко? — Он решает стрелять вопросом и в упор. Пора с этим что-то делать. Не могут же они целый день вот так не говорить и избегать друг друга. — В смысле? — Рядом со мной? — А не должно? Мы были врагами. — Это в прошлом. — Тэхён отрезает как-то торопливо. Утыкается взглядом в окно, зная, что сморозил глупость. — Для тебя? Он, может, и забыл всё, что натворил, но точно не Хару. — Да. — А для меня нет. В моих глазах ты всё тот же, Тэхён. Но тебе кажется, что я полная дура, раз пытаешься меня одурачить. — И какой я? В твоих глазах? — Тэхён так же честно решает принять ответ. Ведь не зря затеял весь этот диалог. — Эгоистичный, холодный, повернутый, больной, жестокий, бессердечный. Хару спускает сразу всю обойму. Сразу в грудь. И ведь нельзя не согласиться! — Думающий только о себе и собственной выгоде, беспощадный, изворотливый, бескомпромиссный, мне продолжать? Пожалуй, нет. — Внушительный список. Богатый запас эпитетов. Похвально для той, у кого были плохие оценки по литературе. — Даже вспомнил её нелюбимый предмет! — Ты не боишься это всё говорить мне… тут? Каждое слово удивительным образом задевало за живое (за то, что ещё было живым), но внешне Тэхён, конечно, безразличный. — И что ты сделаешь? Придушишь меня тут, а тело выкинешь в море? Двери нельзя открыть на ходу, ты этого не учел. Или хочешь сказать, что больше не желаешь моей смерти? — Если бы желал, бросил бы гнить в отряде Чжи Чанука. Поэтому, представь себе, не желаю. — И чего же ты от меня хочешь, Тэхён? — Хару прекрасно помнит, как бегала за ним. За самым жестокосердным чудовищем и вымаливала прощение, хотя бы один малейший шанс на то, что между ними всё наладится, но тот… лишь пресекал попытки. А теперь, кажется хочет мира? — Мне ничего не нужно. Так ли это? Тэхён сам до конца ещё не понял. У него на деле тысяча корыстных мыслей, касательно Кан Хару, но все умело душит в зародыше. — И давно ты такой альтруист? — Перестань огрызаться. Ты всё портишь. — Порчу что? Романтическую поездку по канатной дороге? — Хару почти смеется. — Заметь, это ты сама сказала. Для меня это просто поездка. И возможность отдохнуть. От всего. Поэтому, не порть. Хару притихнет. Находит в словах Тэхёна долю истины. В конце концов, выдалась возможность вырваться из армейской рутины и просто перевести дух, а она тут… собачится. Мысленно Тэхён даже говорит «спасибо». — Если тебе со мной так невыносимо, представь своих близких. По крайней мере, у Хару они были. — Чимин бы сейчас тут прыгал, пытаясь всех напугать. А Саюри бы визжала во всю глотку… — А ты? — Надавала бы Чимину по шее. А Чонгук бы… Хару резко замолкает. Сама не знает, как так вышло и почему его имя сорвалось с губ. Но заканчивает за неё Тэхён. — Испугался. На него смотрят два огромных янтаря. Даже в пасмурную погоду светлый взор. Губы у неё побелели и задрожали. Непроизносимое «откуда знаешь?». — Мы, всё-таки, вместе служили. И Тэхён прекрасно помнил, что капитан Чон боялся высоты больше, чем шквала пуль. На этом оба замолкают. Разговоры у них выходят в дозированных количествах и то раз через раз: чередуются с руганью. На ближайшие часа два лимит исчерпан. Да и возвращаются довольно быстро на ту же станцию, с которой отправились. Море к тому времени сильнее разволновалось. Бабуля провожает их довольным взглядом из окошка кассы.

***

Канатная дорога скоротала им без малого час. Осталось шесть. Тэхён знает, какой будет следующий шаг. Недалеко от порта громоздится торговый центр, в котором должна быть разная развлекуха. Он в свое время успел по таким находиться в увольнениях. Там тебе и фуд-корт, и кино, и сезонные ярмарки, которыми Тэхён не особо-то и интересовался. Но «глаза попялить» подходило. — Что дальше делать будем? — В кино хочешь? В глазах Тэхёна и без того бледное лицо девушки белеет ещё больше. Ну не может же он быть настолько монстром, что даже мысль о невинном походе в кино ей противна? Или может? По лицу читается ответ «не особо». Но выбора нет. Или торчать весь день без дела в порту или хотя бы занять мозг придуманным кем-то сюжетом. И разговаривать не придется. Это тоже своего рода плюс. И думают они об одном и том же. В торговом центре не так людно, как, например, в моллах Сеула. Хотя Тэхён там и не частый посетитель. Как и Хару. Они быстро находят кинотеатр на последнем этаже: тут народу как будто и нет. Ещё бы: разгар буднего дня, из людей только студенты, прогуливающие занятия и неработающие мамочки с детьми. И тех, два с половиной… Тут как-то по-странному спокойно, должно быть, как раз из-за немноголюдности. Ещё и пахнет попкорном и газировкой. Мягким светом зазывают игровые автоматы. Хару говорит, что подождет его на диванчиках. И чтобы фильм выбирал сам, ей непринципиально. И зря: где-то на подкорке рождается идея взять билеты на ужасы. Назло. Ведь ей непринципиально. Но привычку делать назло Тэхён пытается побороть. Поэтому, подойдя к кассе, пару минут изучает афишу. Выбор не велик: половина фильмов американские, с субтитрами. Тэхён не любитель такого. Он и кино-то смотрит редко. Ещё какой-то мультик, ужасы про акул (как иронично, ведь они совсем рядом с морем), и пара корейских фильмов. Тэхён выбирает наугад, ведь всё равно не собирается особо его смотреть. Голова занята другим. Он не знает, будет ли что-нибудь Хару. С самого утра она почти ничего не ела. И, как полагается, берет сладкий попкорн и попить. Глупо, наверное. Но всегда можно оправдаться тем, что это он для себя. Хару ждет на диванчике, с высоты его роста кажется маленькой, хотя сама по себе далеко не низенькая. Она оглядывает отстраненным взглядом его с ног до головы, с полосатым бумажным ведерком попкорна подмышкой и с двумя стаканами на подставке в другой руке. И на лице всё написано: полное непонимание происходящего. Но она встает, неловко потирая руки. И они вдруг похожи на школьников на первом свидании. — Билеты в кармане. — Тэхёна встречает недоуменый взгляд сначала в глаза, а потом на боковые карманы брюк, и он добавляет, — В куртке. У него на кожанке нагрудный карман. Но Хару больше не маленькая девочка, которая делает так, как он скажет. Она забирает у него из рук напитки, даруя свободу действий. И в карман он лезет сам. С разочарованным вздохом. Что ж, будь по-твоему, Кан Хару. — Что за фильм? — Спрашивает она у входа в зал. Билеттер ещё не явился. — Про корейского учителя, который вроде уволился, чтобы осуществлять мечты, которые он откладывал на потом. Вроде. — Тэхён не вникал. — А… — Ты ведь ходила в кино раньше? — В Чхондоне такого развлечения не было. Там только лес для прогулок, да местный магазинчик. Ну и ещё рыбацкая лапшичная. Зато, Хару успела пожить в Сеуле. — Пару раз. С Чимином и сестрой. — Но всё равно, Хару оглядывается так, будто в таком месте впервые. — Ясно. Скоро этот неловкий диалог завершится и… можно будет погрузиться в уже привычное молчание. Вот и торопливый билетер. Он, наверное, надеялся, что никто не придет на скучный фильм посреди будничного дня. И что не нужно будет встречать зрителей. Он отрывает крошек билетика и остальное отдает Тэхёну, дежурно пожелав приятного просмотра. Будет ли он приятным? Места выбрал в середине зала. А вокруг почти все свободные. На мгновение даже кажется, будто они выкупили весь зал, но просто нужно знать часы, когда залы пустуют. Чаще всего Тэхён выбирал такое время, чтобы тут можно было посидеть и ни о чем не думать часок другой. Или думать, пока на экране во мраке мелькают картинки. Хару садится справа от него, и Тэхён даже предусмотрительно ставит все, что купил в подстаканники между их креслами. Не только на случай, если она вдруг захочет есть. Но и своего рода, это маленький барьер. Чтобы на корню отсечь её возможные мысли о любых поползновениях. Ведь парочки часто держатся за руки в кино… и не только? Тэхён бы солгал, если бы сказал, что мысли его утянули в совсем другую степь: там где рука его на её джинсах, скользит вверх по бедру, а губы касаются шеи. Гонит прочь. Это всё просто яркое воображение. Вспыхнуло воспаленной картинкой. Фильм начинается быстро. Сюжет тянется медленно. И когда блеклый свет от экрана скользит по залу, Тэхён украдкой смотрит на её профиль. Её взгляд устремлен в экран, хотя он прекрасно знает, что она знает, что он смотрит. Просто упрямо делает вид, что не замечает. Кондиционер, как ни странно, работает на всю. Хотя уже нет жары на улице. В пору бы сбавить обороты. Замечает Тэхён и то, как она ежится. И в мыслях колеблется вопрос — Дать ли ей куртку? Хару непредсказуема, она взрывная. Любая забота, которую Тэхён умел проявлять, воспринималась в штыки. Вдруг и куртку его она вышвырнет? Вдруг это будет слишком? Вдруг… Да в конце-концов, им уже почти по двадцать четыре! Взрослые люди, чтобы загоняться по такой ерунде. Тэхён стягивает кожанку и накидывает на Хару. На поворот головы и долгий взгляд не обращает внимания. Аргументирует одной фразой, — — Ты замерзла. И Хару не отшвыривает куртку, нет. Она неподвижно под ней сидит, возвращаясь к кино. Тэхён совсем не чувствует холода. Точнее, озноб есть, но где-то глубоко внутри. Фильм пролетает незаметно. Тэхён его и не смотрит. Точнее, смотрит, но не фильм. Смотрит на Хару. И на то, как она моргает, как вздымаются ресницы. Как она ежится под курткой. А потом вдруг… засыпает. Она скатилась головой на плечо, что было рядом, а Тэхён застыл. И кажется, даже дышал тише обычного. И ни разу не шевельнулся. Улавливал запах её шампуня, и внезапно внутри стало так… спокойно. Узнай она, что дремлет на плече своего врага, взбесилась бы. Разбудить её он решается к концу титров, когда уже включили свет, и в зал вошла уборщица, зыркнув на них глазами. — Просыпайся. Фильм закончился. И открыв глаза у него на плече, как и ожидалось, Хару резко взбрыкнула. — Извини, я это… само как-то. Тэхёну нечего на это ответить. Он берет все, что они принесли с собой, почти нетронутое, чтобы выбросить в урну на выходе. Свет ламп режет глаза. Вакуум тишины пропадает, и вот они возвращаются в реальность торгового центра. Хару всё ещё неловко прячет глаза и смотрит куда-угодно, только не на своего спутника. Канатка заняла у них около часа. Фильм помог скоротать им около двух часов. На часах шестой час. Значит, до встречи осталось не так уж много. К месту бы поужинать. И Тэхён идет по аллее магазинов и бутиков, в поисках кофеен и ресторанчиков. Они как раз этажом ниже. — Ты давно не ела. Надо поужинать. Зайдем сюда? — На глаза попадается малолюдная кофейня в минималистичном стиле: там все бежевое, столики из дерева, редкие растения. Выглядит модно. Но что примечательно: окна там панорамные. А за ними разбушевавшееся море. Небо заметно потемнело. Хару молча идет за Тэхёном, и они занимают столик у самого окна. Им приносят меню, наливают воды. Хару по таким местам не ходила раньше. Только щиктаны и закусочные. Но не модные кофейни, хотя Сеул ими кишел. Глаза у девушки разбегаются. За этим из-за своего меню следит Тэхён. — Ты можешь заказывать, что хочешь. — Я не знаю, чего я хочу. Я не… это Чимин обычно ходит в такие места… А я нет. — Ну, сейчас-то ты здесь. — Тэхён уже мысленно принял решение насчет заказа, осталось теперь подтолкнуть спутницу. — Я не брала с собой денег. — Она признается так честно и с огромными глазами, как всегда упрямыми, что Тэхёну даже хочется рассмеяться, но он сдерживается. — И что? Если ты не заметила, я с тебя не прошу денег на протяжении всего дня. — Мне неловко, что ты за меня платишь. Будто это… — Свидание? — Для них двоих это уже и так очевидно: канатная дорога, кино, кофейня. Стандартный набор. Но они-то вроде как на здании. Какое к черту свидание? — Конечно нет. Но ты ведешь себя как… Хару не в силах выдавливать из себя слова. Она замолкает, как немая рыба, оказавшаяся на суше. Наверное, так на нее повлияли слова младшей сестренки, любопытствующей насчет личной жизни старшей. — Это не свидание, расслабься и закажи поесть. Тем более, выбор тут небольшой и цены невысокие. Твой живот урчал громче фильма. — Тогда выбери что-нибудь сам. — Хорошо. — Тэхёну не в тягость. Когда к ним подспевает улыбчивая официантка с маленьким блокнотом в руках, он заказывает две пасты и кофе (хотя, итальянцы бы вряд ли одобрили такое сочетание). Официантка торопливо записывает, желает приятного вечера и исчезает, как птичка. Небо за окном совсем помрачнело, так и не скажешь, что сейчас всего лишь вечер, а не ночь. На море начали собираться тревожные волны. Чаек слегка сносило вбок. В голове, подобно им заносились мысли… Об архиве, видеозаписях, неловком упоминании Чон Чонгука в кабинке канатной дороги. Он сегодня… весь день призраком следовал за ними. Так Тэхёну мерещилось. Ему хотелось бы наивно полагать, что Кан Хару, хочет того или нет, но на сегодня вся в его распоряжении. И уже сейчас, глядя на неё, он понимал, что все, что он сегодня сделал — не случайность, не способ убить время и не рандомный выбор мест и занятий. Мозг Тэхёна заранее знал, куда они пойдут и что будут делать. Тэхён заранее изучил путеводитель Мокпхо. Узнал и о самой длинной канатной дороге и главной достопримечательности города. Узнал, что у порта есть торговый центр с кинотеатром. Продумал и ужин в кофейне. И всё это, конечно, планировалось после встречи с полковником местной части. А потом он бы соврал про отмененные поезда, и они бы всё равно провели тут целый день. Вдали от Аняна. И привычного. Встреча перенеслась, и так даже лучше. Не пришлось врать про поезда. Он думал об этом по ночам до дня отъезда. Представлял. Фантазировал. Тэхён хотел показать ей… другой мир. И себя другого. И как всё может быть, если иногда смирять свою гордыню и делать шаг навстречу. Но весь день он смотрел в её глаза, а в них стыла печаль. Призрачная печаль и то, что Тэхёну было хорошо знакомо, то, что он видел и в своих глазах — вина. Будто она мыслями не тут, с ним, а где-то ещё. — Ты в порядке? — Неожиданно слышать это от неё. — Да, просто задумался. — Он хочет задать тот же вопрос, но прикусывает язык. Заказ приносят быстро. Перед ними две тарелки со сливочной пастой и беконом. Необычно, но в крупных городах любят европейскую кухню. Считают это актуальным. Хару сомнительно смотрит на блюдо, но пробует. За едой говорить не требуется. К концу дня мысли у Тэхёна путаются, а ритм сердца сбоит. Так бывает, когда много впечатлений. Хороших. К хорошему Тэхён не привык. Он и жизнь-то начал считать не такой страшной не так давно. И пробовал её осторожно. Вот такими вылазками. Наблюдая за всем вокруг, ходя, рассматривая. А когда впечатлений становилось много, центральная система перегревалась, и ему всё время было будто жарко. Доев, он удаляется во внутреннюю уборную кофейни. Смочить лицо холодной водой и прийти в себя. Глянуть в зеркало и в лишний раз сказать себе, что всё по-настоящему. Что это не продукт больной фантазии. Помогает. Потом он проходит мимо стойки заказов и витрин с десертами. Они тут все как на подбор: необычные, милые, красивые. Стой, да разглядывай. Тут же появляется официантка с дежурной улыбкой и спрашивает, нужна ли помощь. Тэхён, искоса глядя на Хару, просит официантку подать самый лучший, на её вкус, десерт. К собственному удивлению. Девчонки ведь любят такое? Всякие сладости… Ему вдруг хочется ей угодить. — Думаю, вашей девушке понравится бинсу с клубничным сыром. Многие девочки от него просто без ума! И я тоже! И вот опять. Их считают парой. Мало кто догадывается, что в школьные годы он жег её запястья кипятком и частенько душил. — Одна просьба. Скажите, что это комплимент от заведения. Она просила меня не тратиться и может расстроиться, если узнает, что я сделал наоборот. Просто включите в счет, я оплачу. Подайте с кофе. Официантка хмурится, но кивает. В конце-концов, это не её дело, а желание клиента — закон. А Тэхён просто не хочет спугнуть Хару. Она и так вся напрягается, когда он обратно садится в кресло. Будто, когда он не рядом, ей даже дышать легче и свободнее. А когда он в зоне досягаемости, весь воздух кто-то выкачивает из атмосферы. Внутри скребутся кошки: накрывает странное осознание того, что он — источник её дискомфорта. Даже тоненькие пальцы цепляются за плюшевое покрытие кресла. С десертом и напитками не торопятся. Поэтому между ними затянулась пауза. — Ты тоже делал записи? — Хару спрашивает глядя в окно. Там отражается её слегка скорбное и отстраненное лицо вместе со светом ламп. На улице гораздо темнее, чем в помещении. Тэхён сразу понимает, что это она о видео. — Да. — Кому? Хотя бы односложно общаются в нормальном тоне. Успех. — Это разве важно? Видимо, она считает это за «не лезь не в свое дело», потому что тут же колет в ответ. — Нам вовсе не обязательно разговаривать. Раньше же как-то без этого справлялись. — Но я хочу с тобой говорить. — По голосу и не скажешь, что он пышет желанием. Как всегда холодной. Но уже немалый шаг навстречу. — Зачем? По тебе и не скажешь. — Что значит «зачем»? Просто хочу. Для этого не нужны причины. — Это точно не свидание, Ким Тэхён? Полное имя как-то странно корежит слух. Хару смотрит беззастенчиво в упор. — А похоже? — Канатная дорога, кино, модная кофейня. Все эти твои… ухаживания, платишь за все, разговоры. Конечно, похоже на свидание. Только дура бы не сочла это свиданием. Кан Хару заметно повзрослела и… поумнела. Но Тэхён будет держаться до последнего. А она продолжает огонь, — — Вот только зачем все это? Не пойму. Мы всегда были врагами. Снова хочешь дружить? Не выйдет, поезд слегка ушел. — Хочу закопать топор войны. — Начать стоит хотя бы с этого, — Особенно, если ты будешь в моем отряде полноценной единицей. Мы больше не можем грызться и ненавидеть друг друга как раньше. Я пытаюсь отпустить и забыть обиды и злобу. Но ты всеми силами этому противишься. — Не забывай. — Не забывать? Сердце отчаянно сдает. Тэхён слышит его гул в висках, хотя внешне спокоен. От ответа Хару отдаляет появление официантки с подносом. Она ставит на стол чашки с кофе и красивый десерт бинсу — традиционный корейский десерт из колотого льда, сиропа, фруктов. — Мы это не заказывали. — Хару даже огрызается официантке. На неё не похоже. А Тэхён многозначительно смотрит на девчушку, принесшую угощение. — Это комплимент от заведения: парочкам сезонное бинсу! — Официантка делает вид, что не услышала резкости. — Мы не парочка, заберите. Теперь девушка ещё больше сбита с толку, чем была когда Тэхён к ней подходил со своей дурацкой просьбой. Идея была провальной. — Оставьте. Я заплачу. Официантка чувствует, что тут зреет буря, прямо внутри кофейни, а не за окнами. И спешит убраться подальше, прихватив поднос. Пусть сами разбираются с этим десертом. — Не забывай свою ненависть. Продолжай меня ненавидеть, как раньше. Так будет проще, Тэхён. Потому что это все — Она обводит взглядом кофейню, кофе и десерт, — Это глупо. На что тут надеяться? Что мы будем попивать кофе после долгих лет твоих издевательств? На что ты рассчитывал? Она будто видит его насквозь. Уловки Ким Тэхёна теперь не такие уж и хитрые. — Могла остаться в части с Чануком. Он буквально закипает от злости на самого себя. И правда, какой же он идиот. Хару права во всем. Тут не на что было рассчитывать. Чашка кофе не растопит сердце, которое он сам обратил в лед. Коснулся и превратил его в ледышку. — Я всего лишь хочу извиниться. — И думал, я прощу? Вот так просто? — Надеялся на это. Разговор впервые заходит в честное русло. Впервые они говорят глядя прямо в глаза. И впервые искренне. До оголенных нервов и до боли в теле. И у каждого эта боль своя. — Этого не будет. Никогда. Оставь свою надежду. Походом в кино и ужином твою вину никак не загладить. — Хорошо. — Но Тэхён слишком упертый, чтобы просто сказать «хорошо». Он не оставит попыток, — Что мне сделать? А Хару к такому готова не была. Тэхён, которого она знала, никогда не пошел бы на жертвы ради прощения. Тот Тэхён не нуждался в искуплении грехов. — Ничего. Ничего не надо делать. Хочу, чтобы ты понял, каково это — всякий раз разбиваться о собственную наивность. Искать прощения, умолять, даже когда это бессмысленно, и не находить никакого прощения. Каждый божий день чувствовать свою вину и не на секунду о ней не забывать. Надеюсь, что ты будешь её чувствовать. Хотя и сомневаюсь. Просто живи с этим. Она говорит, а море всё беспокойнее вместе с её голосом. Назревает шторм. В тарелке тает бинсу, в чашках стынет кофе. Внезапно хочется сделать себе ещё хуже, чем есть. Чтоб сердце, сдавленно тисками, не билось совсем. Тэхён пододвигает к себе чашку с крепким капучино. — Ты права. Нам не обязательно разговаривать. — Делает глоток. — Но я не остановлюсь. И однажды этот лед треснет. Вот увидишь. — Я скорее ослепну. — Пей свой кофе. Нам скоро пора выходить. Разговаривать больше не хочется. Поговорили. А Тэхёна красиво выставили виновным во всех смертных грехах в очередной раз. Оставили с разрушающим чувством вины. Вины у него хоть отбавляй. А ведь так хотелось с ней проститься сегодня. Хотя бы немного. Чтобы хотя бы чуточку стало легче… Рассказать, что он там плел в тех видео-записях «для архива». Рассказать про фантома, мельтещащего сегодня весь день в её глазах. Про Чонгука, то есть. Про причины его смерти и… про собственное участие в этом всем. Тэхёну наивно казалось, что ему бы стало легче, расскажи он правду. Но… так он даст лишь ещё одну причину его ненавидеть. Ненависти у Кан Хару хоть отбавляй. К бинсу она так и не притронулась.

***

Округ Пусан. — Ну и куда мы тащимся на этой колымаге? — У Мин Юнги за годы поменялся цвет волос, стиль одежды, физическая форма, но вот манера по-дедовски ворчать, ни капли. Осталась прежней. — Мы уже несколько часов премся. Ещё несколько она не выдержит. То и гляди развалится на ходу. Чимин пропускает мимо ушей. Полезный навык, если рядом ворчливый человек. Он лезет в бардачок одной рукой за сигаретами, другой держит руль. — Будь добр, прикури мне. — Может, ещё и отсосать? — И огрызается всё так же. Между прочим, чиминовой фразой. Но едкие выпады эти граничили с почти действием. Будь то минет за рулем, или угрозы выбить кому-то зубы. От Мин Юнги всегда можно было ожидать действия, а слова, если и говорил их, имели вес. — Хочешь поэкспериментировать? — С сигаретой между зубов, с развевающимися от ветра волосами Чимин улыбается. Мин всё же послушно поджигает его сигарету, и первый выпускает дым в опущенное окно. — Между прочим, эта колымага в отличном состоянии. О да, свою оранжевую ретро-машину Чимин обожал. Души в ней не чаял. Иногда Мину казалось, что машину он любил даже больше, чем потрахаться. А потрахаться Чимин любил очень даже. — Так куда едем? — Уже без издевок повторяет вопрос Юнги. Хоть и держится скалой, видно, что неизвестность его напрягает. — Сюрприз. — Пухлые губы изгибаются в крохотной улыбке. Они уже пару часов едут по пустой трассе, плохо освещенной, и Юнги её не узнает ни капельки. Или узнает, но не сразу. И даже не улавливает солоноватый запах ветра, который дует с моря. А море близко. — Не люблю я эти твои сюрпризы… — Мы почти приехали. — Чимину даже слышатся всплески волн. Небо совсем потемнело, и море, возможно, слилось с ним в единый черный. Но сердце переполняется от того, что родная стихия совсем рядом. Он ведь выросший подле моря, морской мальчик. Чимин съезжает с дороги на мелкий гравий, который потом плавно переходит в песок. Но, несмотря на то, что Чимин считает свою машину королевой дорог, на песок оранжевую старушку лучше не спускать. — Приехали. Юнги требуется пара минут, чтобы выйти из машины, размять ноги (как по-дедовски!), осмотреться. Лицо его… меняется. А Чимин, затаив дыхание, наблюдает, опираясь о крышу авто. Молодой человек замирает. Ветер треплет его угольные волосы. Те порядком отрасли. Странно, что архивариуса оставили в покое и даже не заставляли стричься! Должно быть, поэтому он и пропадал в архиве сутками, подальше от глаз старших офицеров. В глазах его оживают воспоминания. А Чимин и не забывал. Как привез его сюда почти пять лет назад. Как хитростью затащил в воду. Как учил плавать. Как Мин чуть не утопил его, обхватив шею. И как они валялись по мокрому песку и волнам, все никак не насытясь поцелуями. И звездное небо, которое сегодня закутано в облачную шаль. Ни звездочки. Тогда казалось, что они все попадают им на голову от того сумасшедшего счастья, которое Чимин испытывал. Была ясная ночь. А сегодня на море будет шторм. Чимин это прекрасно знает, даже если оно сейчас внешне кажется спокойный. Это видно по рваным волнам. Море перед штормом всегда резкое, капризное. Даже если капризы эти тихие. Но пока ещё не скоро. Пока у них есть время. — Зачем мы тут? — Дыхнуть кислорода. Побыть вдвоем. Поговорить. Вне казенных стен. Чимин втягивает ноздрями воздух: тут даже дышится легко. Подошва кроссовок мягко проминает песок. Он отходит от машины дальше по откосу, туда, где трепещет невысокая трава. И садится на её ковер. Юнги безысходно повторяет. — И о чем ты хочешь поговорить? — Он не мастер такого. Слова из Юнги клешнями не вытащить. Гораздо проще все записывать. Мысли тогда становятся спокойными и понятными. — Да обо всём. О чем-угодно, дурак! Я хочу не только трахаться. Хочу… чтобы мы были не чужими друг другу. — В голосе молодого доктора сквозит отчаяние. Юнги, вроде как, сделал шаг навстречу, но его все равно надо подталкивать. — Или со мной не о чем разговаривать? В сердце расползается червоточина обиды. Чимин часто думает, так же его зазноба молчала с Чон Хосоком? Или речи там лились рекой? — Это со мной не о чем… — Ну, со своим дружком ты же о чем-то говоришь. — Чимин слишком гордый, чтобы вот так сразу напоминать о почившем любовнике. Он лучше переведет стрелки на Тэхёна. Тот хотя бы ещё не дал дуба. — О том, как день прошел. Кто опять накосячил, кто что натворил. И о гражданке. Кто что видел и куда ходил. Иногда вспоминаем школу и убогий приют. На этом все. Для Юнги это всё. Пустяк. Ерунда. Но Мин Юнги даже не подозревает, что маленькая червоточина обиды в сердце его собеседника стала чуть больше. Нет, росла с геометрической прогрессией! У него с Тэхёном и то целая куча тем и вещей, о которых они могут поговорить! Школа, общие знакомые, лихие годы, хулиганство, приют… Чимин даже по сравнению с этим ублюдком проигрывает! Про-и-гры-ва-ет. — Что с лицом? — И от глаз Мина это недоумение не утаить. — Да я о тебе ничего не знаю… совсем ничего. А ты обо мне. Мы просто два незнакомца, которые… — Я знаю, что ты куришь ментоловые сигареты, а обычные не любишь, и совсем не считаешь, что это по-женски. — Вдруг начинает Мин, и кажется, что даже бушующий ветер становится тише, чтобы вдруг не украсть его слова у Чимина, — Я знаю, что ты пьешь кофе только с молоком. И что ворчишь все утро, пока не выпьешь. А как выпьешь, становишься похож на человека и даже разрешаешь с собой поговорить. А ещё ты любишь все, что вкусно пахнет. Цветы, кондиционеры для белья, и поэтому обливаешься литрами духов. Сердце Чимина пропускает удар. Или вообще перестаёт биться. Выпрыгивает из груди и катиться куда-то к черным пенящимся волнам. Там ему и место. Он бы с радостью отдал его морю, но увы… уже обещал его Мину. Давно. — Ты много читаешь. И ладно, если бы прозу… сплошная медицина. И когда читаешь, даже забываешь поесть. Поэтому такой худющий. Ты раньше никогда не гладил одежду, а сейчас даже футболки утюженные. Я никогда не видел тебя без геля в волосах. И ты, наверняка, часами пялишься в зеркало по утрам ради этой укладки. Ты слушаешь Американский хард-рок шестидесятых. И любишь сладкое. Ты обижаешься по мелочам, как ребенок. А ещё жуткий гордец. Но гордыня тебе к лицу, Пак Чимин. Его гордыня победила Мин Юнги. Потому что покорно он склонился к её ногам. Юнги за весь свой рассказ смотрит в его глаза впервые, в потемках, но даже во мраке видит, как они горят, эти две бусины. А Чимин может смотреть лишь на губы, в которые хочет впиться. Да, вот так по-честному сразу. Стоило Мину выдать чуть больше, чем ничего, и Чимин уже готов отдать ему всё. Продать душу дьяволу. Юнги не сказал «я люблю тебя». Но сказал больше. То, что подмечал, но о чем молчал. Мелочи, о которых никто и не говорит, но знает, если достаточно к тебе близок. Мелочи, о которых болтливый Чимин и не задумывался. А молчаливый Юнги их видел. — А что насчет тебя? — Чимин хотел знать больше, чем ничего. — Ты не подумай, я знаю о тебе много чего, но с темных времен, ещё школьных. С тех пор немало лет прошло. Всё могло измениться. — А что ты хочешь знать про меня? Можешь просто спросить. — И ты ответишь? — В голосе хирурга скептицизм. Его сердце хоть и распотрошили проникновенной речью, доверие не вернули. — Постараюсь. — Ты всё ещё слушаешь тот ужасный андеграундный рэп? — Да. Он не так уж ужасен. — Волосы больше покрасить не тянет? — Это был подростковый бунт. У тебя он всё ещё идет? — Иди ты. — Отмахивается Чимин. Просто блонд ему к лицу. — Ты все ещё ешь раз в день? Не всегда вижу тебя в столовой. — Нет. Поэтому и набрал. Просто иногда обедаю в архиве. — Почему не зовешь? — Исправлюсь. Приглашаю на следующий обед в архив. — Я приду. — Обещает Чимин. Но из его уст это звучит как почти угроза. А когда время простетских вопросов прошло, Чимину захотелось подобраться к более сложным. Спросить то, что всегда хотелось, но… не моглось. — Как ты попал в приют? Сразу извинюсь за этот вопрос, и ты можешь не отвечать, если не хочешь. Но странно, что за столько лет, самого важного я о тебе не знаю. Юнги молчит, проводит ладонью по непослушной траве. Но всё же рассказывает, — Тут нечего особо рассказывать. Как ни странно, я родился не в бедной семье. И не в проблемной, как многие сироты. И как ты мог про меня подумать. Чимин слегка удивляется. Вспоминая Юнги из старшей школы — оборванца с сумасшедшим цветом волос, в камуфляжной куртке и с цепями на джинсах, он бы и не подумал, что он не из малоимущей неблагополучной семьи. — Мы казались вполне нормальными: папа, мама, я… дружная семья. Но только казались. Голос у рассказчика мрачнеет, как небо над головами. Становится глухим. Слышно, что рассказ дается ему не легко. Через поступающий в горле ком. — Мой отец был военным. Старшим офицером. И тем человеком, кому власть противопоказана. Знаешь же таких гадов — которые чуть каплю почуяв, что могут что-то решать, тут же считают себя императором мира. Короче, мой папашка ещё и не видел разницы, между работой и домом. И дома у нас… царила военная дисциплина. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Мы с мамой ходили по струнке. Он переводит дух, а Чимин чувствует, что сейчас будет самая болючая часть рассказа. Фибрами чувствует. — Хуже всего было маме. Я её толком и не помню. Помню, что она вечно кричала и плакала, потому что папашка её бил. А ещё запиралась в ванной и плакала там. А пятилетний я плакал с другой стороны, стучал в дверь и просил открыть. Долго. В конце-концов, она все же открывала. Но в один день дверь ванной не открылась. Чимина и самого захлестывает удушающий ужас. Он почти жалеет, что спросил. Видит, как Юнги цепляется за траву, как напрягаются костяшки. Он отворачивает угольную макушку от собеседника и как ему кажется, незаметно смахивает слезы. Но Чимин… видит. Он осторожно кладет ладонь на его покатую спину. — Ты можешь не продолжать. — Вот только жалости не нужно. Я хочу. — Спустя время выдыхает он. Чимин никогда не видел Мина плачущим. И не думал, что когда-нибудь увидит. Но жизнь умеет удивлять. — Мать не выдержала и покончила с этой адской жизнью. Я не виню её. Никогда не винил, как ни странно. Потому что сам потом не раз об этом помышлял. Когда я остался с отцом один, он направил всю агрессию на меня. Но в ход шли не кулаки, а слова. Он вечно цеплялся и находил повод меня задеть. Таскал по секциям и кружкам. Хотел «сделать из меня человека». Я много чем занимался в своем детстве: тхэквондо, фортепиано, шахматы, языки, которые мне не давались… Он хотел сделать из меня идеального ребенка, но я никогда не дотягивал до планки. В свои четырнадцать благодаря ему я стал озлобленным и закомплексованным подростком. Меня сторонились в школе, считали ненормальным, ведь я почти не разговаривал. Я не проронил ни слова за весь учебный год в седьмом классе, даже когда меня спрашивали учителя, прикинь. Чужая жизнь проносится у Чимина перед глазами. Как кино. Не самое радостное, но по-жестокому правдивое. Это и есть жизнь. — И уже тогда пытался пойти против отцовской воли. Прогуливал секции и уроки, специально плохо учился. Отец вспомнил старое и начал меня поколачивать. Я не хотел не то что жить с ним под одной крышей, я в целом не хотел жить. Слишком рано он хлебнул горя. Слишком рано повзрослел. У Чимина болело за него сердце, а на глазах образовалось море. Голос продолжать шептать в унисон с ветрами. — А потом, когда я попытался последовать примеру матери, и увидел, как кровь заливает кафель в ванной… я так напугался. Пожалел в ту же секунду. И ещё… чувствовал ненависть. И… во мне проснулось такое непреодолимое желание жить, и я уже не понимал, почему должен умирать из-за такого ублюдка, как мой отец. Наспех перевязал руку и ждал, когда кровотечение остановится. И в это время продумывал, как его наказать. Придумал. Пошел к учителям и школьному психологу, сообщить о побоях. Показал синяки. Перерезанные вены. Отца вызвали в школу, но… Он уже был полковником и шел в высшие офицеры. У него были связи и деньги, и учителя быстро закрыли рты. Мне казалось, я обречен. А ведь я был готов сам уйти в приют… Чимин даже боится представить, какого уровня отчаяния нужно достигнуть, чтобы сначала хотеть уйти из жизни, а потом самому отважиться уйти из собственного дома. Наверное, самого дна. — И ты не сбегал? — Он немало беспризорников повидал, которые сбегали сами, потому что жизнь в отчем доме была не в радость. — Сбегал. Но меня находили и возвращали. Мне казалось, я обречен на этот ад. Я даже потом завидовал матери: тому, что так легко ушла, и жалел, что тогда спасовал. Но это был вариант не для меня. Бежать тоже не получалось. Учителя закрывали глаза на синяки и помощи от них ждать не стоило. Меня… спасла война. Людям свойственно на ней умирать, знаешь же. Кто-то наверху сделал мне одолжение, сделав меня сиротой, а потом меня забрали в приют сначала в Тэгу, а потом в Чхондоне. И жизнь… хоть и не была сладкой, но наладилась. Я встретил Джин-хёна и Тэхёна. И они мне стали куда роднее отца. Можно сказать, в приюте я обрел настоящую семью. — Всё же странно, как ты снюхался с ними, если был образцовым мальчиком. — Чимин не знает, что сказать на столь тяжелый рассказ. «Мне жаль»? Мин пошлет его в задницу с этим «жаль». Поэтому решает зацепиться за его компанию. — Ну, до этого я побыл в приюте Тэгу и многому научился. Поверь, хён и младший от меня всей этой херни понахватались. Это ведь была изначально моя идея — заниматься мародерством и рэкетом. Джин всегда мнил из себя лондонского денди, хотя родился чуть ли не в хлеву. Вот, кто был хорошим мальчиком. Папаша-алкаш научил его рыбачить и привил синдром отличника. До своих девятнадцати он говорил рыбными поговорками. Тэхён… у нас с ним истории схожи, только там ещё хуже… он был просто чудным, когда мы встретились. Чудным, замкнутым. Немного двинутым по своей подружке… Но это было даже очаровательно. — Юнги гладит опасливо, зная, как трепетно Чимин относится к Хару, — Вполне себе приличным, несмотря на то, что рос сам по себе при отце алкаше. Не наркоманил. Даже не курил и не пил до приюта. Славный был малый, пока не встретил меня… Чимин впервые узнает подробности о его друзьях. Видимо, Мин решил восполнить пробелы во всех сферах и воссоздать полное досье, чтобы тот больше не цеплялся с расспросами. — Слабо верится. Из вас троих Ким младший казался мне самым отбитым. Ты хотя бы был психом, и вел себя как псих. А вот он был психом, но пытался строить из себя нормального. И эта его одержимость…. Чимина передергивает от злости, а Юнги успевает возмутиться, — — Эй! Ты про меня хотел узнать или про него? — Конечно, возмущение деланное. — И это он-то ещё одержим? Что тебя вообще связывает с девчонкой Кан? Уж прости, но её и твой друг давно умер. Ваше трио распалось. Необходимости общаться больше нет, разве не так? — Ревнешь? Тот бедолага, чей осмотр ты испортил, и то больший конкурент, чем Хару. — О да, Мин Юнги умел ревновать. И умел эту ревность прятать, хотя изредка она прорывалась наружу. Удовлетворив собственное эго, Чимин сделался более серьезным, — Она и моя подруга тоже. И я обещал… Чонгуку о ней позаботиться. — Ты после Чеджо в Чхондоне пропадал пару месяцев? С ней? — Да. И с Саюри, её сестрой. Я обещал Чонгуку стать их опорой, если вдруг случится… как случилось. — И ты бы женился на ней? Чтобы, ну… как полагается. Чимин режет его злобным взглядом. Глаза опасно блестят. Хотя… он думал об этом. Да, брак был бы фиктивным, но если бы Хару никого не нашла… почему и нет? Они и так слишком часто бывали вместе. И, пусть и без любви, два одиноких и несчастных сердца вполне смогли бы стать спутниками жизни друг друга. Верными друзьями они уже являлись. А разделить жизнь с родственной душой, пусть и без любви, — не самая худшая участь. — Даже если и так, что с того? — А я бы жил в вашем доме в качестве соседа? — Мин иронично хмыкает. — И нянчил бы ваших детей? — Тебя в планах не было, если честно. Да и тебе бы гордость не позволила. — Подмечает Чимин. И ради справедливости… — Мы бы с ней не занимались сексом. И ты знаешь, почему. В этом плане Чимин даже завидовал Мину, у которого стоял не только на мужчин. Он в этом плане настоящий альфа-самец, который мог быть с кем душа пожелает, ну. или плоть. А вот выбор Чимина ограничивался только мужчинами. — Ну и славно. Я бы не хотел нянчить чужого ребенка. Чимин ахает! Вот для этого и нужны такие разговоры, чтобы все узнавать на берегу. — То есть, если бы он был наполовину моим, то для тебя он был бы всё равно чужим?! — А если бы был наполовину моим и наполовину — какой-то левой бабы, ты бы как к этому отнесся? — Любил бы и воспитывал как своего. — С долей гордости сообщает Чимин. — К тому же, Хару не какая-то левая баба, а близкая подруга. — Ладно, тогда я тоже бы любил его и воспитывал, как своего. Мин Юнги сегодня необычайный. Куда подевалась скрытность? Оборонительная жестокость? Едкость? Где броня, через которую Чимин пытался пробиться? Неужели снять её побудил лишь страх потери? В таком случае, может, Чимину пугать его почаще? И вроде бы, всё хорошо. Он открылся: рассказал про семью, приют, они даже говорят о детях! О детях, с ума сойти! Но… червоточина из сердца никуда не делась. Было что-то ещё, что тревожило Чимина постоянно. И время для этого разговора тоже пришло. — Ты помнишь, как я тебя спас? — Он почти сразу кусает язык, как задаёт этот вопрос. А у Мина сбивается дыхание как от удара в грудь. Самая болезненная тема. — Отрывками. После событий на Чеджо Чимин похоронил друга и уехал в Чхондон к его невесте с дурными новостями. А Мин валялся в психологическом диспансере с посттравмой и отходил от нервного срыва. Чимин вот эти события помнит ярко. И в деталях.

***

Засада. Их отделение разделилось на четыре группы. Чонгук разделил. Чимину сразу не понравилось это деление: он отправил Чимина в другую сторону, от линии огня, хотя они обычно держались вместе. Он как чувствовал, что надо было взбрыкнуть, остаться, быть может, Чонгук был бы жив. Ведь нутром чувствовал, что что-то не так. Но Чонгук зыркнул по-капитански, мол «не подрывай мой авторитет, делай, что говорю!». И Чимин сделал. Да, выбор капитана был сомнителен: Чимин, Юнги, Хосок, ещё трое на подхвате. И маленькой группой из шести человек, они отправились на север центральной части острова. Через полуразрушенные дома и магазины. В целях было отвоевать захваченный торговый центр. Тогда они боролись за каждое здание, за каждый барак! Их задачей было только оценить обстановку для дальнейшего захвата другой группой и не высовывать носа. По возможности зайти и уйти незамеченными. Первый полуразрушенный этаж был пуст. Двигались осторожно, перебежками и очень медленно. Метр за метром. Нужно было осмотреть каждый этаж. И всё было вполне спокойно, до последнего этажа, где крысы и обнаружились. Японцы повыскакивали из отделов одежды с орами и выстрелами напропалую. У них было отчаянное положение: или умереть на последнем этаже без возможности отступить, или сдвинуть группу разведки вниз и покинуть помещение, пройдя по их трупам. Поэтому начали отчаянно и резко, пришлось отступать вниз, ведь отчаянных японцев было больше. Чимин впервые в жизни тогда замолился. Ведь шансов уйти под пулями было ужасно мало. А они всё свистели над головой. Единственной мыслью, которая била по вискам было «уйти отсюда не одному!». Он хотел уйти с ним и то и дело оглядывался, не всадили ли пулю в Юнги. Юнги руководствовался тем же принципом и все время нервно поглядывал на Хосока. Наверное, можно было бы сказать, что группа у них отличная: один страхует одного, а тот — другого. Командная работа. Как бы не так… На выходе их встретило японское подкрепление. Они осадили здание снаружи. Ведущего расстреляли в упор. Когда Чимин увидел его падающее тело, понял, что он следующий. Это западня. Рука отчаянно искала руку Юнги. Хосок, кажется, вывихнул ногу и заметно отстал. Их разъединяли считанные метра четыре-пять. Юнги застыл, не собираясь и сдвинуться с места, без Хосока он бы не ушел. А подкрепление с центрального входа уже швырнуло пару гранат, которые должны были обрушиться им на головы, но попали четко в те самые четыре-пять метров, увеличивая радиус отхода. Чимин отлично помнит, как лицо Хосока поглотила стена огня. Как Мин истошно завопил. Как его отшвырнуло ударной обжигающей волной. Чимина впечатало в толстое стекло затылком. В ушах сначала тишина, потом звон, потом шум, будто рядом горят сотни огней. Он не успел очухаться, как увидел широкую спину Мина: тот уже вскочил и ринулся в пламя. Вторая граната. И вот, в пламя бежит уже Чимин. Огонь опаляет волосы, брови, ресницы и норовит сжечь глаза, да и всё лицо целиком. У Чимина горит одежда. Горит всё вокруг. Он лишь наощупь находит чье-то тело, и молится теперь уже тому, чтобы это был именно Мин. Других вариантов не принимает. Тащит его, не чувствуя тела. Не чувствуя пули в плече. Тащит так, будто уже и нечего терять. И этим двоим везет, ведь Чимин подходит спиной именно к пролому в стеклянной стене, образовавшемуся по времени взрыва. Им везет ещё больше, ведь стрельба прекращается: японцы решили отступить. Им везет, ведь они остаются в живых. Одни из всей группы.

***

Страшные воспоминания мелькают огнем в глазах. И горло у Чимина сдавливает так, будто на него наступили. Надо бы развести костер, а то руки и ноги уже продрогли. Чимин идет за стопкой дровишек, предусмотрительно сложенных в багажник. Тем самым дает Мину время перевести дух от неприятных воспоминаний, которые тоже всколыхнули его разум. — Как думаешь, есть хотя бы шанс того, что они могут быть живы? — Пламя отбрасывает тени под ресницами Чимина. В тот день они потеряли многих из их отделения. Больше половины. Выжили единицы. — Хоть кто-нибудь… может, кого-нибудь взяли в плен? — Глупо об этом думать, но… в сердцах тех, кто пережил такое, видел смерть товарищей на своих глазах, всегда будет жить надежда. Юнги не из таких. Не из надеющихся на чудо. Он из тех, кто знает — чудес не бывает. — Японцы никого не берут в плен. Общеизвестная истина. Они убирают врагов быстро и на месте. Одно радует — без мучений. Пуля в лоб и всё, на тот свет. — Ты его любил? — Не время для ревности. Тем более, к мертвым. Но Чимин не Чимин, если не спросит. От червоточины в сердце хочется избавиться, и тогда там заплещет чистое море. — Я был влюблен. Мин выбирает иную формулировку. — Это я знаю точно. Но любил ли… не уверен. Мне кажется, влюбляться и любить — это вещи разные. — Взгляд у Мина загипнотизированный. Думает о философском. — В меня ты влюблен? Или любишь? Опасный вопрос. Самонадеянный. Чимин даже кусает губы от нервного напряжения, но смотрит прямо. Как на допросе. Пару дней назад он и не надеялся на то, что вообще что-то значит для Мина. — Десять минут назад ты сказал, что мы два незнакомца и что совсем ничего не знаем друг о друге. Так и знал. Чимин знал, что он не ответит. То есть, Мин в него даже не влюблён? А как же дети, которых они только что обсуждали… — Время покажет. — Заключает как всегда философски. Без обещаний и пустых надежд. Может, так будет даже лучше. Может, он пока ещё слишком боится. Может, будущее слишком не опредленно и не подвластно простым смертным, чтобы пытаться его сейчас контролировать? Ветер раздувает костер, волны накатывают в черноте одна на другую. Чимин накидывает на плечи своего спутника плед и молча приносит из машины бутылку вина. Припас на особый случай. Случай выдался. — А кто поведет? Если пить будут оба, то уехать не смогут. А Чимин и не планирует. Да и пока шторма нет, они могут побыть тут ещё. Пока погода в конец не испортится. — Никто. Выпьем и заночуем в машине. — Нет… шея и ноги будут болеть потом весь день… — Снова ворчит. Но Чимин привык. И знает, как его уломать, — — Я уж сказал про незабываемый секс на берегу моря? — Как в старые-добрые? — В глазах огонь, и точно не отражение того, что горит на поленьях. Мину легче дышать теперь. — Ага. Чимин откупоривает бутылку и пробирается с ней под плед, под теплую руку Юнги. Ему тоже легче дышать. Червоточины в сердце нет. Там безбрежное море. Перед глазами надвигающийся шторм, а то море, что в сердце — вдруг спокойное. Мин Юнги больше не кажется ветром, за который не ухватится. Чимин держит его за плечи, уткнувшись в шею, и знает, что тот больше никуда не денется.

***

Природа берет свое: ветер завывает, обдавая все вокруг холодным потоком, чайки скрылись с глаз или их посносило тайфуном. И только огромные корабли стояли почти неподвижно: волны не так велики, чтобы покачнуть гигантов. Порт опустел, и непонятно, что делали тут в такую непогоду двое молодых людей. Прятались под навесом дока от накрапывающего дождя. Тэхёну инстинктивно хотелось натянуть капюшон от капель, заползающих за ворот. Но капюшона не было. Хару вцепилась в свой бомбер и втянула шею. Полковника не видно на горизонте, хотя часы показывают ровно девять: двадцать. Или его просто не видно в таком сумраке. Даже запах рыбы и соли не так раздражают, как промозглая влага. Планируя этот день, Тэхён никак не учел погодные условия. И даже не удосужился проверить. Непруха. Не свезло. Впрочем, как и со всем остальным. У дока вдруг мелькает черное авто, фары выключены. Машина почти сливается с темнотой. Тэхён инстинктивно понимает, что это к нему. Окно опускается и насупенный седовласый мужчина коротко кивает: выходить в морось не собирается. Чудно. Тэхён не может взять с собой Хару, но оставлять её тут не хочется. За секунду мелькает мысль оставить ей хотя бы куртку, укрыться от назойливого дождика, который проникает под навес у дока. Но она не примет этот жест. И так сидит, как надутый воробей. — Я быстро. — Обещает Тэхен, выныривая из-под навеса. Надеется, что и правда будет быстро. Полковник, как и все люди при военном чине, отличался суровостью, зажатостью челюстных мышц, короткой стрижкой по образцу. Корейский Шварценеггер. Здороваться по-армейски Тэхён не будет. Всё-таки, это не официальное задание, к тому же, его просили придерживаться секретности. Он держит в сухих поджарых ладонях бумажный конверт, запечатанный. Но прежде, чем отдать, интересуется, — — Почему опоздал утром? Сурово, с укором. Как полагается старшему. — Виноват. Пропустили запланированный рейс. — Ты не один. — И это даже не вопрос. — Хотя я просил командующего О, чтобы ты был один. — Вам не о чем беспокоиться. Это гражданское лицо. Давняя подруга. — И ты в секретном задании увидел возможность сгонять на свиданку? — Использовал в качестве прикрытия. Если будут вопросы, то я был на свидании с дамой сердца. Полковник видит юнца насквозь. А Тэхён закипает. Но пусть лучше думает, что так, чем знает, что Хару — снайпер из его отряда, иначе не оберутся оба проблем. — Умно. Хвалю. Но не верю. Девушки… — Полковник Юн вдруг отпускает суровость, хмыкает, глядя на девчонку, дрожащую под навесом, — Умеют вскружить голову. Он почти протягивает конверт, но когда пальцы Тэхёна берут его край, конверта мужчина не отпускает. Позволяет себе ещё одно высказывание, — — Мой тебе совет, парень, женись, пока жив. Может, детей успеете сделать и пожить немного. Будешь ходить в длительный отпуск, пока война не закончится. А там уже и вздохнуть спокойно можно будет. И детишки уже будут. Семья… это самое ценное, что может быть у таких, как мы. Таких, как мы. Тех, кто долго не живет. Тэхен не фанат непрошенных советов. Они корежат нутро и подначивают к иронии. У Тэхёна даже губы кривятся. Семья? Кан Хару не может вытерпеть его и одного дня. О каких детях идет речь… — Это каких же? — Солдат. Наш век недолгий. Семья дает мотивацию его продлевать. И цепляться за жизнь всеми силами. Зови свою невесту, а то сейчас промокнет вся. Подброшу вас до вокзала. Тэхён слишком устал, чтобы пускать в ход иронию или как-то отвечать на все эти бредни про семью. Пара? Пускай их такими считают. Семья? Да на здоровье! Кан Хару его все равно ненавидеть не перестанет. Он широким шагом идет до дока, и мягко берет её за локоть. — Он нас отвезет на вокзал. Про часть и про то, что ты в моем отряде ни слова. Я представил тебя гражданским лицом. Вот и пусть теперь притворяется его девушкой или невестой, да хоть женой. И не по его прихоти! Хару молча следует за своим спутником. И к счастью, всю дорогу до вокзала что она, что полковник Юн молчат. Полковник не задавал никаких вопросов и больше не расшвыривался непрошенными советами. Они просто слушали мягкое гудение его иномарки. Салон согревал теплом, и Тэхёна, и Хару клонило в сон. За окнами вдарил ливень, а вдали чернел залив. Они гнали вдоль моря к вокзалу. Там, сонные, они вышли из машины и укрылись в здании от дождя. Блеклый свет слепил глаза, людей было уже меньше, чем днем. Все были сонными и какими-то уставшими. С ног валило. Тэхён спрятав под куртку конверт с бумагами, снова купил два билета до Сеула. Поезд даже не пришлось ждать. И это избавило от необходимости скрашивать молчание неловкими разговорами. Да и к концу дня оба иссякли для бесед. Хару быстро уснула в мягком кресле. Свет приглушили, что ещё больше наводило на сон. Но Тэхёну… вдруг спать перехотелось. Под курткой хранился пакет с бумагами, а его разъедало любопытство. Командующий О упоминал о возможных бунтах к Мокпхо. Неужели гражданские затеют восстания? Все население давно было недовольно затянувшейся на десяток лет войной, часть населения хотела мирно сдаться в оккупацию Японии, чтобы не достаться Северу. Из двух зол народ выбирал меньшее. Но… Север Тэхёну, несмотря на всю их жестокость, большим злом не казался. Да, японцы были гуманнее во многих вещах. В их интересах было сохранить как можно больше ресурсов: зданий, районов, промышленности, чтобы забрать этот лакомый кусочек себе. Север же не щадил, он палил, бомбил и сжигал дотла. Северные корейцы нуждались в землях и знали, что смогут их облагородить даже если там будет лишь пепел, как делали это не раз. Но стратегическое чутье подсказывало Тэхёну, что Япония на этом не остановится и пойдет дальше на север, присвоив и его. И тогда вся страна будет под её командованием. И, как говорили приверженцы японцев, «великое солнце воссияет вновь». Эти слоганы были на их листовках, на стенах, их кричали и сами японцы. На всех языках, какие только знали. Как глупо полагать, что с чьей-то победой воссияет солнце. Солнце воссияет, когда это всё закончится. Неужели в бумагах есть что-то такое, что может предвидеть ход дальнейших действий? Тэхёна определенно разъедало любопытство. И становилось оно сильнее с каждой секундой. Сердце билось отчаянно, ведь оно уже приняло решение. Пальцы расстегивают замок кожанки, бесшумно достают конверт и разрывают липкую ленту. Вдох-выдох. У него в кабинете лежат такие же пакеты, он всё заменит без намека на то, что с бумагой производились какие-либо манипуляции. В приглушенном свете плохо видно то, что написано ещё и от руки. Чтобы не было электронных копий. Но Тэхён напрягает зрение и вчитывается. Многие предложения звучат как чистый бред: ни то записи из дневника, ни то японское хокку о зеленых садах, сезоне дождей и бескрайних горах. Это определено какой-то разведывательный шифр, который так и сквозит японистикой. Тэхён на подкорке сознания это чувствует. Сад полнился огнями В окружении десяти друзей сидел я Восемь ушли рано Двое исчезли под сенью лип Один остался я Полковник Юн — определено поэт. А ещё много фраз про солнце. Тот самый слоган про воссияние. И куча других фраз, наводящих на тревожные мысли: И принесут они солнце на материк Но свет его не согреет, А спалит его. Солнце приходит весной, и снега тают. И этой оно вновь придет. Как и многие весна тому назад. Его последователи миссионеры уже проникли на земли наши, чтобы нести свой огонь и затеять пожар изнутри, а не охватить нас огненным кольцо снаружи. Очень много в тексте мелькает и «Мокпхо». Город повторяется по крайней мере раз пятьдесят. Местами письмена становятся более понятны человеку, не посвященному в шифр. К середине Тэхён понимает, что речь идет про диверсию. Не иначе. Где-то есть даже списки японских диверсантов, их заслуги, количество жертв, даты и время, места, где были замечены. Естественно с позывными на корейском и японских языках: Отряд А /Тайфун Альфа/: Киган — Предзнаменование — равездка — 76 Тантёдзуру — Журавль — пехота — ОСОБО ОПАСЕН — более 100 Ива — Скала — пехота — количество убитых неизвестно Камифуру — Бог — снайп — более 200 Уроко — изощренные маневры — техник Ори — Скрытный — разведка — 50 Мидзу — Вода — разведка — 35 Самурай — ОСОБО ОПАСЕН — после 350 счет не вел Тсуру — Журавль — пехота — 45 Сая — Оболочка — снайп, разведка — 62 Отдельно вынесен ещё один, его позывной не на японском, а на Английском — GHOST. Без приписок. Тэхёну не нужен перевод. Он и так знает, что это «призрак». ОСОБО ОПАСЕН, КОМАНДИР Обведено красным несколько раз. Не капитан, а командир. В японских войсках так. Взгляд цепляется за красные линии и копирует в память. Исходя из всего, что Тэхён прочитал, он делает следующий вывод: в Мокпхо орудует группа японских диверсантов, которые собираются разжечь мятеж среди гражданских. Все говорят на корейском, много разведывательных элементов, им нет труда слиться с местными. Хитро придумано. Вместо того, чтобы рушить страну снаружи и пытаться прорвать оборону, они решили взять её изнутри руками народа. Очень хитро. Хару ерзает в кресле, а Тэхён спешит убрать все бумаги в конверт, пока её веки не разомкнулись. — Где мы? — Вопрос сквозь сон. — Скоро приедем. Поспи ещё минут десять. Тэхён все же накрывает её своей курткой. В поезде зачем-то работает кондиционер. А ведь уже осень! Мысли крутятся вокруг прочитанного. А из головы никак не идет обведенный красным Призрак.

***

Фары прокладывают светом путь, а Тэхён видит только список позывных перед глазами, количество жертв и специфику работы. Возможно, это потому что он хочет отвлечься от странного чувства внутри по поводу дня. Всё пошло не так, как он планировал. Хару ещё и раскусила его, и отчитала за наивные попытки что-то устроить, выставила полным идиотом. Проще, когда внутри холодно и пусто. Когда мысли носятся вокруг каких-то уродов с вражеской стороны. Когда он со всеми на расстояния вытянутой руки и ни шага ближе. Так безопасней. Так… проще. Он тормозит, не доезжая до закрытых ворот и гасит фары. Хочет ещё немного так посидеть, вдали от этого всего. Он даже откидывает голову и прикрывает глаза. Да, Ким Тэхён не мыслит жизни вне военных учреждений. Если бы кто-нибудь вышвырнул его из армии и лишил контракта, он бы совершенно не знал, чем заняться. Вне государственных органов. Слишком привык к казенному с приюта. Выйти оттуда — всё равно, что выйти из материнской утробы в неуютный мир. Как в нем существовать, она пока так и не понял. Но иногда сбегать — приятно. А ещё… ему хочется немного побыть с ней наедине. И чтобы рядом никого. Ни сослуживцев в столовой, ни надоедливого доктора под боком. Только он и она. Ким Тэхён и Кан Хару. И чувствовать этот яд, разливающийся внутри грудной клетки, всякий раз, когда они рядом. Даже радио не играет. Не шумит мотор. Тихо, как в лесной глуши. Как на лесной опушке много лет назад. И даже птицы не поют, как и тогда. Дождь уже стих, через опущенные окна в машину проникает влажный запах земли. Один австралиец назвал этот запах «петрикор». От греческих слов петра — «камень» и икор — жидкость, текущая вместо крови в жилах богов. Случайный факт пришедший в беспокойный ум. И всё… лишь бы не думать… — Почему мы стоим? — Помолчи, прошу. — Тэхён не размыкает тяжелых век. Это только их момент. Как, когда они стояли на коленях перед другом одной ночью во дворе приюта и терзали губы болезненным поцелуем. Как когда обнимались на влажной земле на зеленом склоне. Как в том чертовом музыкальном классе, когда она была перед ним открыта и беззащитна. В такие моменты, Тэхён верил, она для него, а он для неё. И раньше, Хару тоже это чувствовала. И позволяла ему эти моменты. Смолкала и просто чувствовала на краткий миг то же самое. Забавно, что спустя столько лет это чувство всё ещё живо. А ведь Тэхён так усердно пытался от него избавиться. Верил, что избавился. Но потом появилась она, и все попытки… вся работа, всё насмарку. Внутри вновь зацвело. До боли и до приступов по ночам. И снова от чувств, которые он так долго пытался присмирить. — Тэхён. Но прошло много времени. И Хару больше не смолкает. Она не даст ему этот тихий момент. — Давай будем считать сегодняшний день необходимостью. — Она смотрит на серое здание вдалеке за колючей проволокой. Фонари там никогда не гасят. — Все переживаешь, что это было свидание? — Тэхён не упускает возможности ядовито поддеть. — У нас с тобой такого никогда не получится. Даже если я всё забуду. Даже если вдруг получу контузию, потеряю память и всё забуду. У нас с тобой никогда не выйдет того, чего ты сегодня хотел добиться. Никогда, понимаешь? Янтарные глаза смотрят на него в темноте, и этот взгляд… обезоруживает. Сносит всю надежную броню, ломает ледоколом внутренние льды, ломает и оставляет оголенным нервом. — Я люблю лишь одного человека. И ты — не он. Тэхён отчаянно хочет защититься и с привычным безразличием делает это так, будто ему это ничего не стоит, — — Твой человек давно погребен землей. Точнее не так. Его разорвало на крупицы, на фрагменты, и остался лишь прах. Пепел. Даже хоронить было нечего. Прямо и холодно. Жутко. Чонгук живет у неё под кожей, в венах и во снах. Как его может не быть? А этот мерзавец сидит тут и говорит, что он давно умер. Что за бред?! И так же холодно он наблюдает за слезинками, навернувшимися на её глазах. — А ты всё ждешь чуда. Но чуда не будет. Мертвые не восстают из могил. Какой смысл любить мертвеца? — А ты хочешь, чтобы я любила тебя?! — Хару быстро теряет холодность и колет словом в попытках защититься. Как умеет. — Лучше любить мертвого, чем тебя. И не нужны мне никакие свидания с тобой, и твоя защита. Мне от тебя вообще ничего не нужно. Оставь меня в покое. И просто будь капитаном. А я буду снайпером в твоем отряде. На этом всё. — Так печешься об этом свидании, господи. Если бы это было свиданием, знаешь, что должно было случиться? Он даже приближает своё лицо к её, чтобы хорошенько рассмотреть в темноте. Или чтобы она лучше рассмотрела бездну в его глазах. — Что? — Зачем-то заговоренные губы шепчут этот вопрос, который предрешает всё. И задней мыслью Тэхён знает, что это она намеренно. Ведь, будь она умнее, этого бы не спросила. Его холодные пальцы смыкаются на тонкой шее, но не как раньше, не в удушьи, нет. Они лишь аккуратно удерживают её, чтобы губы спокойно могли накрыть её. Тэхён целует. И заживо горит. Это он сейчас разрывается на кусочки, расщепляется на атомы. Внутренний лес, что зацвел с её появлением, страшно шумит и разламывается пополам. Кости в теле тоже ломаются и срастаются обратно. Тэхён не знает, правильно ли. Он весь сейчас в плену её губ и под её контролем. Хотя, ей кажется, наоборот. Ведь она даже пошевельнуться боится. Вцепилась руками в кожаную обивку. А потом вмиг отмирает. Много лет прошло, Хару уже не такая как раньше. Насильственный поцелуй прекращен звонкой и жгучей пощечиной. Новый взрыв. Тэхён выдыхает и не верит. А Хару въехала так сильно, что в ухе у него зазвенело. Она — комок страха с огромными глазами, замерла и ждет, во что же Тэхён превратится. Станет ли старым злобным чудовищем? Или сохранит лицо? Времени прошло много. Хару изменилась. Но Тэхён… до конца не смог. Глаза мрачнеют, в них отражается внутренний пожар. Без слов он заводит машину, заезжает в открытые ворота, резко въезжает в паркинг, ведет машину слишком грубо, маневренно, до визга шин. Хару накликала бурю и беду. Глушит мотор и закрывает дверь машины. Хару тоже выходит, похожа на испуганного зверька. От Тэхёна чуть ли искры не летят. Он огибает капот, хватает её предплечье и идет к выходу с подземного паркинга. Внутри у Хару всё клокочет. Быстро начинает работать система безопасности. Загорается красным и говорит «беги!». И она пытается выдернуть руку, только капитан в разы сильнее, и сейчас вообще не видит никаких препятствий. Тащит её в неизвестном направлении, а Хару даже и не догадывается куда. Суматошно ищет пути отхода, надеется, что им кто-то попадется… В здании уже пусто. Объявили отбой. Нет даже патрульных, что б его! Положение отчаянное. Хару ведь может только гадать, на что теперь Тэхён способен, и что если… её ждет участь Суны? Что он удумал? Осуществить участь, которую прочили все вокруг и Чанук? Тэхён же идет вполне целенаправленно. Точно знает куда. Специальный снайперский тир. Это он тоже придумал заранее, на крайний случай. Сегодня, все не идет по плану А. Тэхён хороший стратег, и у него всегда есть план В, С, D, и даже Е. Хару немало удивляется, когда оказывается в мрачном помещении. Вдали вспыхивает стена с мишенями. Лампы включаются одна за одной. Тэхён освобождает её руку, которую девушка тут же потирает. Наверное, слишком больно вцепился. В голове у него мелькает искра сожаления, но проносится быстро. Он жмет на кнопку механизма, и к ним по жерди приближается мишень с человеческим торсом. Времени брать оружие у входа не было. Снайперской винтовки у Тэхёна, конечно, нет, зато всегда за поясом его пистолет. Старый-добрый глок 34 в тактическом обвесе. Он служил капитану верой и правдой, отлично лежал в руке и не подводил. Сейчас Тэхён снимает его с предохранителя. Проверять, заряжен ли, нет необходимости. Заряжен, ведь это часть плана. На прибывшую мишень он крепит глянцевое фото А4, заранее заготовленое у стойки. И мишень, уже с фотографией человеческого портрета уезжает назад. Тэхён силой вкладывает пистолет в замерзшие и трясущиеся руки Хару. Стоит невыносимо близко, не намереваясь отступать и шага. И горячо, ядовито, со всей злостью, что есть, у виска произносит, — Стреляй. Выстрелишь и попадешь, и ты в моем отряде. Выстрелишь и не попадешь, или вовсе не выстрелишь, и добро пожаловать в отряда Чжи Чанука. Я не стану тебя спасать. Всё поняла? Он чувствует, как всё её тело трясет. Как дрожат её руки. Даже краем глаза видит, как скатываются по щекам слезы. И как она поджимает от обиды губы. Перед их глазами мишень с лицом Чонгука. На фото он ещё юный, зеленый, в фуражке капрала, с улыбкой на лице, хотя улыбаться на фото было нельзя. Все фото хранятся в архиве, куда у Тэхёна имеется доступ. Раздобыть его не составило труда. Если Кан Хару не хочет идти ему навстречу, он сам к ней пойдет. Нужно только, чтобы ничего не мешало по пути. А сейчас им обоим препятствует этот камень преткновения — гребанный усопший капитан Чон. — Пожалуйста, не надо… — Хару забывает про главное правило: не взывать к жалости, не просить и не умолять о пощаде. От некоторых людей её не дождаться. — Стреляй. Или можешь забыть о нормальном сне. Моя защита тебе не нужна? Сейчас проверим. Я не шучу, Хару. Даже если тебя будут трахать сразу двадцать парней, я не приду на помощь. Хотя, знаешь, приду, но не чтобы помочь. Буду смотреть и упиваться твоим позором и страданиями. Решать тебе. Он действительно не шутит. — Не заставляй меня… — Голос ломается от удушливых слез. Она почти задыхается от подступившего жара. — Последний раз говорю, стреляй. Докажи, что достойна быть в моем отряде. Что умеешь отрешаться от эмоций. Что тебе ничего не помешает. Стреляй. Мне не нужны соплячки. Тэхён действительно готов оставить её. Отдать на растерзание Чануку, если она сделает свой выбор не в его пользу. Такой вариант он рассматривает, и как бы ни хотел, но не станет препятствовать. Позволит ей обжечься. Самой. Пусть потом сама приползет и молит о защите. Но всё же хотелось верить, что эта маленькая манипуляция сработает. Шансы 70 на 30. Не очень хорошо, но всё же… Тэхён надеется, что она не настолько глупа, чтобы выбирать Чанука. Дрожь временно взята под контроль. Её пальцы стискивают рукоятку. Она прекращает всхлипывать, выравнивается, прицеливается, и задержав дыхание, жмет на спусковой крючок. Стреляет. И зная, что Тэхёну одного выстрела мало, стреляет снова. И снова. И снова. Пули летят не в фото, а по ощущениям прямиком в её сердце. Она долгое время не могла отпустить Чонгука. Оторвать его от себя и выбросить из головы. Она жила памятью о нем. Каждый день вставала благодаря этим воспоминаниям. Дышала, что-то делала, куда-то шла. А теперь вот так варварски с ним обходится. Это не просто фото. Это часть её самой. И Тэхён заставил её уничтожить. Сам же Тэхён, конечно, так не считает. На его взгляд, это прошлое, с которым давно пора проститься. Ведь оно отболело и прошло. Но сейчас Хару мешает. Если она сама с ним не простится, это сделает он. Он сам опускает её вытянутые с пистолетом руки и забирает оружие из оцепеневших пальцев. Жмет на кнопку механизма, и с мягким скрежетом, к ним едет мишень. Фото истерзано дырами. Бумажный Чонгук по-прежнему слегка улыбается. Хару надолго забудет — что это такое — улыбаться. — Доволен? — Последние рыдания. Сил смотреть на свою работу нет. — Ты даже представить себе не можешь, как. — Губы тянутся в улыбке настоящего психопата. Боже, да он же и есть психопат! Почему Хару увидела это только сейчас?! — Но ещё я должен услышать ответ на свой вопрос. Будь он жив, — Он снова смотрит на изыдравяленное фото, — И окажись он в том переплете из моей гипотезы, ты бы его убила? Он решил уничтожить её окончательно. — Ты бы выстрелила? И ведь он не отвяжется, пока не услышит то, что хочешь услышать. И сердце Хару вопит «нет», а губы говорят «да». Это последнее, что Тэхёну требуется. Он уходит, оставив в тире один на один с тем, что осталось от её драгоценных воспоминаний. С каждым шагом внутри у него тяжелым свинцом разливается странное чувство: удовлетворение мешается с неким разочарованием. Хару поступила мудро и по-взрослому, она всё сделала правильно и прямо так, как хотел он. Но прежняя Хару была слишком упрямой, верной своим убеждениям и принципам. И он уже сам для себя знает, что не выстрели она в мишень, он бы даже проникся к ней благоговейным уважением. И всё равно бы не выгнал. Ни за что на свете. Ей это знать не обязательно. Хару, в свою очередь, усваивает другое. Урок первый: люди не меняются.