последняя весна нашей юности

Unions — Rescue Me Maty Noyes — Haunted Abbot, 2WEI, Luna Morgenstern — The Ecounter HUDSUN — Shutdown Public Noise — When the Chaos Comes Brent Allan — Familiar Black Math — Bad blood SAF, Sarra — Под глазами

думаю, я тону. утяни меня на глубину. прошло так много времени, с тех пор, как меня нашли. так ты придешь, чтобы спасти меня?

По окну тарабанит дождь. Точно дождь. Капли крупные, бьются гулко. Они коробят слух и выдергивают из сна. Но Хару уперто не хочет открывать глаза. Если сейчас ещё ночь, она хочет поспать, а не лежать, пялясь в потолок. Но мешает уснуть не только острый слух. К нему подключатся и тактильные ощущения. По оголенным предплечьям нежно проходятся чьи-то пальцы. Шею опаляет теплое дыхание. А потом её — шею — целуют. Целуют! Неожиданно нежно, да так, что забывается как дышать. Хару полу-спит, полу-бодрствует, не понимает, нужно ли просыпаться. В опасности ли она? Или наоборот — в безопасности? И кто вытворяет эти вещи с её бедной шеей? В мозгу оживают давно забытые воспоминания — о том, каково это. Эти ощущения, когда тебя касаются, да ещё и целуют. И по ощущениям это — быть сакурой в свой расцвет, терять тысячу лепестков и шуметь ветвями. Дышать рвано. Ощущать всем телом тепло и дрожь. Перерождаться. И подсознание говорит, что всё хорошо. Что это точно не Чанук, вломивщийся в комнату посреди ночи. Хару верит, что это вовсе не похотливый капитан другого отряда, а Он. Её Чонгук. Ведь только он так гладил. Только он так целовал. И если это сон, то, пожалуйста… …пусть он не заканчивается никогда. Хару готова побыть в плену своего обманчивого разума ещё немного, лишь бы он был рядом, лишь бы касался. Но поцелуй вдруг из нежного превращается в дикий: кожу кусают, сминают, оставляют синяки. Так бы Чонгук никогда не сделал. Тогда кто? Чанук? Нет, это точно не мерзкий Чжи Чанук. Такое Хару тоже помнит, но смутно. Такое уже было… в какой-то тесной уборной какого-то автосервиса… где? Кто отражался тогда в зеркале? Об этом в голове никаких сведений. И пахнет совсем не Чонгуком. Пахнет сигаретами и лимонной жвачкой. И одеколоном, который Хару знаком предельно хорошо. И в касаниях этих, окольцовывающих талию, и в укусах, и в тяжелом дыхании она узнает совсем другого человека. И тело парализует страх. Адреналин, но совсем не такой, как когда ты на волосок от жизни. Другой. Дурманящий. Инстинктивно ладони упираются в твердую грудь. В грубую ткань камуфляжной формы. Глаза распахиваются широко. И в сумраке он — безошибочно его лицо! Глаза-бездны мутные, темные до жути. Губы блестят от слюны. Страх мешается с извращенным и постыдным возбуждением. Инстинктивно Хару сводит и ноги. Сказать что-то не получается от нахлынувшего шока. Он говорит первым. — А теперь ты прощаешь меня, Кан Хару? В следующий раз глаза Хару открывает по-настоящему. Вскакивает на руках так, будто Ким Тэхён действительно был в её кубрике. Убеждается, что сигаретами и лимоном не пахнет. Что на постели больше никого нет. И только сентябрьский дождь за окном настоящий. А в голове эхом «А теперь ты прощаешь меня, Кан Хару?». Бешено колотящееся сердце тоже было вполне реальным.

***

Следующим утром голова у Хару тяжелая. А нутро разбитое. Будто не спала всю ночь. В столовую идти совсем не хочется, но надо. Есть надо. При любых обстоятельствах. Так её муштровал Чимин, ещё со времени чхондонской депрессии. Иначе потом ног не протянешь на тренировках, которым уже близится конец. К тому же, Тэхен говорил, что ей теперь надо быть у всех на виду. Чтобы Чанук не мог выкинуть чего-то непредвиденного. Пусть будет так. Обречено она все же пошла на завтрак. Тэхен хоть и сказал быть на виду, но это не значило, что на виду у него. Поэтому она уходит в самый конец людного помещения. И хоть и под его пристальным взглядом, но все же подальше. Смотреть на него не хотелось. У Хару и так перед лицом были те его дикие, темные глаза из безумного сна. И руки леденели. Чанука, как ни странно, тоже нет нигде. И славно. Но нет и Чимина. И даже его зазнобы — Мина. Жутко странно все это. Как и ночка, впрочем. Поискать Чимина она решает сразу после завтрака и перед утренней тренировкой. Ради этого даже ест быстрее, но не особо охотно. Недоедает. Решено отправиться прямиком в мед кабинет. Перед этим надо прошмыгнуть под носом у Тэхена. Он как раз сидит у прохода. Хару всего лишь подгадывает удачный момент, когда она отвлекается на разговор с кем-то. Сердце предательски ухает каждый раз, когда она на него смотрит. Говорит себе, что это все гормоны. Что это все последствия его дурацких поцелуев, о которых она не просила. Что мозг сам себя так обманывает под наплывом впечатлений. И ничего больше. Кан Хару всегда будет верна лишь одному человеку. И этот человек не Ким Тэхен. Она ускоряет шаг по пустому коридору. Прямо, поворот, снова прямо по коридору, налево, прямо, нужная дверь. Стучит, ведь знает, что Чимин не любит непрошенных гостей. За дверью тишина. И тогда Хару толкает ее, а та, на удивление, поддается. В кабинете пахнет антисептиком, который хорошо маскирует коньячный флер. Как всегда светло из-за больших окон. И глаза режет от белых стен и мебели. А вот что непривычно — так это камуфляжное пятно со скользкими глазками. Оно сейчас копошится в докторском столе, а Хару застывает в проходе, готовая бежать назад. — О, это ты, рядовая Кан. — Чанук мерзенько улыбается, пытаясь замять следы преступления. — А я тут ищу одну справку для новобранца из своего отряда… Он поспешно делает вид, будто роется в бумагах, и вовсе не в ящике стола. Они у Чимина, кстати, закрыты на ключ. — Приболела? — Ищу доктора Пака. — Хару не выдает страха. Чанука она не то, что боится. Скорее презирает. Всей душой. — Слыхал, он голубой. Выходит, нет? У вас с ним что-то есть? — Вас только это волнует?! — Хару настолько его презирает, что грех не вспылить. Смотрит на него яростно исподлобья, а другой рукой держится за ручку, чтобы дать деру в любой момент. — Вопросы о том, кто с кем спит, и с кем бы переспать? — Как и всех мужиков, в общем-то. Думаешь, твой капитанишка Ким не такой? — Чжи занимает место, которое ему не принадлежит — Чимина. — Он разве не думает о том, как бы тебя поиметь? Или он уже? Или держится? Я если честно тоже начал думать, а не голубой ли и он. Комната плывет. Так бывает, когда Хару захлестывает дикое возмущение. Но она не намерена поддерживать лай этой собаки. Лучше сменить тему. — Вы не видели доктора Пака? Чануку не составляет труда ответить, — — Он с любовничком из архива свалил в увал. Вот как. Увал. Еще и с Мин Юнги. И даже ничего не сказал ей. Хотя, когда бы он это сделал? Хару слиняла из части, только пятки сверкали. — Надолго? — С Чимином хочется поговорить уже сейчас. Он бы быстренько вправил ей мозги. — Откуда я знаю, я ж не третий в их тандеме. Я по другой части. Тебе я бы компанию составил. Он подмигивает и дарит Хару самую скользкую свою улыбку. Да такую, что хочется скукситься от дешевого и ничем не прикрытого подката. — Ясно. — Отчеканивать Хару и хлопает дверью. Чанук что-то даже говорит вслед, но она уже не слышит: быстрым шагом спешит прочь. Чем дальше, тем лучше. Мозги придется вправлять самой.

***

Abbot, 2WEI, Luna Morgenstern — The Ecounter

Округ Пусан. Точное местоположение неизвестно.

В доме так и сквозит сыростью. Сквозит не только ей, но и ветром. Откровенно, гуляют сквозняки через трещины, которыми он покрылся. Спальня — единственная комнатка, где ветру не дают пробиться огромный шкаф, комод, приставленные к стенам, плюс, трещины утеплены старыми вещами. Кто-то постарался, хотя дом пустует давно. Вчера Чимин выбрал именно его из всех оставленных на откосе у моря домов — небольших и модных коттеджей, потому что тут было его убежище. Он часто приезжал к морю. Об этом доме знали и Хару, и Сюари, потому что тоже гостили тут. Самое приятное — никакое правительство не могло ничего предъявить и взять за проживание плату. Сектор, застройка в котором оборвалась навсегда, был действительно заброшен. Как и весь Пусан. Чонгук бы прикололся, что это теперь город-призрак, как из зомби-апокалипсисе. По сути, так и было. Только без зомби. А Чимина Пусан никак не отпускает. Он родился тут. Иногда ему кажется, что вышел из моря. И закрывая глаза перед сном, видит море. И сердце рвется сюда. Страшной силой сюда тащит. Единственная беда — мародеры, каким являлся и сам Чимин, вломившись в запертый дом и сделав его «своим». Но что еще приятнее — до этого сектора новомодных домов еще никто из прочих вандалов не добрался. Черт знает, сколько так будет еще, но Чимин хочет верить, что еще долго. Мин Юнги знатно вчера разворчался, когда захмелевший от вина, шел сюда, повиснув на чимином плече, и когда тот заявил, что он должен вскарабкиваться на второй этаж по лестнице. Потом еще и при виде того, в каком состоянии дом — не совсем безопасном, учитывая местами выступившую черную плесень где-то на стенах и трещащие половицы. Пол где-то проседал, но хотя бы потолок выглядел надежно, несмотря на трещины в штукатурке. Из перемен: Чимин заменил прогнивший матрас на почти новый, только он все равно успел отсыреть. И тогда пришлось включить портативный радиатор, который работал от притащенного сюда двигателя. Чимин уверял своего дебошира, что подождать нужно недолго, но тот все буянил и ворчал. Пришлось выкручиваться и кинуть плед на полу. Мина удалось увлечь ласками и долгой прелюдией. Он потом и забыл про матрас, из-за которого так ворчал. Забылся в стонах и толчках. И тепло было не от радиатора, а от послушного тела под ним. Было… сладко. Чимин бы мог еще немного посмаковать события минувшей ночи. Самой волшебной за последнее время, между прочим! Море за окном и разбушевался гроза и правда придали романтики. Но молодой человек спускается вниз по ненадежным ступеням на кухню с панорамным видом на синюю гладь. Тут тоже он успел все обжить мало-мальски. Электричества нет, плита не рабочая. Как и холодильник. Зато есть маленькая переносная плитка и холодильник из мини-бара какого-то отеля, который тоже подцеплялся к импровизированному источнику питания, гудящему на заднем дворе. Весь этот хлам не сложно было найти, если знаешь места. А Чимин знает. Прежде чем чугунная сковорода нагреется, надо подождать. Параллельно, на вторую комфорку он ставит и турку с кофе. Юнги верно подметил, что пока Чимин не выпьет кофе, он совсем не человек. Хотя сегодня серотонин и окситоцин зашкаливают настолько, что заменили бы и самый бодрящий кофе. Он еще раз улыбается собственным мыслям, кусает губы, вдыхает ароматы молотого порошка, яичницы, сырости и чувствует себя… — Доброе утро. — Шепот в ухо и крепкие объятия со спины. … до одури счастливым. А вдали плещется море. — Это точно ты? Тот Юнги, которого я знаю, послал бы меня нахер с утра пораньше. — Чимин кидает на сковороду и бекон. Провизию он привез с собой. Поправляет пояс отельского халата. На Мине, кстати, такой же. Они плотные и спасают от прохлады. — Тот Юнги, которого ты знал, сейчас в увольнении. — А ты, значит, за него? — Значит. — Юнги прокладывает дорожку влажных чмоков от уха и вниз по шее, но Чимин выныривает из его объятий. — Не-а, я готовлю завтрак. — Я очень голоден, на завтрак сгодишься и ты… Мин порой был ужасен в этих своих фразочках. Но Чимин любил и это. Он успевает выставить деревянную лопатку перед лицом Юнги, и указать на барную стойку, что здесь вместо кухонного стола. — Сначала еда и кофе, а потом и все остальное. И Мин… повинуется. Как-то все подозрительно идеально. Слишком хорошо. Разве бывает так хорошо? Так хорошо, что сердце так отчаянно бьется, и ты только и думаешь «а на долго ли?». Чимин определено думает. Но прячет все это глубоко в себе, ставит перед своим гостем тарелку и чашку с черным кофе. Себе сделает со сливками. — Это точно не сон? — Все же спрашивает он, когда садится рядом. Оба смотрят в окно, как в большой телек, только лучше. Там неугомонно волнуется море. — Ущипнуть или врезать? — Вот теперь это точно ты… — Чимину хочется внезапно чмокнуть его в щеку или провести по загривку, но он такой нежности, наверное, не оценит. — Помнишь, мы вчера говорили про… будущее, то, как я даже думал жениться на Хару, если бы пришлось… — Ну не напоминай… — А еще детей. — Возможно, не самая легкая тема для разговора за завтраком, но это по-настоящему волнует Чимина. Сейчас ему хорошо. А что будет дальше? Когда они вернутся в часть? Все вернется на свои места и будет по-старому? Или задышит по-новому? Какое у них будет завтра? Есть ли оно у них вообще? Чимина это искренне волнует. До дрожи в коленках. И если для Мина это все будет только игра, и если он сейчас об этом прямо скажет, Чимин будет готов засунуть эту яичницу ему за шиворот. — С тобой я готов попробовать построить что-то. — Юнги прерывает поток тревожных мыслей. — Дом? Торговый комплекс? Курорт? А Чимин язвит. В расстроенных чувствах он всегда язвит. — Будущее. Дом. Детей. Пусть будут твои, если хочешь. Не принципиально уже. Я устал терять. И… бояться. Рядом с тобой я будто больше не боюсь. Не хочу бояться. — До сегодняшнего дня не знал, что Мин Юнги чего-то боится… — Теперь знаешь. — И ты сейчас, что, прям серьезно? — В вопросе звенят ядовитые нотки. Чимину давно не пятнадцать, чтобы верить в красивые сказки взрослого мужчины, как он верил давным-давно. До Юнги. — Да. Не хочу больше прятаться по углам ради быстрого перепихона. Может, уже пора думать о чем-то большем? Может, я смогу? Не обещаю, но хотя бы попробую. — Предлагаешь совместное будущее? И где мы будем жить? — В доме, как этот. Только в новом. — Нам по карману только переделывать этот… латать крышу, шпаклевать все, драить, менять полы, сдирать плесень со стен, проводить проводку… — Ну, значит, остроим этот дом. Руки у меня из нужного места растут. — Значит, построим дом, посадим дерево, родим сына? Дом у моря, полная чаша. Дети. Я — хирург от бога со своей клиникой. А ты? И Чимин начал рисовать в своей голове эти пейзажи будущего. И кажется, так легко увлекся, позабыв, как мимолетно счастье. — Да я смотрю, планов у тебя навалом. Я счастливый муж и отец. Будешь нас содержать? — По тону слышно, что шутит. И Чимин даже смеется. Черт возьми, Мина невозможно не любить со всеми его шероховатостями, шуточками, сарказмом и даже ледяной скованностью. Чимину нравится все. Всегда нравилось все. С того самого дня, как он его увидел. Это точно проклятие какое-то. Или злой рок. — Пока не знаю. Придумаю, что нибудь, но в армейке не застряну. К черту контракты. Может, буду давать частные уроки игры на фортепиано. В Сеуле полно богатеньких семей, жаждущих окультурить своих чад. Как вариант. — Звучит неплохо. Только… разве это для нас? Вдруг на Чимина нападают грустные мысли. Фантазии — это конечно приятно, но реальность довольно жестокая. И не ждет с распростертыми объятиями. — А почему нет? — Всё-таки, корейское общество ещё не настолько продвинутое, чтобы принять двух геев, ещё их якобы их «брак». Дети… кто нам даст детей? — Если в детском доме откажут… Слыхал об искусственном оплодотворении? — Экстракторпоральном. — Чимин не сдерживается от поправки. — Зануда. Я даже выговорить это не смогу. Ну, стало быть слыхал. — Это дорого. А мы бедные государственные служащие. — Ну не прибедняйся, будущий глав врач хирургической клиники. Плюс, у меня была куча сиротских пособий, я много наоткладывал. — Ну, эмбрион может и не прижиться… или чекнутая мамаша сбежит с ребенком, я часто такую херь слышал… да мало ли что может случиться… — Ты слишком много волнуешься о том, что ещё не наступило. — Как тут не волноваться? Тем более когда война идет. — Все уже близится к ее завершению. Японцев с трудом, но откинули в море. Север стих — ресурсы истощились. Давай сначала дождемся конца этой войны? Все говорят, что осталось совсем немного. А там и заживем. — Заживем. — Соглашается Чимин. И руки их незаметно находят друг друга, а пальцы сплетаются под барной стойкой. Вдали плещется синее-синее море. И на краткий миг все хорошо. На очень краткий миг.

***

Небо сегодня тревожно-свинцовое. В нем высоко парят сразу несколько орлов. Широко расправив крылья, планируют и вновь взмывают вверх. Кружат над частью, и кажется, знак это тревожный. Тэхён лишь отмахивается от этой случайной мысли. В приметы, так повелось, он никогда не верил. Он с Бо Гёном проминает всё ещё зеленую траву полигона. Неторопливым шагом они идут по его краю. Бо Гён сам как орел, высматривает хищным взглядом своих дрессируемых. А те, похожи на хомячков, бегущих в колесе. На последнем издыхании бегут кросс. Тэхён из-под длинных ресниц высматривает лишь одного человека — девушку. Не нужно даже представлять. Он явился на полигон под каким-то нелепым предлогом. Но Бо Гён его насквозь видит. Парень чуткий. — Пасешь свою снайпершу? — Не пасу. С чего такой вывод? — Он и не думал показывать хоть грамм неравнодушия. — Оберегаешь? — От чего? — Опять же, вместо ответов, Тэхён привык задавать вопросы. Они многое делают ясным. — Ну, слушок ползет… — Что за слушок? — Что засранец Чжи на неё глаз положил. Но я смотрю, тебе это не очень-то нравится? — Она в моем отряде. — Мягко напоминает Тэхён. — Не припомню в тебе такого благородства. Не уж-то дела сердечные? У нас что, в части зреет драма? — Бо Гён, — Тэхён говорит ровно и со всей серьезностью, ему присущей, — Ты пересмотрел мыльных опер по телику. Или давно в увале не был. Перестань видеть то, чего нет. Она — почти мой солдат. Почти в моем отряде. Я вступлюсь, случись с ней что, именно по этой причине. — Ну-ну. Бо Гёна не так-то просто обмануть. Хотя Тэхён старается. Он старается обмануть даже самого себя. — Чжи не посмеет что-то выкинуть у тебя под носом. — Товарищ пытается тактично успокоить бдительность или таким образом намекает на то, чтобы ни чем не занятой капитан ушел уже с его тренировки и не путался под ногами. — А я вот так не считаю. — Бдительность Тэхёна не спит. А в небе по-прежнему, по-недоброму кружат орлы, больше похожие на стервятников. Будто выискивают добычу. — Все тоже так не считают. И уже делают ставки, психанешь ты или нет.

***

Кан Хару сходит с ума. Не буквально и не точно. Но что-то явно происходит с её уставшим разумом. Бо Гён так гоняет на последних тренировках, что ей бы свалиться в кровать без памяти и пребывать во сне без картинок. Но картинки есть. И картинки… специфичные. Чье-то дыхание снова опаляет кожу, расцветает на ней щекотными ожогами. Ей снятся поцелуи. Не нежные и не трепетные, а с напором, с желанием, с чем-то животным. Такие поцелуи всегда говорили лишь одно: то, чего Хару понять не могла. А теперь читает ясно: «я хочу тебя». И никак иначе. Глаза не разомкнуть, веки плотно закрыты. Но сквозь сон она пытается увернуться, отвертеться, спрятаться под одеялом. Игнорировать ведение сложно и провалиться во мрак сложно. Прогнать назойливый и настойчивый сон сложно. Сон во сне, не иначе. Хару открывает глаза и вновь видит его темные. Падающую на глаза челку, блестящие от слюны губы. И почти чувствует тяжесть тела, будто она в ловушке. Но ей… не страшно. Совсем не… Сон ощущается как почти реальный. Иначе не объяснить его толчки бедрами и давно забытые ощущения, когда твое тело готово впустить в себя кого-то другого. И ведь в своем сне она впускает! И ощущения эти лишают всяческого рационального мышления и расслабленный разум только и молит «не хочу просыпаться, не хочу, чтобы это заканчивалось». Будь она в сознании, ни за что бы такого не сказала! Ни за что и никогда. И уж точно не если бы в реальности она спала с Ким Тэхёном. Язык бы не повернулся. С ума сойти, но она даже слышит его сбившееся, почти астматическое дыхание. Низкий стон, полу-рык. Чувствует цепкие руки и кожу, которая удивительно теплая, а не холодная, как она всегда думала. Мозг творит с ней страшные вещи. Не-по-зво-ли-тель-ны-е. Нереальные. — А теперь… прощаешь. Кан Хару? — На каждый толчок по слову. По слову на толчок. И Хару с ужасом отталкивает от себя мираж. Просыпается чуть ли не с криком и резко присаживаясь. На лбу выступила холодная испарина, сердце бьется как бешеное, а внизу… предательски мокро. В комнате никого, кроме её самой. И её чувства вины и стыда. Перед кем — не ясно.

***

Ночь выдалась почти бессонной. Пробуждения не идут на пользу. От того под глазами залегли тени. Да и в целом, мозг сегодня соображает медленно. Вчерашнее видение ещё хуже первого. Омерзительное. И Хару не знает, куда деться. Куда от него себя деть. В таких случаях спасает одно — поговорить с другом, с которым можно говорить обо всем. Да, на тему эротичесикх снов говорить стремно, но он не осудит. А вот с Ким Тэхёном уже всё сложнее. Разговоры о нем Чимин не жалует. Хару до сих пор помнит, как он отчитал её за её лояльность и терпимость к их общему врагу в одно Рождество. Когда ещё Чонгук был жив. И ведь он был прав. Во многом, но не во всем. Идти в его кабинет слегка тревожно: в прошлый раз она столкнулась там нос к носу с нежелательным лицом. Не хотелось напороться на тот же гвоздь дважды. Но кабинет не заперт, после стука она толкает дверь и видит привычную картину: Чимин собственной персоной в белом халате копается в мед книжках. И светится, как будто сошел с иконы. Или всё дело в сентябрьском солнечном свете, падающем из окна на его волосы. Но он даже улыбается про себя. А Чимин и улыбка — явление редкое. — Что нового? — Спрашивает он, но как-то без особой искренности. Дежурно. — Ли Ёк сблевал во время тренировки от перенапраяжения. — Мерзость. — Где пропадал? — Она уже по свойски входит в кабинет. И сразу к делу. — А ты? — Он поднимает глаза на гостью. Ещё не забыл, как она слиняла с капитаном черт знает куда. И об этом ей припоминает. Хару решает ответить честно. — В Мокпхо. Твой черед. — Пусан. — Ездил в дом? — Да. «Дом» — кодовое и простое слово для облюбованного Чимином гнездышка на первой береговой полосе. — И не один? — Как и ты. Разговор похож на игру в настольный теннис. Вопросы и ответы отскакивают как пластиковый мячик от маленьких ракеток. Пин-понг, пин-понг. — Что у тебя с ним? — Хару имеет в виду архивариуса Мина. — А у тебя с ним? — Чимин имеет в виду капитана Кима. Ничья. — Ты всегда будешь таким противным? — До самой смерти. — Чимин зарекается. А Хару верит, потому что так и будет. Он неисправим. — Можешь не отвечать, если не хочешь. — Хару первой надоедает играть в эту изнурительную игру, а Чимин всегда покупается на этот трюк. — Мы просто спали. Но потом мне стало этого мало. — Потому что ты заслуживаешь большего. Хару видела в Чимине не только то, чем он всеми силами пытался казаться — сначала отвязанного хулигана-беспризорника, не педантичного медика, не дотошную зубрилу, и даже не надежное плечо. Хару видела в нем очень уязвленную душу, способную на большое чувство. Светлую, хоть и с колючками. Но она всем сердцем желала, чтобы кто-то полюбил эти его колючки, а не стремился вырвать их с корнем. — И теперь у меня это большее есть. — Хочешь сказать, вы теперь официально в отношениях? — Ну, как официально…. — Чимин понижает голос, будто их может кто-то подслушать, — Естественно, об этом мы не распространяемся. Не среди тысяч мускульных парней. Это же самоубийство. Но, условно, да. В отношениях. Как хорошая подруга, Хару должна сказать «поздравляю!» или «рада за тебя». Но слова застряли поперек глотки, а наружу выйти не могли. Ни в какую. Мин Юнг не похож на того, кто мог бы полюбить этот цветочек в шипах. Он скорее его растопчет своими подошвами. Безжалостно. — Да можешь ничего не говорить. — Чимин знает, о чем она думает. Он всё прекрасно понимает. Нелюдимый грубиян и в прошлом малолетний преступник — такая себе партия. Впрочем, как и психопат Ким, каким его считает Чимин. — Что с лицом-то? Выглядишь неважно. Будто не спала всю ночь. — Почти. — И Хару вдруг думает, что было бы неплохо хлебнуть коньяка, который Чимин прячет в кабинете. А вдруг Чжи Чанук искал именно алкоголь? Иначе зачем он тут рыскал? Надо бы рассказать Чимину… — Что случилось? Но сначала о насущном. — Мне снятся дурацкие сны. — Так. Кошмары мучают? — Чимин моментально переходит из режима «друг» в режим «доктор». — Вроде… но не совсем. Это не кошмары. Может, это сонный паралич? — Не можешь пошевелиться, ощущения удушья, не можешь заставить себя проснуться? Видишь странные вещи? Если Ким Тэхён в её постели — вещь странная, то да. Точно сонный паралич. — Ну… — Что значит твое «ну»? — Это очень странные сны. — Хару не может сказать напрямую. Ей дико неловко. Она лишь смотрит исподлобья с надеждой, что друг у неё догадливый. А он догадливый. — Смотришь порнуху во снах? — Он даже почти расслабляется. А Хару с этим понятием-то и столкнулась лишь при переезде в Сеул и с покупкой телефона и выходом в интернет… — Ну дело обычное. Мне каждую ночь почти такое снится. Не парься… — Угу. — Стой, а интереса ради, расскажешь кто? — Ну вот, всё-таки чувствует неладное. — Только не говори, что это наш почивший друг. Хотя, я смогу тебя понять в этом случае… но всё равно странно… — Нет… — А ведь Хару бы многое отдала, чтобы в её сон пришел Чонгук. Пусть даже в весьма приземленном контексте плотских утех. Хоть как-нибудь, ей всё равно. — А кто? Хару молчит. И уже одно молчание дает все ответы. Чимин меняется в лице: от игривого становится мрачным. — Ты злишься? — Нет, это вполне естественно. Он твой капитан, вы провели время вместе… в Мокпхо. — Ничего не было! — Хару спешит оправдаться, потому что это чиминово последнее «Мокпхо» прозвучало с явным подтекстом. — Мы были там по делам… Даже на ночь не останавливались, сразу поехали в Сеул тем же днем… — Не суть. Он, считай, мужик, который постоянно крутится рядом. Ты часто его видишь, вот твой мозг и рисует картинки. У тебя просто давно никого не было, и ты подсознательно ищешь кандидатов… — Что ты такое говоришь?! — Не я говорю, а твое подсознание. — Эти сны меня только мучают, и это нифига не прикольно! Чимин видит, что возможно, задел подругу, именно поэтому снижает напор и попытки её в чем-то обвинить. — Хочешь, дам тебе легкие снотворные? Сны видеть не будешь. — Хочу. — Но… не хочу показаться бестактным, но может тебе стоит познакомиться с кем-нибудь, когда в следующий раз пойдешь на гражданку? И желательно, без своего капитана. Только лучше купи резинки сама, не у всех парней они с собой. Хару готова лопнуть от возмущения. Друг у нее конечно что надо, но он слегка переходит черту, хотя ему и простительно. — Я так… не могу. — Она прекрасно знает, что для Чимина подцепить кого-то — плевое дело. Переспать, и потом не мучиться чувством вины или ощущением того, что теперь ты осквернен. У неё подобное было лишь с одним человеком — Чонгуком. И по большой любви. Она и представить себя не может, к примеру, в баре, цепляющей парней. — Ну на крайняк попробуй подрочить. — Чимин! — А что «Чимин»? Ты ведь взрослая девчонка, это нормально что организм требует… разрядки. Мне помогает. — Он до ужаса честен. Хару это ценит, но у этого качества есть и оборотная сторона — когда честность перерастает в вульгарную откровенность. Хару решает сменить тему, чтобы избежать ещё большей неловкости. — У тебя в кабинете рылся Чанук. Не знаю, что искал. — Коньяк… Очевидно.

***

Ночи стали спокойными, благодаря легким снотворным. Зато дни становятся напряженными. Хару то и дело замечает рядом Чанука. Он вьется надоедливым шершнем, правда, рядом всегда тенью скользит и Тэхён. Она терпеть не может ни первого, ни второго, но с капитаном хотя бы спокойнее. Скоро учения закончатся вовсе, и она попадет в его отряд. Меньше будет шансов столкнуться с Чануком. По крайней мере, на это Хару надеется. А пока он лишь выискивает моменты, когда Тэхён расслабится и сбавит бдительность. И такие моменты… есть. Как, например, сегодня. Бо Гён направил её и других девочек из академии с общей тренировки в тир. И шла она туда со спокойным сердцем, и даже позволила себе задержаться, зашнуровывая берцы, ведь к её прихожу зал обязательно не должен пустовать. Девочки уже будут там. Тэхён старался заглядывать на тренировки и наблюдал издалека, но не всегда. У него, как оказалось, тоже полно своей работы… Что могло случиться на отрезке из точки А в точку Б? Да ничего. Хару благополучно добралась до точки Б. Только одного она не учла: Бо Гён всех направил в общий тир, а она шла в снайперский. Тот, что ей был уже привычен. И по закону подлости, её спину заметил мимо проходящий… новоиспеченный враг. И последовал за добычей, точно хищник. Хару не слышала ни шагов, ни чувствовала отдушку уже выпитого алкоголя. Чанук всё-таки его где-то, да раздобыл. Хару верила, что ничто не предвещает беды. И сделала всё как обычно: взяла винтовку, патроны, очки и наушники. Её не смутило отсутствие девочек. Возможно, вообще решили откосить, ведь такие моменты передышки — дар свыше. Ещё и без присмотра и контроля вышестоящих. Только Чанук и не спешил своё присутствие как-то скрыть. Он громко хлопнул дверью. И вальяжно прошел в тир. Хару среагировала поворотом головы, напряглась, но не испугалась. Когда в твоих руках М25, ты не особо-то чего-то боишься. — О, привет, рядовая Кан. Она молчит, плотно сжав зубы. Честь отдавать ему не будет. Ни буквально, ни фигурально. — Чего молчишь? Тебе идет эту штука. Секси. — Это он про винтовку. Хару пытается не заводиться. Не обращать внимания на пелену ярости, застилающую глаза. Она бы издырявила его только за Суну. И мысленно она думает про зеленые опушки Чхондона, ведь они всегда умели успокоить. — Мне вот интересно, неужели девки реально стреляют лучше парней? Можешь показать, чему там тебя учили в твоей академии… — Чанук явно не в себе. Хару видит это только сейчас. Он приближается пружинистой походкой, а сердце стучит всё напряженнее. И всё совсем не так, как когда в тир заявился Ким Тэхён. Тогда её накрыла гремучая смесь страха, адреналина, обиды и привычной ненависти. Сейчас же Хару испытывает лишь отвращение и неприкрытое желание… убежать. — Или может, мне тебя самому подучить… ну-ка вставай в стойку. — Ведет себя как пьяный дебошир, он пытается коснуться таза, и заставить Хару принять определенно положение, но она явно противится. Выбивается из назойливых рук, и локтем пихает его в ребра. — Охренела?! — Но вопит он так, будто двинула она не по ребрам, а по промежности. И, наверное, это было ошибкой, ведь он меняется быстрее, чем она успевает моргнуть. Оружие выбито из рук, Хару получает скорее затрещину, чем пощечину, а потом и подножку, из-за которого падает на спину. Больно, и ударившись затылком об пол. Чанук виснет сверху, и им движет невероятная сила. Скинуть его с себя проблематично, учитывая, что он уже заламывает руки. — Отпусти, или я закричу. — Говорить от шока сложно, но надо. — Кричи, рядом никого нет. Всё на утренних учениях. — А он, оказывается, не так уж пьян, потому что в глазах мелькает прозрачная ясность намерений. — Ну или попробуй с закрытым ртом. Не успевает Хару и пискнуть, как он закрывает рот своей большой ладонью. Укусить не получается. И вдруг она осознает, что это никакая не игра. Что всё по-настоящему. Что враг не смилостивится, и не отпустит её, как раньше это делал Тэхён, который просто кайфовал от страха в её теле, и не более. Чануку нужно совсем другое. — Паршивая девка, сколько за тобой ещё можно было бегать. — Пока одна рука закрывает рот, ведь Хару кричит и мычит, другая пытается расстегнуть облегеченный китель. Заклепки легко поддаются, хотя Хару извивается всем телом, как змея. — Уймись, и всё будет быстро и не больно. И заметь, не так, как с твоей подругой. Тобой я займусь сам. И никому не отдам больше. Его мерзкие речи отнимают ещё больше сил. Хару обращается в слух. А Чанук говорит почти любовно, — — Ещё бы, ведь хваленый капитан Ким так тобой дорожит. Значит, ты сокровище, раз годишься только для него одного. — Он убирает руку со рта, ведь Хару каменеет и даже прекращает кричать. Вместо этого, он даже поглаживает её щеку, ведь жертва кажется неподвижной. — Вот так, хорошая девочка. Со мной тебе тоже будет хорошо, обещаю. Он тянется поцеловать шею и делает это, а Хару хочется содрать с себя кожу. Поцелуи быстро переходят с шеи к краям майки, и она от ужаса забывает как дышать. Это и на поцелуи-то не похоже: холодно слюнявит кожу. Хару знает одно — никто не придет и не спасет её. Надо что-то делать. Сейчас или никогда. Тело оживает само собой. Пока Чанук увлечен животным подобием поцелуев, расфокусированный взгляд находит отброшенную рядом винтовку. Всего одно усилие, один рывок… но прежде Хару хорошенько бьет коленом в пах, и воспользовавшись его болью, отталкивает от себя. А когда винтовка снова в руках, она бьет прикладом в нос, после отползая как можно дальше. И дуло направлено уже на врага. У того по подбородку течет кровь. Глаза злые, почти бешенные. Он что-то кричит, но Хару не может разобрать. Что-то вроде «блядь» и «поганная сука». Но это всё неважно. Думает она не долго. Стреляет. Правда пуля проносится у него над плечом. Намеренно. Вторая над головой. Пули рикошетят от бетонных стен, а Чанук содрагается после каждого выстрела. — Чокнутая! Прекрати! — Тебе страшно? — Стрельба прекращается, и Хару спрашивает это с пугающим наслаждением. Это всё адреналин. Это всё… — Сумасшедшая тварь! Ты же убьешь нас обоих! Пули рикошетят! — Отлично, значит, я заберу с собой в могилу насильника, и ты больше никого не тронешь, подонок. — Хару, не думая, направляет оружие прямиком ему в лицо. И Чанук, понимая серьезность намерений, поднимает руки вверх. Хару знает, что если сейчас не даст ему свободы, отсюда он точно не выйдет. — Убирайся. И хорошо, что Чануку дважды повторять не нужно.

***

После происшествия Хару отрешено заперлась в комнате. И часы до ужина провела там. Но незванных гостей, разыскивающих её по всему корпусу, видеть не хотелось. Ни Бо Гёна, ни тем более капитана. Прикрыв разбитую в драке губу волосами, и мельком заглянув в общий тир, она наплела растерянным девочкам про плохое самочувствие. Про справку от медика. И про то, что ей назначали постельный режим. Как же. Постельный режим. Хару не помнила себя эти пару часов. Просидела на кровати, таращась в одну точку. Это всё было страшно. Она даже не умывалась, не смотрела в зеркало. Руки затряслись только сейчас. Одно радует: в тот момент крепко держали винтовку. Наверняка кто-то увидит следы от пуль в стенах, и гильзы, разбросанные по полу… Наверняка, все подумают, что кто-то из снайперов сошел с ума. Да плевать, что они там подумают. Хару больше тревожит то, что Чанук всё же осмелился на мерзость. Что его никакие угрозы Кима не остановили. Ну, или пришлось выпить для храбрости. Вот и зашли шарики за ролики. За окном стемнело, а Хару и не заметила. Совсем. Опомнилась к ужину. Она бы и ужин пропустила с удовольствием, но тогда прихода гостей не избежать. Пришлось на деревянных ногах подняться и пойти умываться. Видок у неё не из лучших. Волосы спутаны, на губах запеклась кровь, а на шее следы удушья, которое она даже не почувствовала от шока. На скуле что-то вроде слабого синяка от сильной затрещины. Твою ж… Хару понадеялась на чудо. На то, что этого никто не заметит. Что капитан Ким будет слишком занят за ужином, разговаривать с сослуживцами, и что Чимин, возможно, будет пропадать в своем кабинете. А девочки… девочки вопросов задавать не будут. Эти овцы придерживаются правила «не я, и ладно». И держат глаза закрытыми. Так они поступили с Суной. «Не я, и ладно». Ещё хуже за ужином будет увидеть Чжи Чанука. Столкнуться взглядами. Увидеть руки, которые её держали, душили, били, рвали одежду. Видеть, как он дышит. Увидеть, что он ещё жив. Шаг тяжелый, кости наливаются свинцом. Тело противится идти на голоса и шум. Звон приборов противно вязнет в ушах. От запахов еды воротит. Она набирает поднос, опустив голову, будто это сделает её менее приметной. А потом, как ни в чем ни бывало, занимает место за своим столом. Компания у неё бывает редко. Сидит чуть поодаль от девчонок. Чимина нет. Занят или бумагами, или утехами. К лучшему? Увидев её разукрашенное лицо, он бы завалил её вопросами. А вопросов не хочется. Чуть приподняв взгляд, она всё изучает столовую. В поисках всех задействованных в её маленькой личной драме лиц. Чанука находит быстро. Он за своим излюбленным столом, в окружении шумных парней. Сидит тише воды, ниже травы. Хару славно приложила по его лицу прикладом. Левая часть заплыла. Что ж, справедливо. Тэхёна… нет. Она ищет его глазами снова. А когда находит фигуру, быстрым шагом приближающимся к её столу, вздрагивает. Он будто мчится, хотя шаг размеренный. Просто широкой. Лицо такое, будто грядет буря. Хару опускает голову, будто это как-то скроет следы случившегося насилия. Но Ким Тэхён видит всё во всей красе. — Голову подними, рядовая Кан. Но Хару упрямая. — Подними, я сказал. — Тэхён не из терпеливых. Делает это за неё, пальцами за подбородок, подставляя лицо свету. При всех. Хару хочется провалиться сквозь землю. Тэхёну не нужно рассказывать, откуда это всё. Врать про неудачное падение во время тренировки. Он слишком умен для этой чуши. И ему не нужны никакие оправдания и слова. Он уходит. Таким же воинственным и пружинистым шагом к столу уже притихший парней. И на глазах у всей столовой… обычных курсантов и высших чинов, не долго думая, встряхивает Чанука за ворот. Поднимает со стула, как тряпичную куклу, а затем его кулак отправляет парнишку травмированным лицом прямо в стол. В столовой воцаряется тишина. Лишь на мгновение, а потом будто гром гремит — становится шумно. Рядовые ликуют: драка тут почти как сходить на концерт любимой группы. Тэхён дает Чануку время встать. Говорит ему что-то прямо в лицо, но Хару не слышит что. Напряженно, зло, с глазами, метающими молнии. Хару слишком знакомо это его выражение лица. Он бьет снова, но в этот раз Чанук пытается закрыться. Только Тэхён слишком разъярен, чтобы это его остановило. Серия ударов следует по согнувшемуся телу: Чанук отчаянно пытается защитить голову, только по лицу прилетает колено. Кажется, даже брызжет кровь из носа. Непонятно, кто кричит. А потом зеленое море спин закрывает собой действо. И Хару видит лишь взмахи рук и слышит звуки ударов. Кажется, всё заканчивается: Тэхёна отталкивают от тела на полу. Хотя тот ещё и сопротивляется. Чанук же вроде дрожит, свернувшись калачиком. Хару… цепенеет. Мысли, как пули, летят в воздухе, иногда рикошетят, рано душу пониманием. Когда Ким Тэхёна тащат прочь из столовой, Хару отчетливо слышит его бас, почти рык «мы ещё не закончили». Она невидимкой пытается ускользнуть прочь. Не хочет знать, что тут будет дальше. Тело трясет. В этот раз отчетливо от гнева. От позора. От того, как Тэхён всё это выставил. Жертвой ей быть не нравится. По казарме и так ходят дурные слухи вокруг этого Чанука и девушки-снайпера. Со времен школы ни черта не изменилось. Будто это её злой рок. И бремя. Выждав минут тридцать, предположительно за которые буйный капитан успокоится, Хару направляется в его каморку, предположив, что он будет там. Она знала, что у него есть кабинет где-то… поспрашивав, узнала и точный путь. Стучать не стала. Дверь не заперта. Он стоит спиной к двери у раскрытого настежь окна. Там уже густеют сумерки и вовсю трещат цикады. Давяще-громко. Плечи понурые, как и голова. Руки напряжены. Хару вошла так тихо и незаметно, что он и не понял, пришлось хлопнуть дверью. — Какого черта, Ким Тэхён? — Эмоции будто кто-то высосал. Получилось безжизненно и почти так же холодно, как это всегда выходило у Тэхёна. — Это вместо «спасибо»? — Мне тебе «спасибо» сказать, за то, что выставил меня жертвой? А сам сыграл в благородного рыцаря? Я бы смогла за себя постоять. Вид у него уставший. Молодой человек опирается бедрами о подоконник, скрещивает руки на груди. Костяшки разбиты в кровь. Он и сам схлопотал пару ссадин на лице во время драки. — В зеркале себя видела? Это ты называешь «постоять за себя»? Или палить из винтовки во все стороны, но не в обидчика? Хотела его до инфаркта так довести? Бесполезная попытка. Да, не удивляйся. Видел записи с камер наблюдения тира. И следы от пуль. То ещё зрелище. И если «двинуть прикладом в рожу» для тебя называется «постоять за себя», то это даже смешно. Тем более, когда речь идет про такого козла, как Чанук. Хару откровенно мерзко. Он видел. Он видел всё. И Чанука, навалившегося сверху. И его затрещину. И то, как двинула ему прикладом. Да всё видел. — Зачем ты пытаешься строить из себя героя? Хару бьет не в бровь, а в глаз. Потому что Тэхён меняется в лице. На него это не похоже. Обычно он — глыба. — Теперь понимаешь, каково было из-за тебя Чонгуку? Каждый раз, когда он пытался меня защитить. Ты никогда не станешь, таким как он. Ты всегда будешь точно таким же, как и этот ублюдок Чжи Чанук. — Я изменился. — Уперто отрезает он. И даже как-то грубо, будто тесаком. — О, правда? — А в Хару закипает вся скопившаяся за день злость, — Ну так давай поговорим о том, что случилось на том складе? Хару целится в сердце. И стреляет. А удар такой сильный, что прилетает насквозь. Вышибает дух, и это видно по растерянному лицу. — При чем тут склад? — Уже простил меня? Или всё ещё держишь обиду за то, что с тобой сделали те уроды якобы из-за меня? Всё ещё винишь меня в этом, или и это изменилось? — Последнее она особенно подчеркивает, — Ну, давай, покажи себя настоящего. Потому что в этот суррогат изменившегося Ким Тэхёна я не верю. Это не Ким Тэхён. Хочешь, я расскажу какой он на самом деле? — Дерзай. — Тэхён держится за свою ледяную маску. Но по сути дает Хару право начать войну. Открыть ворота в его личный ад. Открыть коробку Пандоры. — Он бессердечный, эгоцентричный, социопат, не способный любить никого, кроме самого себя. Эмоционально атрофированный. Больной, отмороженный ублюдок. Не знающий ни дружбы, ни преданности, ни чести, ни морали. Ты аморальный урод, спрятавшийся под маской благодетеля. Тэхён потерял самообладание ещё на эмоционально атрофированном. Он сметает напряженной рукой все стопки бумаг, что аккуратно были сложены на подоконнике. На пол летит и дурацкая статуэтка бог знает чего. Но разбивается с треском. Осколки летят к ногам Хару. Туда же летит и что-то более важное. Все добрые намерения капитана. На какие был способен. Тэхён цепляется пальцами за подоконник, будто удерживая себя от того, чтобы ещё и стол перевернуть. — О да, вот теперь это ты. Узнаю старого-доброго Ким Тэхёна. Ты думаешь, ты мне нужен такой? — Убирайся. — Сквозь сжатые зубы цедит он. А в глазах… беснуются звери. И кажется, готовы сожрать с живьём. Не такие, как у Чанука в глазах. Тем руководит слепая похоть. А Тэхёном… холодная ненависть. И Хару, наконец, видит его настоящего. Эта личина ей куда привычнее того парня из Мокпхо. Вот теперь-то всё по-настоящему. — Сказал, убирайся! — Крик сотрясает тонкие стены и всё нутро Хару. И она прошмыгивает за дверь… … Как мышка.

***

Время за полночь. Сна ни в одном глазу. Нутро разъедает жуткая кислота злобы и непонимания. Тэхёна не часто потрясывает «с психа», но сейчас потрясывает. Он расселся на стуле в плохо освещенном архиве и нервно постукивает ногой. Костяшки саднят и жгут, но он как будто бы и не чувствует. — К доктору сходить не хочешь? Лед там приложить… подержать… Безразличный архивариус, заложенный кипой бумажных папок, кажется, и не смотрит на раненого. Хотя, конечно, Тэхёну досталось тоже. Чанук, в конце концов, не лежал увальнем в его ногах, подставляя брюхо для пинков. — Это по твоей части. — Вместо внятного «нет» огрызнулся, — Вы с доктором неплохо спелись. — Ага. Жалко, я не видел мочиловки. — Юнги почти сожалеет, но как-то не искренне. Конечно, забавляться с глав врачом куда интереснее. Тэхён прекрасно знает, где друг пропадал последнее время. — Считай, ничего не упустил. Он всё ещё ходит... Вроде даже руки шевелятся. А вот Тэхён сожалеет о том, что не довел начатое до конца. Надо было схватить тупой нож для масла и вонзить тому в глотку. — И что, командующий ещё не вызывал к себе на ковер? Или тебе и правда всё сходит с рук? — Пока что. — Тэхён сделал командующему одолжение, смотавшись в Мокпхо и не разболтав об этом. Вряд ли он погонет после этого Тэхёну в шею. Но кредит доверия ведь не вечен. Как и командирское терпение. — Что хоть произошло? — Не мудрено, что Юнги всё пропустил. Он всецело отдается любовничку. Тэхён на это никак не реагирует. Пак Чимин у него не вызывает особой неприязни, а его угрозы он даже находит забавными. Забавный. Да, именно таким Тэхён Чимина и считал. Маленькой собачкой, путающейся в ногах и весело что-то тявкая. Или даже злобно. Люди все равно такому умиляются. Забавный и не более. Юнги и без того с ним раньше забавлялся. Не мудрено, что старая искра вспыхнула. И загорелся стог. — Тэхён. Юнги напоминает про свой вопрос. «Что произошло»? Произошло то, что Тэхён, выбравшись из отчетов, вышел из кабинета, чтобы сделать свой привычный обход. Под обходом имеется в виду… надзор за одной девчонкой. Простодушно он полагал, что за час или два без его присутствия ничего не случится. Но жестоко ошибся. Хару не было у Бо Гёна на полигоне. Ни в тире, где были все представительницы женского пола из отряда новобранцев. Они лишь испугано пожали плечами. И тогда Тэхён пошел, полагаясь на чутье. Просто следовал на ощупь, как когда-то через лес следовал к её дому. Тэхёну казалось, что есть между ними что-то такое, что всегда приведет его к ней, если это нужно. Будь то ветер, поросший с северной стороны мох или облезлые стены воинской части. Тэхён шел в спец тир, уже кончиками пальцев ощущая неладное. В тире следы борьбы. Брошенная винтовка. Валяющиеся под ногами гильзы патронов. И дыры в стенах от пуль. Тэхён поступил мудро и не стал мчать на всех парах к Хару, или намереваясь убить Чанука. Он направился на КПП, смотреть записи с камер. И то, что он увидел, ему…. …. Очень не понравилось. Кан Хару отделалась всего лишь ссадинами и испугом. Но Тэхёна трясло только от одной мысли, что кто-то мог касаться её. Нависать над ней. Бить её. Дышать на её кожу. Это бесило на натянутых вен. До лопающихся в бронхах капилляров. До давящей боли в висках. Тэхёг поступил мудро, и не побежал наказывать виновника. Или выяснять что-то у жертвы. Он дожил с этими мыслями до вечера. И до вечера не прошли ни давящая боль, ни лопающиеся капилляры. Тэхёна по-прежнему трясло. А потом случилось то, что случилось. Вот и все. И рассказывать больше нечего. — Он её домогался? — Архивариус сам начинает допрос. В свое время он неплохо их вел с военнопленными. — Да. — А Тэхён знал, что на допросах надо отвечать быстро и четко. Быстрее отвяжутся. — Получилось? — Нет. — И ты решил его наказать за попытку? — А надо было за преступление? — Я не это сказал. Это всего лишь вопрос. — Не хочу я слушать твои вопросы. За темным окном накрапывает осенний дождь. Капля за каплей. И Тэхён обращает взор к окну. Оно кажется маленьким туннелем в свежесть и ночь. — Может, хочешь обработать раны? Юнги даже лезет в ящик стола и протягивает Тэхёну перекись водорода с ватными тампонами. Тот и пальцем не шевелит: тело налилось свинцом и обмякло на стуле. — Я тебе на ранки дуть не буду, даже не мечтай. — Иди ты. — Всё как всегда. — Ну, отмутузил ты Чанука. Дальше что? Он ведь не прекратит. — Не прекратит. — Подтверждает Тэхён. — Упечешь девчонку в психушку, куда отправил и её подругу? — Это не было моим решением. Я просто донес. — Да ты крыса, Ким Тэхён. — Юнги не осуждает. Просто у них тут так не принято. Хотя крысятничают все. Главное, уметь это скрыть. — Я не скрываю. — Убитый здесь ты явно не потому что грустишь из-за незавершенного мордобоя. Убиваешься из-за чего? Тэхён не знает, что конкретно сподвигнет его приоткрыть душу и… начать говорить. Усталость? Перенапряжение? Разочарование? А может, всё вместе? Но он начинает говорить… — Она пришла ко мне сразу после этого всего. Вместо благодарности я услышал, какой эгоцентричный козел. Что только она мне не наговорила. А я ведь хотел, как лучше. Хотел её оградить от этого всего… Молодой человек пальцами потирает напряженные веки. Дождь за окном набирает обороты. — А ты чего ждал? — Да ничего я не ждал. Оскорблений не ждал точно. — А по-моему, вполне заслужено. Чего смотришь? Разве нет? Мину не нужно поднимать головы, чтобы уловить тяжелый гнетущий взгляд. — Я мог бы бросить ее на растерзание эти шавкам. И ничего не менять. — Ну так почему не бросил? — Не смог. Мин хорош в допросах. Котелок у него варит что надо. — Почему? Тэхен мог бы поступить как когда-то давно поступила она. Бросить и убежать. Он — на складе, она — среди несдержанных парней. Квиты. Разве не этого жаждал семнадцатилетний Тэхен? Справедливость не восторжествовала. Она вдруг… утратила свой смысл. Жестокость не окупает жестокость. Тэхён бы вовсе не злорадствовал, окажись она на месте своей подруги Суны. И радость бы не растекалась по венам. И месть не была бы сладкой. Он бы ненавидел себя за то, что позволил этому произойти. Ещё больше, чем ненавидит просто так. — Почему не бросил? — Повторяет Мин. — Потому что, черта с два, я бы её бросил. Она… «Мне дорога» — язык не поворачивается сказать. Разве тем, кто дорог, жгут ладони, ставят подножки, пугают попыткой изнасилования, убивают собак их дорогих людей? Как она может быть ему дорога, после того, как он буквально плевал ей не только в лицо, но и в душу. Какой же ты всё-таки козлина, Ким Тэхён. — Я не знаю кто мы друг другу. Всё слишком запутано и сложно. Я наломал немало дров. Она это просто так не забудет. — А чего ты хотел, учитывая, через что она прошла? — Мы шли рядом. Упрямо и холодно утверждает Тэхён. А Мин смеется. — Да прям уж. Тэхёну не нравится этот ироничный смешок. — Не в обиду будет сказано, но школа давно закончилось, а за то время, что она провела вдали от тебя, она пережила больше, чем за всю свою жизнь. Я немногое знаю из того, что рассказал мне Чимин, но потеряла сначала мать, а потом и парня, она одна воспитывала маленького ребенка, работала, переехала в Сеул, академия… Ни черта вы не шли рядом. Она много горестей хлебнула в одиночку. Твои школьные проказы по сравнению с этим — цветочки. Мин Прав. Во всем прав. — А я смотрю, ты с докторишкой и правда спелся, раз он тебе так много рассказал. — Угу. Удивительно, но друг даже не отрицает! А это совсем не в его стиле. — Так значит, это не просто секс? — Теперь очередь Тэхёна начинать допрос. — Значит. Уголок губ сам кривовато ползет вверх. Тэхёна разъедает неясное чувство: насмешка мешается с завистью. — И что теперь, конфеты, букеты, звон колоколов? — Для начала, окончание срочных контрактов. Война сходит на нет, отсюда можно и слинять. А там, посмотрим. — Не забудь позвать на свадьбу. Я бы на это зрелище посмотрел. — Тэхён не упускает возможности напоследок задеть. В этом вся их дружба. Помимо доверия и почти братских уз, которые Тэхён с годами всё же признал, были ещё и вот такие уколы. Уходит Тэхён по-английски. Уходит сразу в кабинет командующего. Лучше самому узнать, что теперь его ждет, чем томиться в нервном ожидании. Отставка от должности? Наказание? Понижение? Наряды? Тэхён не любит томиться в догадках. Командующий частью, конечно, не спит. В его стареньком кабинете очень пахнет сердечными лекарствами или коньяком. А может, и тем и тем сразу. — Проходи. — Посмотрев исподлобья на гостя, говорит он. — Пришел с повинной? — Так точно. Старик с виду спокоен. Зарылся в писанину, чтобы не смотреть на своего облажвашегося протеже. — Глав врач направил капитана Чжи в город. В отделение экстренной помощи. — Командующий сразу решает обрисовать ситуацию и не тянуть кота за яйца. — Закрытые переломы ребер, сломанная челюсть, ключица, разрыв селезенки, гематомы, сотрясение не первой степени тяжести, возможно, кровоизлияние в мозг. — Когда я закончил, он был вполне в сознании. — В свое оправдание говорит Тэхён. Но это и не похоже на оправдание совсем. Ему будто всё равно. Капитан Чжи мог бы и умереть сегодня. Если бы Тэхён его не пощадил. — Парня из неотложки переместят в реанимацию, Тэхён. Очнись. — Я вполне в сознании. — А на мой взгляд нет. — Старичок отрывает, наконец, глаза от бумаг, в тех полопались капилляры. Лицо налито кровью от подскочившего давления. У него сегодня в части мог умереть солдат. — Ты вообще осознаешь, что натворил? — А вы осознавали, что натворил Чжи Чанук, когда одной ночью я пришел донести на него? Или вы думали, что это я так… шутки шучу? Думаете, я бы позволил ему надругаться на своим солдатом? Тэхён не пытается уйти от ответственности. Наоборот, он готов держать ответ. Даже перед законом. Даже если из-за этого придется пойти по военной статье. — Я ясно выразился ещё тогда, что рядовая Кан для меня имеет особое значение. Я бы не позволил ему и пальцем её коснуться. А он коснулся. И не только пальцем. Тэхёну, между прочим, тоже нельзя нервничать. Севшее от астматических препаратов сердце всё же стоит поберечь. Особенно после пары операций. «Никаких волнений» — сказали врачи. А у Тэхёна все последние месяцы — сплошное волнение. — Чего вы ожидали, оставляя его в части? — Явно не того, что ты превратишь его в переломанную лепешку. — И зря. Сожаления или раскаяния старик не получит, не сегодня. — Я могу снять тебя с должности капитана. Отобрать все звезды с погон. Даже пальцем не пошевелив, я могу сделать так, что ты, мальчик мой, годами будешь драить сортиры во всем здании. Ты, по-моему, слишком зазнался. — Вы потом самого себя не простите за то, что угробили такой потенциал. — Да, Тэхён зазнался. Но вполне оправдано. Многие ему и в подметки не годятся. — Каков паршивец! — Командующий даже брызжет слюной, яростно стучит кулаком по столу, но Тэхёна это не пристыжает. Ни капли. Он всё сделал правильно. Жалеет только, что не убил ублюдка. — Мог бы отправить тебя в обезьянник или вообще отстранить от воинской службы, но хрен тебе. Вот, как мы поступим, мальчик мой. — Мужчина поворачивает ключ в ящике стола и достает из него крафтовый пакет. Уже знакомый Тэхёну. Тот самый, который он сам и заменил. — Заокнчилась твоя спокойная жизнь. В Мокпхо орудует группа диверсантов. — Диверсия в Мокпхо? — Тэхён делает искренне удивленный вид. Хотя, командующий не очень-то верит. Слишком хорошо знает Тэхёна, как и то, что он вполне мог сунуть свой нос в документы. — Японцы, по всей видимости. На северян не похоже, действуют слишком хитро. Недавно они нападали на секретную базу, и им даже удалось её захватить. Но общими силами их оттуда выкурили. Сейчас база стоит практически бесхозной. Ни вашим, ни нашим. Нужна группа зачистки. Собирай свой отряд. Проверьте там всё. Тут… некоторые наводки и справки про группу захвата. Особенно меня интересует некий… Призрак. Тэхён видит и ту самую бумагу с обведенную красными чернилами подпись GHOST. Это хорошо въелось в его память. — Он руководит отрядом, и у всех уже в кишках сидит. Хотя, как и вся их свора. Они зовут себя Тайфун Альфа, и везде, где они появляются, сначала всё тихо. А потом несметное количество жертв. Они уносят в могилу непозволительно много. Никого не берут в длительный плен. А если и берут, то только для пыток с последующим забором информации. Потом убирают. Самое ужасное, что они добираются до верхов. — Что значит «до верхов»? — Не знаю как, но они разнюхивают точное местонахождение и время высокопоставленных военнослужащих. Это их конечная цель — убрать одного за другим тех, кто руководит парадом. Ведь тогда… парада и не будет, Тэхён. Именно поэтому так важно, по возможности, убрать весь этот погонный отряд. По-тихому. «По-тихому» подчеркнуто особенно весомо. — Бери с собой эту свою снайпершу. Лучше снимать их издалека, потому что в прямом бою они… насколько я знаю, слишком… непредсказуемые. Понял меня? — Понял. — Выезжаете завтра после обеда. И Тэхён, если всё-таки наткнешься на гребанный Тайфун… прижми этих поганцев, а Призрака особенно. Приказ убить на месте. Никакого плена и допросов. Никаких разговоров. Даже если он вдруг заговорит о погоде или о том, как у тебя дела. Ясно? — Ясно. — Видимо, Призрак у командующих и правда в печенке сидит. — Иди. Разговор окончен. Розовощекий мужчина вновь уходит с головой в отчеты. А Тэхён прочь из его кабинета.

***

Только сейчас, уже за полночь, на Тэхёна наваливается вселенская усталость. Он чувствует её груз на своих плечах и позвоночнике. Идет. Но не в свою комнату. Там на него накинуться стаей диких собак мысли и сожрут. Нет. Он этого не хочет. Ему бы немного поспать. Самую малость поспать. Ноги сами несут, куда считают нужным. Знают маршрут. Идут по невидимому следу зеленого папоротника и мха. По призрачному запаху весны. У Тэхёна есть ключ. Он в нагрудном кармане. Открыть дверь заветной комнаты не составит труда. У Тэхёна есть ключ от башни. В башне спит принцесса. Заколдованный принц идет к ней. В голове всплывает глупая сказка, которую много лет наспех пересказала её младшая, тогда ещё пятилетняя сестра. Как глупо. Он и сам объяснить не может свои намерения. Но иначе не может. Как бы неправильно это ни было. Тихо проворачивает ключ в замочной скважине, тихо толкает дверь. И кажется, даже не дышит. Хару спит. В бледном оконном свете видно темные короткие волосы. А когда-то были длинными и водопадом локонов спадали по спине… Она лежит к нему спиной и лицом к стене, на боку. Футболка обтягивает спину. Тэхёна чудовищно манит. Пальцы сами развязывают шнурки. Сами расстегивают китель. Ему сейчас это нужно. До одурения нужно. Будто она — аппарат искусственной вентиляции легких, а он тот, кто задыхается. Как никогда в жизни нужно. Ведь никто не знает, что будет завтра. И каким оно будет. У Тэхёна есть лишь сегодня. Есть лишь эта ночь и смелость. Завтра слишком непредсказуемо. Мягкой поступью он идет к кровати. Осторожно укладывается рядом. И легко обвивает её талию той рукой, что может лечь сверху. Тэхён притягивает её тело к себе, а то слабо реагирует. Её руки впиваются в предплечье, Хару слабо дергается, мычит, но Тэхён успокаивает, — — Не бойся, я просто полежу тут… и всё. Она же сквозь сон вновь чувствует на себе холодные ладони, что быстро нагреваются от её тепла. Знакомый запах, щекочущий нервы и доставляющий дозу странного удовольствия. Адреналин, который ей так приятен. И жуток одновременно. Несомненно, это гель для душа капитана Кима. Металл оружия, оставшийся на пальцах. Легкий запах лекраств. Это он. Это несомненно он. Но действие снотворных слишком сильно, чтобы выныривать из сна. Его шепот срабатывает. Срабатывает магически, ведь Хару перестает трепыхаться. Руки, впрочем, по-прежнему держат его за предплечье. А Тэхён осторожно втягивает запах волос. Хочет узнать — такой же ли он как раньше? По-прежнему ли пахнет персиками? И он, наверное, больной, но запах… точно такой же, как и годы назад. Отвратительно сладкий. Потрясающе родной. — Я просто хочу тебя защитить. — Шепот сквозь усталость. — Спи. И его веки тоже смыкаются. И он тоже падает в небытие, крепко держа Хару рядом с собой. И утягивая в небытие с собой. У них нет завтра. Есть лишь эти остатки-угольки «сегодня». И Тэхёну ужасно сильно хочется ими согреться. Пока не сгорит дотла.