последняя весна нашей юности

смерть придет,

у нее будут твои глаза.

Klergy, Mindy Jones — Hush Hush

Portico, Joni McCleery — Where You Are

UNSECRET, Albania Cross — Open your eyes

Klergy — No Rest for the wicked

Cascadeur — Meaning choral version

T.T.L. — Deep Shadow

Cloud Boat — Drean

Fleurie — All the Lines

Ночь выдалась почти бессонной. Стоило Тэхёну блаженно сомкнуть глаза, притянув к себе теплое хрупкое тело девушки, он падал в отрывки тревожных воспоминаний. Даже не совсем тревожных, а… вызывающих тяжелое и гнетущее чувство в груди. Ему виделся бывший сослуживец. Его кривоватая улыбка и крупные зубы, огромные глаза и то, как он, бывало, неловко запинался, но на плацу всегда четко маршировал. То, как вокруг него вечно вились солдаты, обретя в нем своего кумира. Снились бессонные ночи в наряде, когда их ставили в одну смену. Они всегда проходили в гробовой тишине. Чонгук не стремился говорить, а Тэхён бы не заговорил с ним даже под дулом пистолета. Разговоры у них были редкие. Очень. Снился ему и тот случай, когда их вдвоем отправили писать недельный отчет, потому что они оказались на одной строчке в таблице рейтинга. Мол, раз молодцы, и честь знайте. Поработайте с бумажками. Отчеты в армии пишутся от руки, цифровые носители — редкость. Неудивительно, что оба пропустили ужин, и засиделись за полночь. Тэхён от скуки хотел на стену лезть, когда концентрация сломалась вдребезги. Но он держался. Чонгук тоже, хотя его живот урчал, как будто его проткнули. — Сходи, да пожри уже, наконец. — Тэхён не выдержал первым. — Невозможно слушать этот грохот из твоего живота. — Будто сам жрать не хочешь. — Чонгук сохраняет невозмутимость. Всё корпит над бумагами. Хотя, рука уже немеет так же, как и у Тэхёна. — Вообще-то, хочу. — Тэхён даже не спорит. Он оглядывает взглядом старений и тесный архив. Встаёт, чем вызывает негодование или даже радость на лице противника. «Сдался». Тэхён же идет к столу архивариуса и бесцеремонно начинает рыться в ящиках. — Ты что делаешь?! — Не проходит и секунды, как в этом придурке оживает праведник. Возмущен так, будто Тэхён кого-то собирается прирезать на этом столе. — На вон той полке за папками стоит чайник. А в столе, по-любому, должна быть какая-нибудь жрачка. Чем, ты думаешь, архив занимается целыми днями, как не хомячит и чаи гоняет? Тэхён их всех уже наизусть знал. — А если узнает… Этот придурок ещё более наивный, чем Тэхён думал. Его на мгновение становится даже жалко… Что будет с ним, когда план с фотографиями будет претворен в жизнь? — Ну и что с того? В карцер нас за один съеденный рамен не посадят. — А Тэхён как раз находит рамен. С сыром. Почти контрабанда. — К тому же, это не у меня живот так стенает. Чонгук недовольно и даже почти яростно пыхтит. Слишком правильный. Слишком прилежный. — Жрать-то будешь? Или я в одного съем… — А Тэхён уже включает прозрачный электрический чайник в розетку. — Обойдусь. — Ну и чудно. И ведь обошелся. Не только праведный, но ещё и упрямый. А Тэхен тогда почти садистски съел горячий рамен, поглядывая на этого глупца сквозь клубы пара. После этого ведения Тэхён не сомкнул глаз. Его не часто навещали сны. Тем более про бывшего капитана. Совесть у Тэхёна спит обычно крепким сном. Но не сегодня… К тому же, надо исчезнуть из кубрика женского отсека, пока его хозяйка не проснулась. За окном уже светает и над зеленым полигоном, куда выходили окна, стелется туман. Тэхёну не хочется выскальзывать из концентрированного облака тепла и сладости, возвращаться в мрачную реальность… но надо. Хозяйка не оценит. И он уходит. Уходит так, будто его тут и не было. В свой кабинет, ведь знает, что уже не уснет. Тут тихо, спокойно, нет соседей по комнате, никто не храпит. Можно курить и думать, что он и делает. Внезапный сон разблокировал давние воспоминания. Наверняка, всё из-за того, что спящая совесть… начала оживать. Нет-нет, да о себе напомнит. Ведь Тэхён теперь чувствовал вину не только перед погибшим капитаном, но и перед его… девчонкой. Каждый день. Клубы дыма выползают изо рта. И те похожи на рассветный туман. В тумане этом Тэхён почти может разглядеть и другой момент…

***

/пять лет назад/

Командир роты вывел всех юнцов на плац одним утром и сухим голосом объявил, чтобы немедленно собирали вещи, паек на три дня и в полном обмундировании покинули часть. Так все и сделали. Идти пришлось долго, несколькими колоннами и с тяжелыми рюкзаками на спинах. Приступ астмы не настиг, благодаря последней капельнице. Через два часа они достигли большой лесной поляны. Тут стоят два небольших грузовичка. Трава уже пожухла. Главнокомандующий остановил всех здесь, чтобы сделать очередное объявление. К сожалению, не о привале, о котором все сейчас только мечтали. — Бойцы! Слушай мою команду! Тут мы разделимся на две роты — два вражеских лагеря. Перед вами грузовики с точными копиями настоящего оружия, но оно маломощное и пневматическое. Вместо пуль — пластмассовые шары. Каждая винтовка обладает низкой пробивной способностью, никто не покалечится. Ваша задача: подойти к грузовику и получить автомат и комплект «пуль» под роспись. Далее, мы пойдем в разные направления и разыграем несколько ситуаций, которые могут произойти на фронте. К этим ситуациям командир причислил разведку: поиск вражеского лагеря, сбор информации, а также, контрразведку, активное наступление и полевое сражение. Что ж, по крайней мере, это будет интересно. Хотя, командующий предупредил, чтобы все отнеслись с максимальной ответственностью. «Это учения, а не игра». — Я щас обоссусь. — Юнги щипит, переступая с ноги на ногу. — И окоченею. — Ну так сходи в кусты, пока в очереди стоим. — В кустах небось командир поджидает. Не нравится мне вся эта тема. Учения… лучше бы и дальше торчали в части. — Ссышь? — Тэхён в редкий раз улыбается собственной шутке. — Предчувствие дерьмовое. — В глазах Юнги серьезность. Он мрачно поглядывает на Хосока, который ни на шаг не отходит. Они вечно вместе, но пока никто ничего дурного не говорил. Может, потому что Тэхён тоже в их компашке. Их считают троицей закадычных друзей, хотя такой они были в Чхондоне, с Джином. — А по-моему будет весело. Наконец-то вырвались из этой ловушки. — Паренек уже потирает ствол автомата салфеткой. Хосок всегда во всем старается углядеть хорошее. Этим он от Тэхёна и Юнги и отличается. Они во всем видят плохое. Командир и его сержанты поделили всех на два лагеря. А потом и их и внутри команд поделили на отделения по восемь человек. Тэхён не верил в совпадения, но верил в злые шутки судьбы. Негодница разыграла ещё одну: Тэхён, Юнги, Хосок попадают в одно отделение с Чоном и Паком. Плюсом его дружок сверху и какой-то Ким Ушик из Сеула — на вид хиленький и грустный. Командующим сержантом назначали Чона. Тэхён посмеялся. Передвигаться от поляны приходится группами. Во главе с ненавистным зайчонышем. И идут они ещё несколько часов. Без обеда, без особых перерывов. Ноги ноют, с неба валит снег вперемешку с дождем — погода замечательная. Самое начало зимы. Зато бодрит. Здоровяк Чхве Хун то и дело ноет, не такой он уж и грозный, каким хочет казаться. Ким Ушик держится молча. Юнги и Хосок иногда переговариваются. К вечеру они достигают небольшой опушки — лагеря. Все валятся с ног, но для этого не время: лагерь ещё нужно разбить. Темнеет стремительно, и батареечных фонарей не хватает, чтобы прекрасно ориентироваться в потемках. Сержант отдает приказы: нужно установить палатки, подсчитать запасы пайка, запастись водой из центральной палатки, разбить костер. — Рядовые Мин Юнги, Чон Хосок и я займемся палатками. Ким Ушик, займешься подсчетом припасов. Чимин, Гюнхо, соберите хвороста. Чхве Хун, Ким Тэхён — пойдете за водой. — Есть! — Ратует здоровяк. Он единственный воспринимает приказы с воодушевлением. Видно, что готов стелиться перед Чоном, только лишь потому что у того шансы в сержанты велики. У Тэхёна они, вообще-то, тоже неплохи. Но к себе он так никого и не смог расположить. Сослуживцы порой даже избегали пресечения взглядов. Тэхён прекрасно знал, что его не особо-то и любили. Ему до этого нет никого дела. До лампочки. Ему, в отличии от Чона, не нужно, чтобы ему прислуживали или молились на него. Вечер пронесся быстро. Тэхен не стал заострять внимание на том, что теперь под командованием крольчоныша. И на прихвостней его тоже забил. Когда ты замерзший, голодный и уставший, на все плевать. Лишь бы доползти до спального места. А завтра… будь, что будет. Завтра наступило быстрее, чем Тэхен успел моргнуть. Коснулся головой спального мешка и тут же разомкнула глаза. За палаткой тихо, не слышен лагерь или голоса. Лишь тихое копошение. Наверное, сейчас четыре-пять утра… Он не стал томиться в тепле в ожидании мерзкого подъема. Лучше встать пораньше, спокойной покурить, продрать глаза. На улице только рассвело. Над жухлой травой стелется туман, первые заморозки: морозно и зябко. Но в их закутке уже горит костерок, над ним чайник. На складном стуле и в начищенных берцах ненавистный Тэхену капитан. Чон Чонгук. Встал ни свет, ни заря, наверняка, чтобы выпендриться перед остальными. Бесит. Они не здороваются, и уж тем более, не желают друг другу доброго утра. Вместо это недоброжелательный взгляд. Хотя, Чонгук спокойный — он сейчас капитан, пусть и понарошку, но ему нечего доказывать. В отличии от Тэхену. — Кофе три в одном будешь? — Вдруг «капитан» решает проявить заботу. Как мило. Тэхен даже ухмыляется, прикуривая сигарету. — Не знал, что нас таким снабжают. — Угу. Вот и весь диалог. Говорить больше не о чем. Тэхен не собирается грызться сейчас. Он только молча предвкушает перекошенную рожу этого Чона, когда тот увидит распечтанные полуобнаженные снимки Кан Хару. Это греет душу получше дерьмового кофе. Остальные из мини-отряда вскоре подтягиваются. Еще до подъема решают разбиться на три группы, чтобы идти в разведку на поиски вражеского лагеря. Чонгук решает разделить всех довольно странно: Юнги, Хосока и Чимина ставит в тройку, трех своих прихвостней ставит во вторую тройку, а себя в пару с Тэхеном. Бред. Пак терпеть не может ни Мина, ни второго Чона. Это всем известно. Прихвостни слишком слабые без лидера, провалят поиск. Ну, про тандем Чона-капитана и Ким Тэхена вообще лучше молчать. Логичнее было бы разбиться на две группы: Чон, его дружок и его подстилки в одной, а Тэхен, Юнги и Хосок в другой. Прочие из отряда тоже не восприняли эту идею особо радушно. Юнги странно переглянулся с Тэхеном, который прекрасно знал про существование их чертового треугольника: Пак — Мин — Чон. Подпевалы Чонгука не особо довольны отдадением от своего лидера. Чон читает это молчаливое недовольство и приступает пояснять, — — Мы хорошо знаем своих товарищей, но в реальном бою или на здании нам нужно учиться работать слаженно даже с теми, кого мы не знаем. Или недолюбливаем. Последнее это он приуменьшил. Уместнее было бы сказать, ненавидим. Да, именно так. Терпеть не можем. На дух не переносим. Но слово капитана — закон и обсуждению не подлежит. Так и поделились. От лагеря отходили вместе. Воздух морозный, вязкий, тело согревает только что съеденная теплая пища. Камуфляж еще не успел стать тяжелым. Шаг легкий. Отойдя на мили четыре, капитан отдал приказ разделиться и пойти на север, северо-восток и запад. Судя по догадкам вражеский лагерь где-то в одной из сторон. Разъединились. Почти всю дорогу Тэхен с капитаном шли молча. Говорить не было нужды. Да и ни к чему разговоры на разведке. Всюду могли быть контрразведчики. Передвигались низинами, в которых уже залег первый снег и неглубокими болотами. Пару раз сделали привал. Тоже в тишине. А к вечеру стало понятно, что никакого вражеского лагеря на горизонте и не вырисовывается. Иначе, давно бы наткнулись на далекие огоньки или хотя бы свежие следы. Северо-восток их подвел. А, между тем, уже темнеет. — Обратно придем к рассвету. — Констатирует Тэхен. Итого, сутки пути. — Силы на исходе. Лучше остаться тут на ночлег. — А, зайчонок выдохся. Хотя, Тэхен сейчас тоже храбрится и всеми силами делает вид, что не у него легкие сейчас взорвутся, как от стометровки. — Что, сдаешься? — Если наткнемся на врага, «живыми» не уйдем. — Конечно, все условно. Сейчас это все игра. Но будь по-настоящему, и правда бы не ушли. Лучше сэкономит силы. — В этой низине вроде неплохо. Нас не заметят. Если, конечно, тут вообще есть кому замечать… — Вокруг будто ни души. Только тетерев вдалеке кричит. — Не заметят два окоченевших трупа… тут холодно. Лучше остановиться на ее откосе. С этой стороны увидим, если кто-то пойдет. — А с той? Мы как на ладони. — Скроют деревья. Все лучше, чем замерзнуть на учениях… Конечно, зайчоныш себя бережет. Ведь есть для кого. — Черт с тобой. Лагерь разбивают быстро. Только… температура воздуха опускается еще быстрее. Будто самый разгар зимы, а не ее начало. Они долго не разжигают костер, чтобы не раскрыть себя, но потом по глазам понимают, что думают об одном и том же. К тому же, начинает хотеться есть. Так у них появляется и костерок, и кипящий котелок воды для лапши. В Корее шутят, что лапша быстрого приготовления способна объединить даже врагов. Как бы не так. Тэхён ощущает враждебность на кончиках пальцев. Или они просто заледенели. — Жалко, что мы не нашли лагерь. — Но «враг» вот, по-ходу, её не ощущает. — Так хотелось отличиться? — Тэхён не упускает возможности поддеть. Говорят тихо, чтобы ненароком не привлечь ненужное внимание… людей или зверей. — С чего бы? — Тебе ведь во всем надо отличиться. Физ подготовка с звездой отличия. Теоретические предметы на отлично. Первый в шкале рейтинга. Немудренно, что во время первых полевых тебе захотелось бы вытворить что-нибудь этакое… — Вообще-то, — Капитан даже улыбается своими кривоватыми зубами (и что Кан в нем нашла, ей богу?!) и смущенно опускает глаза, — Это оно само так выходит… я не стремлюсь выделиться. Просто так совпадает. — Ну, конечно. — Так Тэхён и поверил. Чон — просто выпендрежник, которого он (надо же!) впервые не может обставить ввиду состояния здоровья. — У тебя просто синдром отличника. Это раздражает. — Тебя вообще всё раздражает. — Крольчоныш осмелел, раз заявляет такие дерзости прямо в лицо. — Почему же? Рамен, например, не раздражает. Этот снег не раздражает. — Тэхён ловит взглядом редкие снежинки. — Даже твой рыжий друг не так раздражает, как ты. — В части шушукаются, что ты с приветом. Сторонятся тебя именно потому что ты такой… — Какой? — Отталкивающий. — Зато ты само обаяние. У меня есть на то причины. — Тэхён не собирается ничего объяснять. Об отце-алкаше, о тяжелом детстве, о смерти матери при родах. О единственном друге, который бросил. Тэхёну это не нужно. Ни это, ни чье-либо сочувствие. Он привык к своей колкости и холодности. И после всего этого лучиком света не станешь. — Да и пусть шушукаются. Как бабы, что б их. Заняться им больше нечем. Да, Тэхёна раздражают сослуживцы. И поганая часть. И командующие. И вообще, всё. Но как ни странно, там он себя чувствует как рыба в воде. — Такими темпами никто тебя в бою не прикроет. — Поверь, меня есть кому прикрывать в бою. — У Тэхёна всегда будет Юнги. По крайней мере. Ему этого достаточно. — Одного Мин Юнги маловато будет. — Мне хватит. За меня не нужно подставляться. — И беседа эта Тэхёна тоже начинает раздражать. А потом названный капитанишка вдруг констатирует, — — Знаешь, в чем разница между тобой и мной? Тэхёну даже почти интересно, поэтому он позволяет ему договорить, — — Ты никому не поможешь, именно поэтому не ждешь помощи от других. Но попади ты под огонь, и будь я по-настоящему капитаном… или просто поблизости, за тебя я бы подставился. — Какое благородство. — Тэхён почти фыркает. В этом весь Чон — деланное и никому не нужное благородство. Наверное, именно поэтому Кан на него запала. Рыцарь на белом коне. — Не в благородстве дело. А в совести. Но Тэхён о таком не слышал. А теперь совесть его проснулась. И самому не дает спать.

***

Этой ночью Кан Хару снится дивный сон. Снится Чонгук. А Чонгук, по закону подлости, ей снится редко. Оттого сны драгоценнее. Хару уже умеет отделять сны от реальности. И знает, что это сон. Она так же заметила, что он приходит к ней всякий раз, когда должно что-то случится. Хорошее или плохое. А без причины не приходит практически никогда. Излюбленная опушка в пролеске. Такая зеленая, что аж глаза режет. Солнечные лучи прорезаются сквозь сосновые ветви лучами. В воздухе витает золотая пыльца, мелкие жучки и бабочки. Разве так бывает? Разве что во снах. Хару слышит шаги, и знает, что это он. Это он. Наконец-то! Как много хочется рассказать! Как много накопилось… В поле зрения берцы и летние камуфляжные штаны. Он в футболке болотного цвета, ткань плотно облегает мышцы. Хару чаще видела его школьником, и никак не солдатом. На груди обгоревший жетон. Надломленный. Это всё, что от него осталось. Его она нашла в коробке с его вещами, которые привез Чимин. И носила на шее под футболкой. Как ещё одну ведущую к нему ниточку. Он садится напротив, улыбается… а ведь лицо всё то же: юное. И улыбка смущенная, и опушенные глаза и пушистые ресницы, и шапка черных волос… всё родное. Господи, пусть сон длится вечность, ну пожалуйста, пусть! Плюс снов в том, что там ты не чувствуешь потери. Дыра в груди разрастается только после пробуждения. А пока ты спишь, живешь этим мгновением. Где он живой. Он жи-вой! И щеки румяные и глаза блестят. Мгновение они просто друг на друга смотрят. И Хару глядит на него как на голограмму, стараясь запомнить. Ведь так боится забыть. Так боится, что однажды он явится в её сон, а лицо будет размыто. — Я скучаю. — Хару начинает первой. Будто эти сны нужны только ей. Будто она дергает его замученную душу и каждый раз зовет к себе, на землю, где для него же нет места. Должна ли Хару ощущать вину? Определено. Но она слишком эгоистична. А Чонгук, наоборот, альтруист. — Я тоже, родная. И вдруг Хару не хочется жаловаться. Хочется, чтобы он говорил. Хочется слышать звук его голоса. — Где ты сейчас? — Ей вдруг хочется знать, есть ли жизнь «после». Что там — по ту сторону? Ждёт ли он её? — Здесь. С тобой. — А куда ты пойдешь потом? Когда я проснусь? — Кончики пальцев скользят по его теплой руке. Если бы она только знала, как повернется судьба, она бы никогда не выпускала его из своих объятий! Руки всегда были бы сплетены! — Тебе ещё рано знать. — А я узнаю? Я хочу к тебе. — Тебе нельзя. Ты нужна тут. Больше, чем мне там. — Это звучит почти обидно. Но зато правдиво. — Мы встретимся? Когда-нибудь? — Зеленая картинка расплывается, будто золотая пыльца попадает в глаза. По щекам текут слезы. Будто по-настоящему. Чонгуку не нравится вопрос, ведь он хмурится. Дергает жетон на шее. Смотрит вниз. А с неба… начинает падать снег. Безоблачное небо мрачнеет, и снег валит сильнее. Он забивается в копну волос, оседает на ресницах, губы юноши синеют, как от холода, а кожа вмиг превращается в мертвенно-бледную. — Ты должна отпустить меня, родная. Хару пытается вцепиться в заледеневшие руки, но те сцеплены в недвижимый замок. — Но я не хочу… — Она чувствует, что скоро проснется. Что всё вот-вот исчезнет. Чонгука засыпает белым снегом, как и всю опушку. — Я хочу. — Обрывает её Чонгук. Слишком резко. И поднимает свои оленьи глаза. Две черных бусины. — Хочу, чтобы ты перестала себя мучить и скучать. Хочу, чтобы твоя жизнь снова стала нормальной. Будто мы не встречались. Будто меня не было. — Но ты был… — Хару не верит в такие злые шутки своего подсознания. Во сне не чувствуешь потерю, зато чувствуешь боль. Со всеми её лединистыми оттенками. — И ты — это лучшее, что в ней было. — Это не правда. У тебя было твое королевство, сестра, мама, клубничный джем и персиковые пироги по выходным, школа. — Это всё не имело никакого смысла без тебя. — Конечно, это не так. Но Хару так отчаянно хочется его удержать. Пока он совсем не растаял в воздухе. — Отпусти меня. Не держи. Я больше не приду, Хару. Однажды он сказал, что уйдет на войну. Хару пыталась его отговорить, умоляла, плакала, даже пыталась шантажировать и давить на жалость. Но он сказал, как отрезал. Вот и сейчас так. Сказал, как отрезал. — Никогда? — От обиды Хару поджимает замерзшие губы. Но холодно ей не снаружи, а внутри. Она не готова с ним расставаться. Даже во снах. — Пока ты сама ко мне не придешь. Но до тех пор тебе надо жить. И я хочу, чтобы это была счастливая жизнь. Пообещай мне. — Их ладони превращаются в один мерзлый замочек. — Обещай. Я не смогу уйти, пока ты не пообещаешь. А мне нужно идти… Хару бы никогда не давала таких обещаний. К тому же, она знает, что его не сдержит. А какой смысл в обещаниях, которые будут нарушены? Чонгук молча оттопыривает большой палец и мизинец. Так обычно дают обещания в Корее. Мизинцы переплетаются, а большой палец следует к его большому пальцу, костяшки находят друг друга. Итак, получается печать. По-корейски, яксок. Хару плачет, но запечатывает обещание. А потом просыпается. Просыпается, но не с дырой в груди, а с неестественной легкостью. Будто её только что окатили ледяной водой. Будто вытащили из груди старый осколок пули. Будто вырезали давящую опухоль. Будто внутри вдруг стало пусто.

***

Мин Юнги по своему обыкновению корпит над бумагами при свете настольной лампы. В последнее время он много отлынивает, ведь его уйму теперь посвящает… одному саркастичному доктору с крашенными в блонд волосами. Приходится доделывать дела поздней ночью. Он, на самом деле-то и не против. По природе своей он сова… Хотя, Чимин говорит, что вампир: бодрствует ночью, отсыпается днем. Точно, вампир. И ведь не поспоришь. Впрочем, Юнги не один такой полуночник. Он не настолько в работе, чтобы не расслышать капли дождя за окном или чужие шаги в архиве. Архив скорее напоминает библиотеку, и только один человек может прийти сюда так поздно, ведь это его излюбленное место, конечно, после собственного кабинетика, куда он таскает отсюда книги. — Снова бессонница? — Дежурно спрашивает Мин. Он думал, что этой ночью они уже не пересекутся. Но Тэхен мог иногда и вовсе не спать. — Кофе налить? — Ага, плесни-ка. — Судя по голосу… Тэхен выжат. Он занимает место в кресле, которого быть тут не должно. Юнги зовет его тэхеновым. Хозяин архива ставит чайник, который искусно заныкал в тумбе стола. А Тэхен подозрительно долго молчит. Значит, есть что сказать. Что-то нехорошее. — Ну, говори. — Мин сам его толкает на диалог. Как котенка. — Дали задание. — А я думал, в центре нет заданий. Кроме как ходить на завтрак, обед и ужин и протирать жопой казенную мебель. Юнги был даже рад, когда весь тот ад горячих точек закончился, а они с Тэхеном добрались до вершины этой военной системы. Можно было выдохнуть и спокойно дождаться окончания войны. Его, впрочем, не особо удивила новость. Сейчас по всей стране относительно спокойно. Если и задание — то скорее всего, проверить что-то. Или доставить. Не более. — Ага. Это я так провинился. Неудивительно, что та драка сошла бы ему с рук. Тэхена тут любили, но не настолько, чтобы давать полный карт-бланш. — Куда отправляют? — В Мокпхо. Нач сказал, там орудует диверсия. — Северяне? — Японцы. — Вообще-то, Тэхен сейчас раскрывает секретную информацию. И не просто так. Мин такие вещи жопой чует. — А мне зачем все это рассказываешь? — Потому что ты едешь со мной. Вот так новости. Ошарашил. Держи карман шире. — С чего бы? — Мин ведь не просто так заперся в архив. Специально хотел «уйти на покой» и чтобы не трогали после… Того страшного дня и его последнего полевого задания. Слишком многое тогда потерял. — С того, что ты в моем отряде. Я могу взять лишь самых приближенных. Странное у меня такое чувство… а объяснить не могу. — И давно ты уверовал в интуицию? — На самом деле, она у Тэ неплохая. Не раз вытаскивала их из передряг. Мин потом называл это чудом. Но вот его инициация сейчас кошкой встала на дыбы и кричит «не надо никаких заданий, сиди и дальше в своем теплом сухом архиве, прячься с Паком по углам, ходи на свои завтраки, обеды и ужины, а вот это все тебе больше не надо!». И все тут. Блок. — Я нутром чую, что что-то там неладное. Если все будет гладко, я ошибся. Если нет… хочу, чтобы ты подстраховал. Мин Юнги ведь всегда прикрывает Ким Тэхена. Брат за брата. Так было и будет. Всегда. Парадоксально, но этот парень из приюта — единственный во всем свете, на кого Тэхен мог положиться полностью. — Кого еще берешь? — Бо Гёна, Ушика, Чхве Хуна — Бо Гён — хоть и не был в отряде Тэхена, но саратник из него надежный, Ушик — парень ловкий и быстрый, вроде тоже надежный и преданный Тэ, ведь в свое время он его взял под свое крыло, Чхве парень нелюдимый, но такой же преданный, плюс ко всему, сапер, а без сапера сейчас никуда — Горький опыт научил. — Кан. И куда уж без девчонки Кан? — Хотя, и не хочу. Но без снайпера никак. — Эти трое, твоя Кан, ты, да я. Шестеро? Всего? — Не нравится это все Мину. Ой как. — Отряд должен быть маленьким. Незаметным. Выступаем в качестве разведки. Чтобы не спугнуть диверсантов. — Нет смысла говорить, что я не хочу? — А когда у нас хоть спрашивали, чего мы хотим? — Тэхен прав. Армия — есть армия, даже если ты в самом ее коррупционном центре, катаешься как сыр в масле. Пора возвращаться к реалиям. Вот только одному человеку это все не понравится еще больше. И Юнги сразу начинает думать о том, как сказать ему.

***

Пак Чимин сегодня входит в число бодрствующих этой ночью. Причина неясная. Сначала надо было доделать парочку дел, на которые он махнул рукой днем. Потом сна как ни в одном глазу. Именно поэтому он сейчас наблюдает за катящимися вниз по окну дождевыми каплями. В руке крепкий кофе, которым вдруг пропах кабинет. Чимин не любит посторонних запахов, он непременно проветрит помещение. Внутри… странное ощущение. Хотя, когда там не было странно? Странно ему очень и очень давно. Когда именно это началось? Когда он гнал от бомб на своей машине из Пусана, не помня себя от страха? Когда связался с шайкой беспризорников-мародеров? Или когда вдруг поселился у какого-то деда в заброшенной рыбацкой деревни? Который, в конечном итоге, оказался здоровским дедом и классным врачом. Или когда увидел лучшего друга во плоти, хоть и считал его мертвым? Сегодня это ощущение странности достигло апогея, когда на кушетке у него был скрючившийся и превращенный в лепешку пациент. Даже если бы Чимин хорошенько постарался, он бы его не спас. Возможности такой тут нет: ни техники, ни инструментов, ни-че-го. И вот он, юный почти хирург, должен прозябать тут свои лучшие годы. Жалеет ли он об этом? Капля сожаления была. Но… есть нечто важнее карьеры и собственных амбиций, эго… это дружба. Всякий раз, когда он глядит на Хару, понимает, нет, нутром чует, он ей тут нужен! И дело даже не в обещании, данном Чонгуку. Просто считает, что так будет правильно. А карьера… будет ещё. И дом у моря. И, может, даже дети. Всё как они планировали с… — Почему не спишь? — Мин Юнги всегда входит без стука. Чимин уже привык, но сегодня дергается, да так, что чуть кофе не выливается из чашки на халат. — Не спится. — Сонно признает Чимин. — Что случилось? — С чего ты взял, что что-то случилось? — Мин хорошо врет, но Чимин его уже как облупленного знает. Ложь от него сложно утаить. — Чувствую. Так. — Он стоит недвижимый у окна, пока Мин занимает место на стуле. — Тэхёну дали задание. Он берет меня с собой. — Мин всегда всё говорит сходу. Не видит смысла тянуть резину. И у обоих екает. Задания — риск. Хотя, риск неизбежен, если ты числишься на службе в армии. И вообще, военнообязанный. — Решил, что тебе нужно знать. Не хотел исчезать в тумане. — Это ты так говоришь «готовься, может я умру»? — Чимин даже не верит, что это произносит. Побелевшие губы движутся сами собой. — Ну типа. Предупрежден, значит вооружен. Не нравится Чимину этот настрой. — На самом деле задание пустяковое. Разведка микро-отрядом. Ничего там не может случиться. — Кто ещё идет? Мин сразу смекает, что Чиму даже не обязательно знать всех прочих, кого выбрал Тэхён. Хватает одного имени. — Кан тоже идет. — Твою ж. — Она снайпер, чего ты ожидал? Всегда будет в засаде, риски минимальные. Что бы сейчас Мин не сказал, это не поможет. Чимин уже на взводе. И в такие утешительные фразы не верит. Честно, он выдохнул, когда Хару определили в центр. Почти никаких заданий, никаких рисков, разведок, штурмов, боев. Жизнь в центре застыла, но тем была безопасной. — Всё будет в порядке. Я просто хотел тебя предупредить, чтобы не было сюрпризом. Мин Юнги сделал одолжение. И Чимин благодарен. — Спасибо. — Но выходит очень сдержано. И сквозь сжатые зубы.

***

Хару уловила что-то неладное с самого утра. Всё началось с того, что перед завтраком к ней подошел Бо Гён и сказал, что сегодня она освобождена от последних дней учений. И что в новые задачи её посвятит уже капитан Ким. Чанука нет. Неудивительно: наверное, отлеживается в лазарете после вчерашнего. Хару за него не чувствует никаких переживаний. Так и надо. Жалко только то, что Тэхён вмешался так бесцеремонно. Пара человек из её нового отряда о чем-то активно беседует и переглядывается. Что-то явно затевается. Подступающая буря ощущается мурашками по загривку. Что-то… — Что-то грядет. — Чимин появляется со спины, садится рядом, как и всегда. Хару бы уже пора привыкнуть, но она всё ещё вздрагивает. — И у меня такое чувство. Странно. Или это потому что Чанука нет, и можно выдохнуть. Больше меня некому доставать. — Хару заламывает пальцы. Кончики покалывает. И даже аппетит сегодня хороший. Сквозь окна пробиваются лучи солнца. Настроение вроде ползет вверх. — Я направил вчера этого урода в Сеул. В неотложку. — Травмы были серьезными? Чимин осмотрительно думает, как бы преподнести информацию. Краем глаза поглядывает на Хару. — Ким постарался на славу. Переломы, разрыв селезенки и возможное кровоизлияние. — Решает, что пусть Хару видит своего капитана-защитника во всей красе. Раньше она бы съежилась от страха, слушай она про тэхёновы зверства. Ведь раньше так влететь могло Чонгуку, или тому же Чимину… но раньше были детские забавы, по сравнению с тем, на что способен Тэхён сейчас. Жалеть Чанука она не собирается. — Окажи любезность, исчезни на пару минут. К голосу капитана Кима со спины она никогда не привыкнет. — Нужно поговорить с рядовой Кан о грядущих задачах. — Раз разговор внештатный, говори при мне. — Чимина хрен с места сдвинешь. Он парень упертый. — Информация конфиденциальная. — Ким бесцеремонно ставит свой поднос с завтраком между Хару и Чимином. Вклинивается не только в диалог, но и в целом. — Тем интереснее. — Ты меня не понял? Выразиться яснее? Свали нахер. — Я знаю, что речь пойдет про задание. — Чимина колкости не пугают. Он ведет себя непоколебимо. Кто бы сомневался, что Мин все растреплет своему любовничку. Тэхен этого ожидал. — Какое задание? — Хару насторожилась. По телу побежали мурашки. Вот уж не думала, что первое задание будет так скоро. — Ерунда. Надо съездить в Мокпхо на небольшую разведку на нашу базу. Я собираю команду. Ты едешь с нами. Задание так задание. Хару засиделась. Пора бы приступить к тому, к чему она готовилась годами. Мелкие разряды электричества под кожей набирают обороты. Небольшое волнение дает о себе знать. — И я еду с вами. — Вдруг сообщает Чимин. — С какой это стати? — Тэхёну даже смешно. — Говорил с командующим и убедил, что вам, возможно, понадобится полевой врач. Так, на всякий случай. Хару прекрасно знает, что случай этот — она. Он хочет за ней приглядеть, хотя в перечень его обязанностей это не входит. Тэхёну эта новость не очень-то нравится, но у Чимина есть козырь в рукаве — та самая связь с Полковником, которая превыше всех тех, которыми обзавелся Тэхён. Перед ней он бессилен. — А как же центральная часть будет обходиться без заведующего мед отделением? — Переживет. Оставлю за себя медбрата из военной Академии. — Я прибью твоего ненаглядного за болтливость. — Обещает Тэхён, пока Хару теряет нить разговора. Всё, о чем она думает — что ей предстоит вскоре взять винтовку в руки. И вовсе не для учений в тире. — Выдвигаемся после обеда. — Командует теперь уже полноценный капитан. — Встречаемся на старом сборном пункте. О задании молчок.

***

Время до обеда тянулось медленно, как мед, падающий с ложки. Хару одолевали разные эмоции и мысли, ей довелось побывать на заданиях не так уж много раз: два, если быть точнее. В первый раз она чуть не попала под шквальный огонь и почти ничего не запомнила. Командир ее академического отряда за шкирку вытащил ее из траншеи, в которую закинули снайперов-неумех. Хару помнит дикий холод, шум и крики. Помнит это каждой клеточкой. Но это все. Во второй раз условия были не такими дикими, там уже и голова соображала. Она разместилась на техническом этаже одного из заброшенных зданий и из теплой, сухой комнатки снимала врагов с севера. Нет, это было не легко. Хару пропустила двоих, или даже четверых — не могла решиться на выстрел, позволяя солдатам прорывать оборону. Время шло на секунды, но в то же время будто замерло. Хару тогда столкнулась с тем, что ненавидела больше всего на свете — ощущение тотального бессилия. Пальцы не слушались и не хотели нажимать на спусковой крючок винтовки. Нивкакую. Ей потребовалась самая долгая минута в жизни, чтобы договориться с собой. И впервые в жизни выстрелить в человека. В тот же вечер Хару получила снайперскую лицензию. Еще до официального выпуска. Но триумфа не ощутила. Скорее… опустошение. Это не то, к чему будешь готов. Хотя, бывалые стреляки говорили, что это дело привычки: с годами черствеешь, и для тебя это уже не человек, живой и дышащий, со своими планами на жизнь и близкими, а просто движущаяся мишень. Их в академии вообще учили обесчеловечивать врага. Ведь так проще лишать его жизни. Вот и все простое правило. Человек — не человек. Человек — враг. Врагов надо истреблять. Стреляй. Жестокость, которая стала военным законом. А против него одна маленькая Кан Хару, увы, бессильна. Она знает, что перед заданиями многое солдаты тренируются в кубриках: отжимаются или делают упражнения на пресс. Чтобы очистить голову. Но Хару не хотелось терять силы. К блокноту потянуло, но она себя остановила: ни к чему сейчас писать письма мертвецу, который сам сегодня попросил оставить его в покое… Хару решила попытаться не терзать его душу хотя бы сегодня. Хотя бы сегодня. Толком она ничего не делала. Пыталась поспать, но провалилась всего лишь в дремоту. А потом наступил обед, который почему-то встал комом в горле. Есть не хотелось. И чем ближе к отбытию, тем напряжение возрастало всё больше и больше. За обедом она встретилась с Чимином, который был не в привычном белом халате, а одет по стандартной форме: штаны, футболка, берцы. Тэхён к ним подсаживаться не стал, но они обменялись короткими взглядами. Сколько бы лет ни прошло, в эти моменты между ними всегда будет проскакивать молния. Хару никогда не научится реагировать спокойно. Хотя, конечно, сейчас всё уже не так остро и ярко воспринимается. Раньше, в её шестнадцать-семнадцать, от этих взглядов её как огнем шпарило. После обеда они с Чимином молча прошли в указанный пункт, скрытый от посторонних и лишних глаз. Тут, среди спецовок и кучи списанных берцев, ожидал на табуретке Бо Гён. Его Хару меньше всего ожидала увидеть. Ещё один пухлый парнишка, но в то же время достаточно подтянутый с каким-то недоверчивым взглядом. Или глаза у него просто такие продолговатые, что делало взгляд не добрым. Он вращал рукоятку ножа, острие которого утыкалось в здешний стол. Через пару минут подтянулся ещё один — тощий, поджарый паренек, на фоне которого даже не особо атлетичный Чимин выглядел гераклом. Он представился как Ушик и бодро улыбнулся, будто выпил две чаши кофе. Все молча ожидали капитана. Тот явился не один, а с известным всем архивариусом, который, видимо, сложит свои полномочия на ближайшее время, чтобы тоже отправиться на задние. А может, он, Юнги — ещё одна причина, по которой Чимин напросился с ними? А Хару тут уже себе напридумывала… — Давайте собираться по полному комплекту. — Коротко командует Тэхён, приступая копаться в вещах. — В арсенал я уже заглянул. В комнатке начался шорох. Кто-то переобувался берцы, кто-то переодевался в другую форму. Хару, конечно, никто не стеснялся. Стеснялась скорее она, смущенно уставившись в стену, и делая вид, что проверяет бронежилет. Наконец, все были облачены в единую камуфляжно-зеленую форму, и можно было выдыхать. Парни активно собирали рюкзаки со всем, что может пригодиться, даже учитывая сухпаек. Потом настала очередь черных матовых чемоданов, которые принес с собой Юнги. В них, конечно, оружие. По обрезу на каждого. Гранаты, ножи, магазины с патронами. Автомат вручили даже Чимину, хотя Хару наивно полагала, что он будет носить в руках лишь аптечку. Как бы не так! А потом очередь дошла до неё, и капитан… то есть, Тэхён, открыл отдельный чемодан прямо перед лицом Хару, и остальные поспешили окружить их, пытаясь узреть, что же в этом отдельном чемодане. А там, на сером поролоне покоилась СВЛК-14С. Или, как её ещё называют по всему миру, Сумрак. Спирает дыхание. Хару даже кажется, что это мираж, и ей привиделось. Но гравировка на ручке не дает глазам соврать. Ахает не только Хару, но и все остальные. Ведь им прекрасно известно, что эта винтовка, разработанная в России, абсолютный рекордсмен по дальности выстрела. Максимальная дистанция поражения составляет около четырех тысяч метров. — Как? — Спрашивает, не веря, Хару. И впервые не боится смотреть в глаза капитану так прямо. — Цель очень интересует главнокомандующего. Он готов вложить любые средства, чтобы её убрать. О деталях расскажу позже. Справишься с этим монстром? Кого Тэхён имеет в виду: винтовку или «цель», про которую ничего неизвестно, непонятно. Потом Хару решает, что это всё же про винтовку, — — Ещё бы. О большем она и мечтать не могла. Хотя, звучит, конечно, жутко. — Так, надеюсь, никто ещё не забыл собственные позывные. — Громко объявляет Тэхён, видя, что сборы подходят к концу, — Для новеньких повторю один раз. Первым Тэхён называет себя — Беркут. И ему подходит. Хотя, раньше Хару называла его шакалом. Юнги, будто его преданный соратник, — ястреб. Бо Гён назван коброй. Ушик — жилистый парнишка — лев, будто в насмешку. Он скорее походил на молодого оленя. Кто-то явно прикололся над ним. Тот, что пухлый — Чхве Хун — сапер, носил позывной «буревестник». Чимин, к удивлению Хару, оказался пустельгой. — А её как будем звать? — Вдруг спрашивает с недобрым прищуром Чхве Хун, хоть и угрозы в нем не ощущается ну совсем. Тэхён бесцветно отвечает, глядя на неё с головы до ног, — — Тень. Как в усмешку. Кан Хару для него всегда была тенью. И ничто более. — Ну уж нет. — Тенью ей быть больше не хотелось. Она, в конце концов, больше не затюканная школьница, а лицензированный снайпер на задании. — А что если какой-нибудь птицей, как у вас с Мином и Паком? Это ещё приколы со времен отряда Чона. Хару сбоит. Сбоит на упоминании «отряда Чона». Она будто знает, что это про Чонгука. В его отряде позывные давались в честь хищных птиц? Он, кажется, упоминал об этом в одном из писем… — Ага, и какой тогда? Сипухой? — Бо Гён посмеивается. У сов отличное зрение, как и у снайперов в оптическом прицеле винтовки. — Вроде неплохо звучит. — Или неясыть? — Даже Чхве Хун принимает участие в подборе позывного для Хару. А её достало, что все решают за неё. — Ведьма. — Резко прерывает дискуссию она. С неким удовлетворением наблюдая за тенью удивления на лице капитана. А что? Хватит уже быть хорошей девочкой. Пора и Хару стать исчадием ада. — Почему ведьма?! — Чхве Хуну по душе больше «неясыть», но Тэхён отмахивается. Ведьма так ведьма. — Твой жетон. — Тэхён припас не только одну из самых лучших винтовок в мире. Но и её именной жетон. Один Хару уже носит под футболкой. Точнее, его осколок с частью имени Чонгука. Тот, что осталось после него. Свой собственный, абсолютно новый и непривычно идеальный, по сравнению с тем, холодит и слишком ярко поблескивает чистотой. — Поздравляю с зачислением в отряд. — Между тем бросает Тэхён. Одно радует, изнурительных тренировок Бо Гёна больше не будет. — Ну, выдвигаемся. Детали расскажу по пути. И они слушаются капитана, маленьким отрядом выдвигаясь к гаражному отделению. Там загружаются в небольшой военный грузовик и выезжают, даже не проходя КПП. Прямиком до Мокпхо. За рулем Чхве Хун. Остальные поглядывают друг на друга, или иногда на капитана, ожидая подробностей. И только спустя минут десять Тэхён начинает говорить, — — В Мокпхо, возможно, работают диверсанты. — Говорит вполоборота, так, чтобы Хун слышал всё за водительским сидением. — Гады перешли в тихое нападение… Этого и стоило ожидать. — Шипит Ушик. — Пока случай единичный. Предположительно японцы. Штурмовой отряд Тайфун-альфа, по имеющимся данным, захватил пустующую базу. В нем несколько снайперов, саперов, техник, остальные пехотинцы. Сейчас база под знаком вопроса. Неясно, смогли ли наши откинуть этих паразитов или нет. Командующий сказал, что они всегда возвращаются, как крысы. — Не разумней было бы взять базу большим штурмом? — Спрашивает Ушик. У Хару этот вопрос тоже возник. Что может сделать маленький отряд? — Неизвестно, сколько их там. И есть ли они там вообще. Нет смысла подставлять большое количество людей под удар. Мы там в качестве разведки. Не лезьте на рожон. Если встретите врага, убирайте его по-тихому. Главная задача — не шуметь и не светиться. Всё ясно? — Есть. — Почти хором отвечают солдаты. За исключением Хару и Чимина. Те лишь безмолвно переглядываются. Хару не думала, что задание будет таким серьезным. Обычно центральные силы очень берегли и поручали солдатом только что-то доставить или проконтролировать. А тут… почти разведка. Еще и на японцев. С другой стороны, к активным действиям себя Хару и готовила. За все годы в академии она была уверена в том, что будет служить исключительно в горячих точках, исходя из специализации. — Ну, как настрой, салаги? — Бо Ген заметно в веселом расположении духа. Оглядывает бледные лица, а Хару только остается гадать: чье бледнее. — Давненько мы не выбирались, да? — Я тебя умоляю, Бо Ген, давай без армейских рассказов бывалого офицера. Доедем молча. — Капитан не в настроении говорить. Он становится таким же сосредоточенным, каким становился за школьной партой. Хару хорошо помнит это выражение его лица. И едут они, как и просил капитан, в тишине.

***

Путь до Мокпхо занимает пару часов. Пейзажи по трассе уже знакомые глазу: вдали город, внизу море. Но город они, понятное дело, огибают. Едут дальше, за еще зеленые холмы в лесистую местность. Оставляют вдалеке море, въезжая в сосновый бор. Чхве Хун глушит мотор у самого его начала по указке капитана. Команда недоуменно переглядывается. — Дальше пешком. Машину будет слышно и видно. Нам нужно добраться до базы незамеченными. Тэхен необычайно серьезный. В полной амуниции: бронежилете, шлеме, очках, с автоматом за спиной. Хару его видит таким впервые. Ловит себя на мысли, что все по-настоящему. Что он и правда капитан ее отряда. А она снайпер. И они на войне. Каким-то чудом все еще вместе. Судьба сводит их дороги, и никак не разведет. А еще Хару вдруг думает: «ты ведь не умрешь сегодня? Пожалуйста, не умирай». И, о ужас! Она так думает даже не про Чимина, который в точно такой же форме. Который был рядом все эти годы. Который тут ради нее! Конечно, она не хочет его терять. Но сердце почему-то сжимается от этой мысли лишь при взгляде на другого. На Тэхена. — На выход. — Он прерывает поток неловких и шокирующих мыслей. Хару стряхивает наваждение с ресниц и выходит из грузовичка. Приятно размять ноги после долгой поездки. Закат касается верхушек деревьев и просачивается сквозь стволы. Инстинктивно хочется сощуриться. Щурятся все. В воздухе еще будто август, тепло, хотя трава уже местами пожухла. Осень невидима, но ощутима. Пахнет грибами и смолой. Как дома. Тэхен, наверное, это тоже чувствует. Они мельком переглядывается, и Хару кажется, что он подумал о том же самом. Когда-то они читали мысли друг друга по взгляду. Старые привычки тяжело умирают? Выходит, что так. — Выдвигаемся? — Чхве Хун потягивает спину. Он довольно пухлый, хотя и «массивный», с развитой мускулатурой. — Нет. Дождемся сумерек. А пока переждем. Разобьем лагерь поблизости. — Босс, а машина? — Грузовик хоть и зеленый, на обочине заметный. — Откати подальше в лес. Вытащи ключи. Никто этот фургон просто так не свиснет. Трясешься за него, как за свой… Идти ночью — разумно. Да и отсветов в оптическом стекле меньше, если Хару вдруг придется прикрывать всех в пути с другой точки. — Есть, капитан. Пока Хун заводит грузовик, остальные отходят чуть вглубь бора и устраиваются на гребне обрывистого холма. Там, где их цепляют золотые лучи. Ушик быстро организовывает костерок. Над ним котелок с водой и лапшой быстрого приготовления. Присоединившийся Хун нанизывает сырую картошку на палки. Чимин с Юнги о чем-то шепчутся, поснимав шлемы. Капитан… Капитан думает. И Хару не может пробиться сквозь пелену этих мыслей. Наверное, составляет в голове план. Смотрит на раскинувшийся внизу бор, который им предстоит преодолеть. А про себя капитан думает, поглядывая на свой маленький отряд, как бы прийти сюда таким же составом. И никого не потерять. Тошно от смазливой улыбки Ушика. И от ворчания Чхве Хуна, тыкающего картошку. От беспокойных взглядов этих голубков. От маленькой, съежившейся девчонки, сидящей на поваленном стволе дерева. Тошно от мысли, что спустя каких-то пару часов это все может превратиться в жуткий кошмар: мясорубку из пронизанных пулями тел. Капитану не пристало думать о худшем, но картинки из прошлого оживают сами собой. Ведь раньте так и было. Сослуживцев Тэхена убивали прямо на его глазах, и хотя, он не питал к ним нежных чувств, видеть это зрелище было все равно тяжело. Не хотелось бы, чтобы и эти люди встретили ту же участь. — Нормально все будет. — Юнги будто все знает. Будто читает мысли. — Угу. — Как бы не так. — Пойдем, пожрем, что ли. Потом спасибо мне скажешь. И Юнги ведет его к костерку, где они собрались. Тут уже пахнет едой. И желудок сам просит еды. Лапшу поделили: разлили по керамическим мискам. Каждому досталось и по картофелине. — А давайте как в старые-добрые? — Бо Ген вдруг решает оживить этот траурный ужин, — Вспомним парочку боевых историй… — Ну уж нет, не заводи эту песню… историю о том, как тебе пришивали ногу, мы уже миллион раз слышали, если не больше. — Обычно неразговорчивый Ушик подает голос. Он ковыряет горячую и обуглившуюся в костре картошку. — А мне интересно… — Вдруг говорит Хару. Раз уж им довелось идти таким маленьким отрядом, неплохо бы и сплотиться, а не держаться особняком за чиминовой спиной. — Сама нарвалась… — Предупреждает по другую сторону костра Ушик. А Бо Гён и правда начинает рассказывать как на Чеджу ему почти оторвало ногу минным снарядом, на который его угораздило нарваться, лишь потому что он не послушался команды капитана и рвался в горящий дом, на крики гражданских. По крайней мере, так гласила его легенда. — Бегу я, значит, и тут меня отбрасывает! БАМ! Обдало кипятком будто, в ушах звенит, из-за шока я ничего не понимаю и не чувствую, но чувствую, что однозначно что-то не так. Не могу подняться, из ноги хлещет кровища. Чувствую что меня оттаскивают за грудки по земле. Это меня тогда Чон от эпицентра оттащил… славный был капитан. Наверное, Бо Гён не в курсе, что Хару прекрасно знает, кто такой Чон. И нутром чувствует, что речь про того самого капитана Чона, чей жетон у неё под кителем. А то, как Чимин опасливо на неё зыркнул лишь подтверждает её догадку. Тэхён застыл глыбой. — Вы ведь с капитаном Кимом были в его отряде? — Уточняет Чхве Хун. Он даже оторвался от лапши, чтобы послушать ещё какие-нибудь байки, — Ходят слухи, он был легендой. Мы с Ушиком хотели в его отряд после распределения, но не получилось. — Нет, я тогда сам уже был капитаном. На то задание пошли двумя отрядами, и то к лучшему, из него капитан был куда лучше, чем я. Я тогда был зеленым и никудышным, хоть и старше. А он, несмотря на юный возраст, уже был блестящим стратегом и солдатом. — И позывные в его отряде были забавные, да? Птичьи. Беркут, ястреб, пустельга… — Хун кивает на троицу — выходцев из отряда вышеупомянутого. — А у самого него какой был позывной? — Орел. — Внезапно фыркает Тэхён, будто это само собой разумеется. — Выпендрежник. Подчиненные странно переглядываются, но думают, что у капитана, наверное, есть свои причины так нелестно отзываться. Ведь они были конкурентами, а после гибели Чона, его место занял Тэхён. — Откуда такая любовь к птицам? — Черт его знает… — Отвечает капитан. Ему и неинтересно. А Хару знает. И помнит, как они с Чонгуком ходили на охоту в тот его приезд. Она показывала пальцем в небо на кружащих высоко орлов, а потом на ястребов, а потом даже сипух, прячущихся на верхушках деревьев. Сердце вдруг горит изнутри от внезапных воспоминаний и осознания, что Чон это всё сберег. Вот таким, своим образом. — А у тебя есть какие-нибудь истории про Чона, капитан? — Вдруг спрашивает Хун. Наверное, он не в курсе, что Тэхён не питает к своему прошлому капитану теплых чувств. Скорее, наоборот. Хотя, истории, конечно есть. Одна из них случилась задолго до его гибели. Первый бой. Ожесточенный, долгий и длящийся всю ночь. У северной границы. Враг тут не только палил из ружья, но и сам холод был будто на стороне врага. Зуб на зуб не попадал, руки дрожали на морозе, Тэхён вечно мазал и чудом не словил пули. Когда силы были уже на исходе, а защитный окоп далеко, пулю всю же схлопотал. Она попала под ребро и разгорелась очагом острой боли. Тэхён мог бы свалиться замертво, и всё бы закончилось вполне милосердно и легко, но тут его нашел зоркий глаз капитана. Когда враг стих, и на время пальба прекратилась, Чон тащил истекающего кровью Тэхёна на своей спине по полю боя. От окопа к окопу, пока на черном горизонте не замаячил спасительный фургон с припасами и, к счастью Тэхёна, аптечкой. Доктора на месте не было, и пулю из него выковыривал Чонгук. Тэхён мало что помнит, кроме боли, затмившей разум и вкуса спирта, залитого в рот. Чон, хоть и не врач от слова совсем, но каким-то чудом поддел пулю, что не зашла далеко. И штопал его тоже сам под светом тусклой и мигающей лампы. Жизнь Тэхёна не была в смертельной опасности, но Чон сделал всё возможное, чтобы исключить вообще какую-либо опасность. В ту ночь, он зачем-то спас своего старого врага. Тэхён не сказал спасибо, нет. Он просто не умел. Он избегал своего спасителя. А Чон про этот случай будто и забыл вовсе. Но Тэхён всегда помнил. И ощущал, будто у него в долгу. — Нет. — Отрицает капитан. Историй будто бы нет. Ведь он слишком гордый, чтобы сейчас перечислять подвиги бывшего капитана. — О, я помню одну! Первый год в армии, по всей казарме разлетелись фотки его обнаженной подружки, вот была умора! — Ушик вдруг веселеет на глазах, но никто не смеется. Все смотрят на Хару. На неё же смотрит и Ушик. И всё сразу понимает. — Вот черт, только не говорите мне, что ведьма его подружка. — Она самая. — Подтверждает Хару. А у самой во рту пересыхает. Она же перехватывает виноватый взгляд Тэхёна. Он сделал всё наиболее уродливым образом… и как же давно это было. — Держи язык за зубами, лев. — Зло чеканит Чимин. На заданиях не принято обращаться друг к другу по реальному имени. Позывные существуют для того, чтобы враг имел как можно меньше информации, если вдруг вы попадете в плен. И это «лев» звучит весьма пренебрежительно. — Молчу, молчу… — Давайте-ка будем выдвигаться. — Приказывает капитан. — Солнце скоро сядет. Пойдем по сумеркам.

***

Двигались и правда по сумеркам. Уже после восьми вечера. Впереди ожидал путь пешим ходом в где-то четыре-пять часов. Солнце скрывалось медленно, небо менялось с золотого на лавандовый. Брели меж деревьев, и только на выходе из соснового бора капитан остановил отряд. Впереди стелилось поле, к каким привык глаз Хару со временем Чхондона. Зеленое море безбрежной травы, а над ним молочная дымка. Очень напоминает дом. Хару на миг охватило ностальгическое удушье. Или она просто запыхалась. — Местность открытая. Мы как на ладони. — Констатирует капитан. — Поползем? — Выдвигает предположение Чхве Хун. Но Бо Ген, он же Кобра, дает ему подзатыльник. — И ползти будем вечность. — Ведьма нас прикроет. Хару удивляется этому диковинному «ведьма». К позывному еще не успела привыкнуть, поэтому то, что речь идет про нее, доходит не сразу. — Пойдешь леском. — Я с ней. — Чимин тут же вклинивается защитником-орланом, выпятив грудь, и готовый поймать за нее пулю. — Я справлюсь. — Вдруг тут и вовсе нет никакого врага. Все равно что водить вилами по воде. — В лесу может скрываться разведка или диверсантский патруль. База близко, все возможно. А одна, пялясь в прицельное стекло, она вряд ли это просечет. — Резонно. — Соглашается Тэхен. Беркут. — Я не маленькая. Пойду аккуратно. Справлюсь. — Хару не понравился этот опекающий взгляд капитана. Будто она не дееспособная. — Если мы потеряем единственного снайпера, не справимся уже мы. А я не могу рассчитывать на твое «справлюсь». Пустельга пойдет с тобой. Это приказ. Выполнять. И Хару выполняет. Так они с Чимином отделяются от основного отряда и идут вровень с ними, только вдоль стены леса. Хару старается придать себе ускорения, чтобы смочь оценить обстановку вокруг, забраться на возвышенности. С Чимином-пустельгой не говорит. Первое правило среди снайперов: никаких переговоров, которые могут выдать. На задании в роли снайпера она полностью погружается в то, чему ее учили в академии: оценить обстановку, обнаружить замаскированные следы других, заметить красные лазерные точки вражеских винтовок. Чимин вроде что-то хочет сказать, но она шикает. Местность тихая: ни следов, ни красных точек. Но бдительность терять не стоит. На другой от поля стороне леса тоже чисто. Никто за ними не следит, и отряд быстрым шагом пробирается сквозь густую траву и сумерки. Хару с Чимином сквозь стену леса, опережая отряд на несколько метров. Переодически она наводится на команду, конечно, не чтобы пристрелить, а чтобы проверить. Капитан вместо того, чтобы смотреть только вперед, то и дело поглядывает в лесной мрак, туда, откуда на него смотрит Хару. Глупо, но она знает, что он пытается найти глазами её. Так они идут по ощущениям минут двадцать-тридцать, а потом… по большей части из-за того, что она смотрит в прицел, а не под ноги, она спотыкается. И спотыкается весьма неудачно — лодыжку неприятно тянет, а потом она разгорается болью, всякий раз, когда вес тела уходит на неё. При каждом шаге. — Что случилось? — Чимин, конечно, ловит под локоть. — Порядок. Нормального. — Дай я посмотрю. Может, это растяжение. — Нет, идем. Нам нельзя останавливаться. Сейчас от снайпера зависят жизни пятерых людей. Нельзя вот так просто взять и застыть. Она должна прикрывать своих. Чимин знает, что она слишком упертая. И фыркая, идет дальше. Рядом с ведьмой. А боль всё нестерпимей. Пальцы сводит от жима на рукоятку винтовки и холода. Ноги тоже мерзнут, ведь берцы собирают ночную росу. Штаны выше щиколоток успели промокнуть. В глазах плывет от перенапряжения. И когда стена леса заканчивается, а поле сходит на нет, Хару выдыхает с облегчением. Пять маленьких фигурок на горизонте быстро становятся человеческого роста, и низкий, и хоть и негромкий, голос капитана строго спрашивает, — — Почему она хромает? — И даже не Хару, а Чимина! Что для неё самой возмутительно. Будто она маленькая девочка, за которой глаз да глаз. — Слегка подскользнулась. Всё в порядке. Но даже во мраке в глазах капитана недоверие. Лицо его наполовину скрыто маской, как у многих солдат разведки. И даже так, остается ледяным. — Дальше низина. Ушик отправил дрона с тепловым визором. Там чисто, прикрывать нас не нужно. Хару чувствует, что он это всё не просто так. — Идти тоже необязательно. Лучше сберечь ногу от боли часть пути. — И что ты предлагаешь? — Забавно, но за Хару спрашивает Чимин. В голосе сквозит скептицизм. — Я её понесу. Хару такое не устраивает! Ни на йоту! — Обойдусь! — Да она же сгорит со стыда. Прямо на Тэхёновой спине, которую он так любезно предлагает. — Ты будешь тормозить весь отряд из-за своей ноги. Наша задача добраться на базу как можно скорее. — Я и сам могу её понести. — Чимину идея тоже не нравится. Слишком он ревностно относиться к их «тандему». Скорее, обороняюще. — Тебе ведь нужно вести отряд. — Вы почти одного роста. Ты быстро выдохнешься. Мы поменяемся, когда я устану. Отряд поведет Ястреб. — Это он про Мин Юнги, который что-то вроде его правой руки. — Не обсуждается. Рядовая Кан, это приказ. Для большей строгости он даже обращается к ней не по позывному, что и правда провоцирует некий холодок по спине. Тэхён это умеет. — Если вы не можете определиться, ведьму могу и я понести. — Вклинивается Бо Гён. У него дружеская интонация и желание разрядить обстановку. — Понесешь её винтовку. Но под холодно-яростным взглядом Хару шагает к капитану, взбираясь на широкую спину. Тэхён за эти годы заметно раздался в плечах. А она его помнила ещё костлявым мальчишкой. Сейчас же он поднимает её как пушинку. Хару болтается у него на шее как обезьянка, чувствуя каждый шаг. Тэхён крепко держит под коленками и за весь путь не выдыхается, хотя дыхание у него и становится тяжелым. Хару в этом всем не видела необходимости: она бы и сама прекрасно дошла. Но Тэхёну взбрело в голову, что она всех замедлит… хотя Хару прекрасно бы справилась с тем, чтобы перетерпеть боль. На чужой спине её быстро начинает клонить в сон. Кроме того, это вдруг напоминает далекое детство, когда отец ещё был жив и вот так же возил её на своей спине. Забавно то, что его лица она почти не помнила. Но помнила все-все вот такие маленькие моменты. Только пахнет несущий её человек совсем не как отец, а по-другому: резким мужским гелем для душа, лекарствами, лимонной жвачкой, железом. Или Хару сходит с ума, раз может ощутить запах даже сквозь плотную форму и амуницию? Точно, сходит с ума. А ещё вдруг… она вспоминает того маленького мальчика, которого однажды встретила у мусорных баков в проулке. О мальчике в дырявом худи и рваных кроссовках, который с виду был хулиган, а на деле благородный защитник. О мальчике, который читал ей книжки в заброшках. И об их белом псе. О светлячках, которых они ловили, и о модельках самолетов, которые тот мальчик мастерски сооружал. С ним было так хорошо. Безопасно. А сейчас, он уже взрослый, несет её на своей спине. Очень много лет Кан Хару запрещала себе об этом думать и вспоминать. Мальчик канул в лету. Вырвал себя из сердца самым варварским образом, затоптал всё светлое и хорошее сам, сам же и превратился в зверя. Мальчик не хотел, чтобы о нём помнили. Но воспоминания живучие. Со спины она соскальзывает довольно резко, хотя Тэхён старается поставить её на ноги аккуратно, чтобы без боли. И давно он проникся такой внимательностью и заботой? — База близко. Как обстановка, лев? Хару уже и забыла, что лев — щуплый парнишка Ушик. Он уткнулся в экран небольшого планшета. — Чисто. Не вижу посторонних. — Бери винтовку. — Капитан обращается к Хару. Его взгляд она видит даже в потемках. — Постарайся разглядеть даже тени в окнах. База скрылась за стеной высоких деревьев, за которыми легко было укрыться. На установку оружия и ушло пару минут: нужно было установить штатив и сменить линзы, для того, чтобы винтовка не люфтила. А потом Хару заняла положение лежа на холодной земле и уткнулась в прицел. Серое здание было не таким уж большим: как несколько чхондонских школ. Никаких признаков жизни: ни звуков, ни света. В окнах темно. Никаких отсветов, бликов или теней. Ни проблеска. Сумрак идеально справлялся с дальним видением. Хару на всякий случай перепроверила несколько раз, пока остальной отряд терпеливо ждал вердикта. — Никого не вижу. — Уверена? — Капитан давит и настаивает проверить ещё раз. Хару молча проверяет. Но ничего. — Уверена. Никого нет. Хочешь, сам посмотри. Капитан, конечно, воздерживается. — Хун, что насчет сюрпризов? Чхве Хун, как и Ушик, в планшете. Он, вроде как, сапер, второй — техник. Тэхён страхуется, чтобы весь отряд не наткнулся на мины. — Чисто. Капитан затем указывает ладонью, что путь свободен. Хару уже собрала винтовку с земли, кейс на спину закинул Тэхён. Девушка предпочла никак не акцентировать внимание на этом, хотя что-то теплое сердце кольнуло. Забота… неожиданно ему к лицу. Хотя, какая это забота? Всего лишь услужливость во благо отряда. Не более. Электронные ворота у изгороди с колючей проволокой они обходят. Чхве Хун плоскогубцами проделывает в ней дыру (проволока не под напряжением), и все по одному попадают на территорию секретной базы. Идут тихо, ни звука, все-таки неизвестно, есть ли кто-то внутри, или нет. Центральную дверь тоже обходят стороной. Капитан осведомлен и о других путях. Внутрь они попадают через одну из задних дверей. На входе капитан раздает указания: — Включайте ночные визоры. Никаких фонариков. Сначала обследуем каждый уголок. Крысы могли хорошо затаиться. — «Крысы» корежит слух, ведь только Хару известно, что именно Тэхён имеет в виду под «крысами». — Пойдем парами. Лев — буревестник. Пустельга — ястреб. Кобра, пойдешь один. Ведьма со мной. Выбор напарников логичен: Чхве Хун массивный, но не такой подвижный, как Ушик. Пак и Мин порвут друг за друга. Бо Гён опытен, чтобы действовать самостоятельно. Хару Тэхён оставил себе. — Рация молчит. Переговоры только в случае обнаружения врага. Когда всё проверим, встречаемся в центре управления. Выполнять приказ. Никакого «есть, капитан» после не следует. Тэхён и так шептал. Так и начались несколько долгих часов: они разошлись по этажам. Хару с Тэхёном достался третий, последний. А это означало, что придется идти по лестнице. Но капитан не позволил, снова взвалив её на спину. Хоть и было это весьма небезопасно. Потом двигались от помещения к помещению медленно, поджидая врага за каждой дверью. Сердце замирало всякий раз, стоило Тэхёну их приоткрывать. И шагать приходилось бесшумно, чтобы вообще ни звука. Ночка была долгой. Беззвучной. Напряженной. Хару валилась от усталости, но себе в этом не признавалась. Надо было закончить задание. После того, как они обошли этаж, Тэхён сказал, что нужно проверить всё снова. И так они обошли его снова, только затем отправившись в центр управления — просторную и темную комнату без окон, но с множеством экранов. Там их уже ждали Ушик, Чхве Хун и Бо Гён. Ушик в огромном кресле, а перед ним, на экранах, множество помещений, на которых иногда мелькали фигурки Чимина и Юнги. — Что-то вы долго. — Чхве Хун глядит исподлобья. Этот взгляд делал здоровяка еще более грузным. — Перепровели всё два раза. — Капитан стягивает защитным шлем с визором и маской. Волосы под ними примялись. Но наконец, можно спокойной выдохнуть. Хару делает тоже самое, зная, что выглядит сейчас не лучшим образом. Но кому ли не плевать. Чимин и Юнги появляются следующими. — База чиста. Можно было так и не напрягаться… — Юнги ворчит со стуком кладя автомат на стол. — Осторожность превыше всего. Тебе ли не знать. Ушик, заблокируй все входные двери. Поменяй пароли. И включите тут уже свет, кто-нибудь… Бо Гён, ничем не занятый, находит выключатель на стене, и комната без окон заливается тусклым желтым светом. — Никаких диверсантов. А я уж готовился надрать им задницы! — Бо Гён почти разочарован. Хару удивительно видеть его задоринку, ведь обычно этот капитан во время тренировок был сама суровость. — Пронесло, и ладно. — Юнги почти испепеляет его взглядом. Видно, как он устал. Как и все они. Круглые часы указывают два ночи. В желудках пусто, одежда и руки в грязи, а в сон клонит жутко. — Ушик, Чхве сейчас пойдете в столовую. Сильно не шуметь. Приготовьте, что сможете. Возвращаетесь с жратвой в ЦУ. Бо, Мин, можно в душевые. Пак, найди аптечку и осмотри, наконец, ногу Кан. Мы с Кан будем тут, кто-то двое всегда должны быть в ЦУ и держать руку на пульсе. Вперед. Поворчав, все разбредаются. Тэхён снимает с себя бронежилет и верхнюю куртку. Остается в футболке, поверх которой поблескивает жетон. Должно быть, улавливает напряжение Хару, наблюдающую за его действиями. — Да расслабься ты. Тут жарко. Можешь расчехлиться тоже. Тэхён выглядит слишком уставшим, чтобы делать что-то… что Хару могло бы не понравиться.Он усаживается в самое большое кресло, откидывая назад голову, пока Хару всё же стягивает свой жилет и куртку. Теперь она тоже в футболке. — Почему «ведьма»? — Что? — Почему «ведьма»? — Переспрашивает Тэхён, хотя не особо заинтересованно. До Хару доходит только со второго раза смысл вопроса. — Осторожней. Ещё немного, и я подумаю, что ты останешься со мной один на один ради этих бесед. — Тебе сложно ответить? Тэхёну проще овтетить, чем начать с ним спорить. — Нас уже в академии отправляли на первые учебные задания. Но были они вполне реальными. Перед самым первым я тряслась как осиновый лист. Директриса академии это заметила и перед самым нашим отъездом шепнула мне то, что хорошо отпечаталось в голове. «Входя в самый темный лес, ведьма ничего не боится. Ведь твердо знает, что она — самое опасное существо в этом лесу». — И как, помогло? — Именно это я повторяла себе, когда тряслась в траншее от страха, холода и пуль над головой. Как молитву. Помогло. Почему «Беркут»? Один-один. — Беркуты — умные птицы. Они отлично запоминают маршруты и могут ориентироваться на больших расстояниях. Как и я. А ещё, прирученные беркуты хорошо запоминают своих хозяев и узнают их на расстоянии и даже спустя время. Хару видит в последнем непрозрачный намек. Или видит то, чего нет. Тэхён — не прирученная ей птица, она — не его хозяйка. И не надо выдумать. — К чему это? — А ты как думаешь? — Вопросом на вопрос. Это уже необычно. Намек не такой уж и непрозрачный. — Я не знаю. Поэтому и спрашиваю. — Во мне сейчас говорит усталость, и я не совсем понимаю, что говорю, но сейчас хочется признаться в том, что чувствую, будто ты меня приручила. Когда-то очень давно. А я запомнил. Признание, сказанное тихим полуголосом, расползается трещинами по стенам и по внутренностям. Оглушает, как выстрел. Редко Кан Хару ощущала что-то подобное. Обычно, такое происходит, когда ей сообщают о чей-то смерти. Но в этот раз никто не умер. Просто Ким Тэхён признался в секрете, который таскал глыбой внутри десяток лет. — Ты прав. — Хару нечего сказать, кроме… — Ты слишком устал и не понимаешь, что говоришь. Тэхён хмыкает. Не намерен спорить. Он и сам сомневается в своей вменяемости, раз несет такую высокопарную чушь. И пока не стало слишком поздно, Хару решает перевести тему. — Почему ты ничего не стал рассказывать про Чонгука? Там, у костра. — А зачем? Они помнят его одним, я другим. Каждому свое. — Ты служил под его началом. Каково это было? — Хару сейчас кажется, что Тэхён непременно ответит. Нечасто она его о чем-то спрашивала. — Порой до скрипа зубов раздражающе. Он умел раздражать. Но спустя годы… когда идешь под огонь и пули, школьные обиды как-то забываются, знаешь? И тот, кто казался врагом, оказывается единственным соратником. Я не из тех, кто бы кричал о его достижениях. Но и уничижать их не стану. Чон сделал для меня более, чем достаточно. Хару хотела бы услышать подробности. Но… не ещё ли это одна попытка зацепиться за ускользающего призрака? Чонгук просил его больше не тревожить и двигаться дальше. Может, стоит начать сегодня и не выпытывать детали? — Ясно. — Губы сжимаются в тонкую полоску. Хару держит себя в руках. — Ловко ты меняешь тему. — Тэхён настроен говорить метафорами и вернуться к неясным высказываниям? — Не понимаю, о чем ты. — Тогда почему дрожишь и не смотришь в глаза, если между нами два метра, и я к тебе даже не притронулся? Хару вздрагивает. Тысячей разрядов. Но ситуацию вовремя спасает Чхве Хун, открывающий дверь. Он что-то уточняет по поводу еды, вроде того, с каким соусом готовить рамён. Хару не слышит. В ушах лишь сказанные Тэхёном слова. «Почему ты дрожишь», «я к тебе даже не притронулся»… — Пойду, поищу уборную. — Лучше вовремя ускользнуть и вернуться, когда все будут в сборе. Так можно избежать всех этих удушающий разговоров. А от разговоров кровь хлынула к щекам. Тэхён всегда умел взволновать и повысить давление. Холодная вода в маленьком туалете помогает прийти в себя. Выглядит Хару слишком уставшей. Поесть бы и в душ. И никаких разговоров про то, что кто-то кого-то приручил. По возвращению в ЦУ глаза встречают всех: пустельга, ястреб, кобра, лев, буревестник и беркут почему-то на полу, игнорируют наличие стола и стула. Наверное, слишком устали, чтобы сидеть на стульях. Лучше прислониться к стене. Хару ощущает легкий укол зависти к тем, кто уже принял душ. Капли воды стекают с их чистых волос. В комнате пахнет едой, и от неё Хару бы не отказалась. Её ждет её миска рамёна и миска с рисом. Скромно, но после такой тяжелой ночки — пища богов. Никто особо не разговаривает: все думают о том, как бы доползти до кровати. — Мин, Пак, вы следите за камерами. Остальные в душ и по койкам. Я и Ушик потом останемся дежурить до приезда подкрепления. — Может, сменимся? — Справимся без смены. — Отрезает Тэхён. И прибрав за собой посуду в одну кучу, все разбрелись. Хару уже знала, где душевые. И дождавшись, пока за пару минут помоются парни, после них пошла она. Горячая вода расслабит тело, пар очистит мысли, и займет это явно не пять минут. Парадоксально, но эта единственная здесь душевая кабина — единственное место, которое может оградить от лишних мыслей. От нежеланных слов и отягчающих признаний. Хару пытается прогнать голос Тэхёна из головы, но не может. Помнит тот разряд сотни молний по коже, когда он так вальяжно говорил те слова. Неизвестно, сколько проходит времени, прежде чем она закрывает краны. В душевой тепло, зеркало запотело. В нем Хару находит себя. Натягивает футболку на мокрое тело, и немного отросшие волосы тут же смачивают ткань. От трех быстрых стуков Хару вздрагивает. Дверь закрыта, и открывать её не очень-то хочется. У кого из парней могут быть дурные намерения? Ушик — точно нет, Бо Гён казался слишком благородным, Мина интересует исключительно Чимин, Чхве Хун? Вполне возможно, учитывая недобрые взгляды. Он на всех смотрел сычом. Или это капитан? За дверью последний. Тоже в футболке и брюках, с мокрыми после душа волосами. — Ты долго. Я забыл зубную щетку. — Тэхён беспардонно проходит внутрь, намереваясь забрать своё. Хотя, зачем она ему вообще нужна? У Хару нет сил думать. — Щетка — всего лишь предлог, для чего? — Но видит его насквозь. Знает его наизусть. Видит, как замирает его напряженная спина. Раскусили. — В центре управления ты прикинулась дурочкой, и сказала, что ничего не понимаешь. Но всё ты прекрасно понимаешь. Мы оба понимаем. Эта ночь слишком затянулась. По ощущениям бесконечная. Странно, что Тэхён не хотел заканчивать тот разговор, который бесцеремонно прервали. — Я всё ещё не понимаю. Капитан поворачивается к ней лицом, облокотившись о раковину. Смотрит сверху-вниз. — Ты нашла меня и сделала своим. Та девочка в красивом пальто и в чистых ботинках. Я тогда влюбился и поклялся во что бы то ни стало тебя защищать. Хотя, мне самому тогда нужна была защита. Потом случилось то, что случилось. Я ненавидел тебя. Слова льются неконтролируемым потоком. На Ким Тэхёна это не похоже. Его точно кто-то подменил. А завороженная Хару слушает. И расползается трещинами всё больше и больше. Лучше бы Тэхён замолчал. — Но ещё больше я ненавидел себя за то, что не мог перестать любить. И всеми способами пытался доказать себе обратное. Доказать и тебе и себе, что я тебя ненавижу. Что никогда не прощу. — И у тебя получилось. Ты действительно меня ненавидел. — Ложь, в которую мы оба поверили. — Тэхён выворачивает всё наизнанку. Выворачивает всё так, как угодно ему одному. Но Хару помнит всё, что он сделал. Даже после первого сражения, первого задания, после пуль и после убийств. Она помнит школьные унижения, причиненные мальчишкой. Давным-давно. И это никакая не любовь, прикрытая ненавистью. — Твоя ложь стала правдой. Ты и сам не заметил, как заигрался. — Да, не заметил. — Признает Тэхён, — И сейчас признаю свою ошибку. И умоляю тебя простить. Хару требуются мгновения, чтобы осознать. Чтобы переваривать. — Умоляешь? Ты? Меня? Простить? — На колени упасть, чтобы ты поверила? — Не надо. Этого ещё не хватало. Хару достаточно шока на сегодня. Да и Тэхён бы этого никогда не сделал. — Я во многом был не прав. И во многом не должен был поступать так, как поступал. — И зачем ты сейчас всё это говоришь? В чем смысл просить прощения за боль, которую нельзя забрать? Всё уже сделано, сказано, всё утекло сквозь пальцы, как вода. Какой это сейчас имеет смысл, Тэхён? Для чего всё это? Тэхёну ведь что-то нужно. Осталось разгадать, что? — Я так долго пытался от тебя убежать. — Шаг навстречу, а Хару шагает назад. — Так долго прятался и пытался забыть. Но не смог. Судьба вновь привела тебя ко мне. И я вижу в тебе ту девочку в красивом пальто, в которую когда-то влюбился. Она выросла, а я всё ещё… «Люблю» — не слетает с губ. Вместо этого взгляд в потолок, лишь бы не встречаться взглядами. Лишь бы не случился коллапс, а ведь он случится. — А я нет. — Хару отрезает. Отсекает. Отлучает от любой мысли, что между ними что-то возможно. А у самой ведь ёкает. Всё кажется безумным сном, о котором она когда-то только мечтать могла. Вот он, друг детства, просящий прощения за свои грехи. Взрослый и поумневший. Уже мужчина. — Брось. Их лбы вдруг соприкасаются, как когда-то давно. Его — горячий, будто у Тэхёна температура. Но так всегда было. Руки холодные, голова горячая. Голос шепотом падает к ногам. И вот, они вновь будто одни во всем мире. Мира за пределами душевой не существует. Оборванные нити тянутся друг другу, норовя сплестись в узел. — Ты была для меня. А я для тебя. Иначе быть не может. А если может, то я в это не верю, Кан Хару. — Тэхён зовет её по имени. Тем самым задевая что-то омертвевшее внутри. Взывает к жизни. Его веки сомкнуты, ресницы дрожат. Горячие губы, что шепчут, так близко. Он делает что-то невозможное с её разумом, с ней целиком. И ведь не позволяет большего, чем это невинное касание лбами. Оно вдруг интимнее поцелуев. Интимнее чего-либо вообще. Это только их. Запрещенный прием. — Не говори так. Пожалуйста. — Хару сдается и сама закрывает веки. Она уже знает: катастрофа неизбежна. А она перед ней слишком слаба. — Я говорю правду. Ты меня приручила. Я твой. Делай с этим, что хочешь. Потому что я сам не знаю, что мне с этим делать. Ты и правда ведьма. Глупость. Такая глупость, что Хару улыбается с закрытыми глазами. — Чего ты от меня хочешь, Тэхён? — Они оба ходят по краю. По грани. У кромки пропасти. Вот-вот упадут. — Хочу, чтобы ты тоже была моей. Будь моей. Прошу. — Запрещенный прием номер два: губы у виска, шепот в ухо. Щека к щеке. Кончики пальцев щекочут её руки, не рискуя переплестись. — Ну же. И снова лоб ко лбу, нос к носу. Хару бы его толкнуть в грудь со всей силы. Но она… тоже устала бегать. А когда Ким Тэхён в её поле настолько близко, что его невозможно оттуда вытолкнуть, срабатывает притяжение. Так их губы и притягиваются друг к другу. Неожиданно, но верно. Случается коллапс. Поцелуй срывает все системы безопасности, оба игнорируют все красные сигнальные огни. Поцелуй завязывает томительный узел внизу живота. Пробуждает целую стаю мертвых бабочек и мурашек. Мысли пла-вя-тся. Нельзя заходить дальше. Но они заходят. Его руки под её футболкой. А её — под его. Его руки притягивают к торсу, бедра к бедрам, её — обвивают его шею. Это всё не по-настоящему? Хару ведь спит? Это сон, точно сон. Ей это снилось много раз. Но… укус в нижнюю губу опровергает теорию. Металлический привкус крови отрезвляет. Но не настолько, чтобы прекратить этот хаос. Хару уже летит вниз, в бездну, утягиваемая руками капитана. А руки тянут к кабинке душа, где ещё сохранилось тепло. Уже стянули футболку и тянутся к ремню брюк. Хару пока в одежде. Футболке. Но это пока. Впервые они пересекаются взглядами. И Хару впервые осознает ужас происходящего. Её злейший враг тянет края прилипшей от пара ткани вверх, собираясь её снять. А она не пытается его остановить. И снимает. Под ней нагревшийся от тела жетон. Точнее, его половина. Длинные пальцы Тэхёна перехватывают его, а глаза читают оставшееся «Чон Ч». Последнее, что осталось на ней. Безмолвный взгляд всё понимает, но не щадит. И жетон летит из кабинки прямиком на смятую одежду. Ничего не осталось. Хотя даже без футболки, но с этим оплавленным куском металла на шее она не ощущала себя так беззащитно. А теперь ощущает. Считай, Хару, просто считай. Считай поцелуи, что беспорядочно бабочками рассыпаются по голым плечам. Один, два, три… четыре пять… Считай, сколько отпечатков оставляют на коже его пальцы. Опаляют. Одно касание — кожа горит. Шесть, семь, восемь Считай толчки. Импульсы, что натягивают все существо, точно струну, пробегаются от пяток до макушки. Застревают где-то на дне легких, затем поднимаются вверх, к гортани, утепляют голосвые связки, провоцируют стон. Стоны тоже считай. Ты ведь обычно на них скупа. А сегодня один за другим рвётся. Девять, десять. Чаще только рваные вдохи-выдохи… одиннадцать, двенадцать. сложно? Хару сбивается. Путается. Не понимает, где его пальцы, где губы, где ее вдохи, где его выдохи. Где ее дрожь, где его толчки. Ничего не понимает. Хару горит. Сгорает. Миллиметр за миллиметром. Внутри жарче, чем в жерле вулкана. А помнишь, там раньше море плескалось? И рыбы жили? Морской принц ими повелевал. А потом сгинул… В пучину. И рыб нет. Вместо них мертвые и вдруг ожившие бабочки. Мотыльки. Тринадцать. Его пальцы впиваются в бедра, руки удерживают, и он уже слишком глубоко под кожей. Хару чувствует каждый миллиметр. Его и свой. На мутном стекле разбросаны капли. Кафель блеклый. Не рискует столкнуться с его глазами. Куда-угодно будет смотреть, но не на него. Лишь за напрягщиеся жилы на шее. Или надломленный брови. Это всё не по-настоящему, так ведь? Четырнадцать: он дышит тяжело, почти рычит, стонет гулко. И шлепки на всю душевую такие престыдные и громкие, хоть уши затыкай. Но Хару конечно, не до этого. Она едва себя помнит. Слабыми руками цепляется за спину. У него кожа горячая. Как кипяток. И губы. И язык, что касается плеча, затем шеи, затем добирается до губ. Но не целует. Он в них стонет. С каждым новым толчком. Грязно. Это уже пятнадцать, шестнадцать и двадцать. Считать бессмысленно, Кан Хару. Уже слишком поздно цепляться за осколки благоразумия. Его нет. Крышу сорвало. И она забывает, что их могут услышать. Что за пределами душевой существует мир. Что там война. Что небо не голубое, и трава не зеленая, как когда-то. Что кто-то умер. Что жизнь рушится, как её ни складывай. Сейчас всё так, как нужно. Как должно быть, хоть и неправильно. Парадокс. Ким Тэхён и Кан Хару — всего лишь парадокс природы. Тэхён двигается грубо, да так, что Хару становится больно. Отвыкла. Точнее, к такому никогда и не привыкала. С ней всегда аккуратно. Никакой дикости. Там всё болезненно натирает, но вместе с тем Тэхён так глубоко, что ощущается почти превосходно. Он её не жалеет. Ноги немеют, кожа покрывается красными отметинами от сильных касаний. Хару познает терпение ради удовольствия, которое неизбежно чувствует. Пара болезненных импульсов, и её обливает горячая жидкость. Тело вздрагивает само по себе. Хару думает, что на этом все закончится, но Тэхён опускает её на трясущиеся ноги и поворачивает к себе спиной. Инстинктивно приходится упереться руками о нагревшийся кафель. Одна его рука спускается вниз, задевая то, что нужно задевать, чтобы вернуть Хару забытье. Другая скользит по телу. — Тебе ведь хорошо, признай. — Шепот на ухо, от него тоже дрожь. — Так могло было быть давно. Разве? — Я так сильно хотел тебя. И чтобы ты ничьей больше не была. Шепот срабатывает так же, как ловкие движения пальца — подкашивает ноги, но вторая рука её удерживает. — Только моей. Только моя Кан Хару. Моя… Тэхён находит нужное: и слова и точки. Хару и сама не ожидает, как низ живота охватывает приятный спазм. И такой мощный, что из глотки рвется вскрик. Тело охватывает дрожь и трепет. И если бы не тэхёновы руки, Хару бы точно рухнула на пол. Её долго трясет в его руках. Сто. Это шторм в сто баллов. Без шансов на спасение. Кораблекрушение неизбежно. По ощущениям, Кан Хару разломало, как судно, на двое и раскололо на тысячи мелких щепок. Разве так бывает? Разве так можно? Нет, так определено нельзя. И Хару это знает. И плакать готова от досады и обиды на саму себя. А Тэхён молча включает душ, чтобы смыть с них следы преступления. Почти греха.

***

Efisio Cross — Thy Sleep Shall Be Sweet

В оконном сумрачном свете Хару разглядывает черный потолок. Увидеть хоть что-то на нем едва можно. И вообще, надо бы закрыть глаза и поспать эти пару часов, а сна ни в одном глазу. Ким Тэхён слишком взолновал вселенную под названием Кан Хару. До вселенной далеко, но маленький мирок точно. В нем всегда трепетала зеленая трава, высокие сосны, пели птицы и дули чхондонские ветра, пахло выпечкой и маминой стрепней, играла гитара соседского паренька. Этот мирок Хару старалась пронести и сохранить в себе сквозь годы лишений и страданий. И вроде, получалось неплохо. Пока Ким Тэхён не дотронулся до него и не перевернул вверх-ногами. Хотя, всегда был одним из его обывателей. Только раньше Хару не вкладывала в его руки так много власти. И вдруг дала слабину. А теперь сна ни в одном глазу. Внизу живота все будто скручено. Ноги дрожат и побаливают. А отпечатки рук, которые больше её не трогают, будто пылают ожогами. Стоит Хару сомкнуть глаза, как она слышит его дыхание. Стоит чуть-чуть провалиться в сон, как снова его видит. И жалеет. Тысячу раз уже успела пожалеть. Когда всё закончилось, когда вода омыла их двоих с ног до головы, Тэхён протянул ей сухое полотенце, вытерся сам, оделся, на неё натянул футболку. Если бы он этого не сделал, Хару так бы и стояла как истукан, прижимая полотенце к себе. Взгляд у неё, наверное, был пустой, как у рыбы, выброшенной на берег. И она упорно не хотела смотреть на виновника своей душевной пустоты. — Жалеешь? — Спросил он как из-за толстого стекла. Это очевидно. — Я нет. — Тут же поспешил ответить за себя он. Убрал мокрые пряди с лица, пока Хару чуть сжалась от этого касания. — Найди свободный кубрик на этаже. Поспи. Я провожу тебя. — Не надо. — Мне надо знать, где будет мой солдат, на случай опасности. Тэхён с легкостью сминает все «не надо». Он по-прежнему холодный, будто ничего и не было. Будто его дыхание не сбивалось. Будто он не жмурился и рычал от наваждения, охватившего их двоих. Сердце успокоилось, дыхание выровнялась, грудную клетку снова сковали льды. Между ними вновь росла терновая стена непонимания, которую они никогда не преодолеют. Хару хотелось задать сотню вопросов о том, что теперь будет. Как они будут? Делать вид, будто ничего и не было? Игнорировать факт своей собственной слабости и порыва? Но слова не нашлись. Хару всё ещё в шоке. А потом он молча довел её до темного кубрика. И молча ушел. Так и разошлись: он холодный, как глыба, Хару разломленная, как судно после кораблекрушения. Возможно, ей не спится от щемящего грудь чувства предательства. Только вот предавать-то некого. Откуда оно взялось? Всё, что у Хару было — принципы, которыми они сегодня грязно поступилась. И как теперь тут заснуть? До самого рассвета она дремала: то ныряла в сон, то просыпалась, но толком не спала. А когда небо стало лиловым, но солнце ещё не взошло, когда настенные часы показали без четверти пять, случилось непредвиденное. Громкий, сотрясающий воздух, рокот. От него задрожали окна в оконных рамах, от него Хару подбросило на кровати, как плющевую игрушку. Не думая, она вскакивает на ноги и движется к углу окна, посмотреть, что происходит во внутреннем дворе, оценить обстановку. Судя по дыму, и скоплению фигур у главной двери, центральные ворота вскрыли взрывчаткой. Во двор высыпалось около десятка людей, но сосчитать точно Хару не успела, ведь те начали палить по окнам, быстро приближаясь к двери здания. Хару пришлось упасть на пол. На нижних окнах решетки, через них внутрь они не попадут: из вариантов взбираться на второй этаж и выбивать стекла или взломать двери. А с ними им придется повозиться. Значит, во дворе они беззащитны и как на ладони. Пальба прекратилась, как раз в тот момент, когда Хару начала натягивать на себя одежду: успела лишь брюки, берцы и бронежилет. Кейс с винтовкой стоял под кроватью, Хару требуется около полуминуты, чтобы привести её в состояние готовности. А далее она как можно бесшумнее открывает окно, и занимает место за углом, едва выставляя наружу ствол винтовки. Стрелять навесу не очень удобно, учитывая расстояние, опору она находит на подоконнике. Надеясь, что в рассветных сумерках человека не будет видно в темном помещении. Находит фигурку в прицеле, выдыхает, и лишь наполовину успокоившись, жмет на спусковой крючок. Когда один из врагов падает на землю, это не остается незамеченным для остальных. Они открывают огонь по окнам, и Хару приходится присесть ниже. А потом, по всей видимости открывается дверь. А через центральные ворота вдруг сыпет ещё больше темных фигур. И ей лишь остается надеяться, что остальные из отряда её прикроют. А если нет, то она будет отстреливаться до последнего, пытаясь сдержать новых гостей. Фигуры падают один за другим, по окнам продолжают стрелять, но Хару уже не обращает внимания. Если она не будет стрелять, они все попадут внутрь. И чем дольше она остается с винтовкой в руках, тем больше врагов уберет. А если вдруг ей суждено умереть сегодня, то так уж и быть. Зато она даст шанс на спасение остальным. Звуки сражения уже исходят из нутра базы: слышен топот ног, выстрелы, выкрики. Они штурмуют здание, продвигаясь по коридорам первого этажа. Ребята, должно быть, уже там. И что пугает до вздымающихся дыбом волос, так это то, что врагов в разы больше… А обещанного подкрепления от центра на рассвете так и нет. Они должны были приехать, чтобы оккупировать свою же базу. Но их нет. Их нет. Есть лишь семь человек, которым против этой толпы не выстоять, даже если Хару положит сегодня половину. А она очень старается положить хотя бы половину. Из открытой входной двери тоже кто-то стреляет, ведь враги падают вдвойне быстрее. Но этого всё равно мало. Вскоре стрельба оттуда прекращается. Как глупо всё же будет умереть так… За воротами гудят машины, и внутри оживает маленькая надежда на то, что это свои. Что сейчас они подавят диверсию. Но грузовики без флагов Кореи, чёрные, матовые, бронированные. Стрелять по ним бесполезно. А из них вываливается ещё минимум отряд. Все в черном без флагов. И в шлемах с масками. Ситуация выглядит абсолютно совершенно безнадежной. И мысленно, Хару уже прощается с сестрой, хотя пальцы все ещё продолжают жать на спуск, а в плечо всё идет и идет отдача. Когда дверь открывают пинком ноги, с гулким шумом, она уже знает, что пришла её смерть. Но смерть не спешит выпускать пулю в затылок и позволяет на себя взглянуть. Высокий мужчина, в таком же черном без знаков отличия и флага. Хотя, это лишь на первый взгляд. На рукавах и груди черный матовый круг — солнце, которое на японских флагах было красным. Должно быть, это какая-то японская спецслужба, раз они маскируют себя. Хару смогла воспользоваться этим промедлением, не разжав винтовку. И теперь полулежит, облокотившись на стену под подоконником, с винтовкой, наведенной на врага. Так и застыли, глядя друг на друга. Но что парализовало, так это не страх перед врагом, нет. А глаза. Глаза неожиданно знакомые. Которые она навсегда запомнила и где угодно узнает, даже если лицо наполовину скрыто тканевой маской, а волосы скрывает защитный шлем. В огромных, некогда оленьих, глазах адский холод и мрак, за которые невозможно пробиться. Никакого узнавания. Холод и мрак. Тьма. Он тоже с автоматом и мог сработать на опережение, выстрелить первым. А он, почему-то, тоже замер. Хару кажется, что она уже умерла и ей это только привиделось. Время растянулось, хотя не прошло даже и полуминуты. За его фигурой вдруг возникла другая, сразившая пинком под колено и ударом по шее, из-за которого диверсант накренился к земле, из-за маски вырвался гулкий хрип. Хару на помощь явился капитан с перепуганным глазами и напряженным лицом. Оглядеть Хару ему не дали: тут же повалили на пол. И на глазах завязалась драка, в которой Тэхён едва ли выбил автомат из рук врага. И на мгновение взяв верх (буквально), всё же выкрикнул Хару «беги». А её ноги не несут. Тело пригвоздило к полу. По какой причине непонятно. То ли шок, то ли то, что без Тэхёна она уйти не может. Ведь это значило бы — поступить так же, как когда им было по двенадцать-тринадцать лет. Как тогда. На складе. Или дело в почти через глазах? Её будто набили камнями и ставили лежать. Приказ проигнорирован, она медленно наводит винтовку на второго, в черном, даже несмотря на то, что они постоянно двигаются, и высок шанс промазать. Особенно от стресса. Он точно попадает под прицел, но и выстрелить Хару вдруг тоже не может. Мозг не отдает такого приказа. Мозг заклинило. И пальцы тоже. А враг тем временем, схватил капитана в захват за шею, и у Тэхёна начинало синеть лицо. А выстрела всё нет. И Тэхён глазами приказывает выстрелить. Так и говорит: «Чего ты ждешь?!». А Хару не может, ведь у врага глаза, как у оленя, как у него… у Чонгука. А что если? Нет, глупая, глупая, невозможная идея! От Чонгука не осталось ничего, кроме половины оплавленного жетона, которую Хару носит под футболкой. Всё остальное от стресса придумывает себе мозг. Ситуацию спасает из ниоткуда появившийся свой. Чимин буквально вонзает нож под лопатку тому, кто к в черном, и тот немедленно разжимает тиски рук, капитан втягивает воздух, валясь на землю и откашливается. Времени на это нет. На ноги Хару поднимает Чимин. Он же и тянет её прочь. Пока кровь врага застилает пол. Тэхён поспевает сразу за ними. — Где подмога?! — Орет Чимин, ведь позади, в коридорах взрываются светошумовые гранаты. — Ушик подал сигнал, как только мы пришли, почему их нет?! — Я не знаю! — В ответ орет Тэхён. — Зато у них есть? Это и есть Тайфун-альфа?! Судя по всему, тут ещё и Тайфун-бета, и Тайфун-гамма! Хару между ними, и все трое не перестают бежать. Куда — неизвестно, ведь кажется, что враг везде. — Надо бежать! Наши в машинном отделении, ждут! И капитан не возражает против побега. Удача сегодня не на их стороне. И сила тоже. К счастью, путь оказывается свободен. Враг засекает их в самом конце, когда они уже заведенный грузовик, с белыми, как мел, лицами одноотряадцев внутри. Они призывно машут, поторапливая своих. А Хару бежит сквозь боль в лодыжке. Забывая про то, что вообще что-то болит. — Ушик, открывай ворота! — Чхве Хун орет внутри машины, а Ушик судорожно тыкает в планшет. — Не могу. Доступ заблокирован, они уже в ЦУ. — А потом он бросает планшет и открывает дверь. Никто не успевает ничего сказать, — Можно открыть только изнутри, вручную, газуй, когда ворота откроются. — Ну уж нет, ты запрыгнешь в машину. Своих не бросаем! И пока Ушик бежит до электронного замка у выездных ворот, все, кто в грузовике, начинают палить по входу, у которого уже мельтешат люди. Весь отряд прикрывает одного смельчака. Поистине льва. И в гаражное отделение под скрежет ворот уже брезжит рассвет. На горизонте мелькает надежда на спасение и успешное бегство. Грузовик тормозит у замка, и Ушика буквально затаскивают внутрь, только что-то не так. Он скрючен, а лицо искажено в гримасе боли. Ушик сжимается в клубок на полу подпрыгивающего грузовика, который сминает колючую проволоку. А у всех на лицах одно и то же — паника. А с водительского сидения Чхве Хун горланит, — — Ну, Ушик, ну молодец! Красавчик! — И звучит так радостно, ведь Чхве Хун не видит то, что видят другие — по зеленому камуфляжу на спине ширится бордовое пятно. — Ушик? Хун поглядывает назад, уже подозревая, что случилось. И становится тихо. — Сделай что-нибудь, врач. — Тэхён приказывает, тихо, но жестко. Чимин уже разрезает ножом спецовку на лежачем Ушике и хмурит прямые брови. — И что я по-твоему сделаю, капитан?! Буду вынимать пулю прямо на ходу? Шанс убить его так выше, чем спасти. Плюс, за нами погоня. В заднем пуленепробиваемом стекле и правда виднеется черный грузовик, из которого идет стрельба. По окнам стреляют, и будет удача, если не попадут по толстым шинам. — Сколько их?! — Ушик стонет, кусая губы. — Двое. Два грузовика. — Бо Гён оценивает обстановку. — Дайте мой планшет. И все судорожно ищут излюбленную игрушку тех.специалиста. Планшет вскоре в его руках, тонкие пальцы тычут по экрану. И один грузовик с громким хлопком подбрасывает в воздух. — Тут все в минах. Хун вчера обнаружил, и вместе мы подключились к их устройствам. — Ушик стенает. Но планшет не выпускает. Он подрывает ещё несколько, но второй грузовик их объезжает. В конечном итоге, тоже налетает на одну. И их грузовик может продолжить путь свободно. Без страха того, что их нагонят. — Ушик, ты как? Держишься? Нам надо в больницу. — Чимин плотно прижимает кусок марли из аптечки, взятой с собой. Почти тут же меняя её на свежую, ведь та быстро вымокла. — В ближайшую. Нужен хирург. — Ты и есть хирург! — Капитан теряет самообладание. А Хару уже привычно слышит, как он орет. — Зачем ты тогда тут, мать твою?! — Хирург в халате и перчатках, с необходимым оборудованием и скринингом, пуля вошла глубоко, придурок. Или предлагаешь выковыривать её пальцами?! Одно неверное движение скальпелем, и я вгоню её ещё глубже! — Чимин как всегда огрызается. Но по делу. Сейчас единственный спаситель Ушика — время. И чем меньше потребуется, чтобы доехать до больницы, тем выше шансы на спасение. — Мы не можем обратиться к обычную больницу. Нам нужно на базу в центр. — С безнадегой говорит Тэхён. — Это ещё почему?! — Задание под грифом секретно, появимся там в форме и крови, и пойдем все вместе под трибунал. — Выбирай: или жизнь твоего солдата, или трибунал. — Хун. В ближайшую больницу. — И Тэхён выбирает первое. — Вот вы тут ссоритесь… — Ушик даже на время прекратил стенания, кажется, что уже привык к боли, — Я тут подумал, что не зря ведь Чонгук дал это погоняло… ещё по время учений. Лев. Всю жизнь был трусом. Зато, возможно, умру как смелый лев. — Хорош трепаться, лев! — Хун, кажется, говорит сквозь подступающие слезы. — Лучше постарайся не сдохнуть. — Да, Ушик, — Чимин стискивает его плечо, и почти шёпотом подтверждает, когда веки парня слипаются, — Как лев.

***

Дальше всё как в тумане. Веки Ушика сомкнулись плотно, а лицо стало безмятежным, будто он уже умер, хотя Чимин говорил, что он ещё в сознании. Дальше больница в Мокпхо, встревоженные врачи, Хару осталась в машине, с Ушиком умчались Чимин, Хун, Тэхён. Бо Гён и Юнги тоже остались — лишняя суета там не нужна. Гражданские и так были напуганы появлением военного грузовика. Вернулись они уже без Ушика и с непроницаемыми лицами. И руками в крови. Чимин сказал, что теперь вся надежда на врачей. На базе они оказались уже ближе к вечеру. Те, кто натыкались на прибывших взглядами, шушукались, но Хару предпочитала не смотреть на них в ответ, игнорировать и просто скрыться поскорее в своей комнате. Одежду снимала медленно, будто та приклеилась к телу. Руки были частично в крови, ведь она помогала Чимину и остальным фиксировать Ушика, чтобы он случайно не дернулся, и чтобы пуля не сместилась. Внутри было ужасающе пусто. Пережитое — было почти так же страшно, как и те первые задания. Никто не ожидал, что обычная проверка базы может обернуться полномасштабной диверсией и бегством с численным перевесом врага. Все семеро чудом унесли ноги. Ушик наполовину. Но что не отпускало, не покидало мысли ни на секунду, так это знакомые глаза, которые привиделись. Или не показалось? Всё в этом человеке кричало о стопроцентном сходстве с самым родным. Тем, кто давно погиб. Не помня себя Хару добрела до душа, смывая страх, усталость и кровь. А потом сразу в кабинет к Чимину. Надо было поговорить. Он уже там. И на весь кабинет уже несет коньяком. Лицо мрачнее обычного. Он всё ещё в окровавленной футболке и камуфляжных штанах. — Налить? — Спрашивает, окидывая недобрым взглядом гостью. Почему вдруг недобрым? Это ощущается. И задевает. — Да. — Для многих солдат спиртное — способ хоть как-то справиться с тем адом, что остается в голове после подобного. Или унять тремор в руках. Хотя бы на время. — Ты бы не налегал. Ты же всё-таки хирург. Хирургу нельзя много пить. Иначе руки будут трястись ещё больше без алкоголя. — А ты снайпер. Но я тебе наливаю. — Парирует он. — Как Ушик? — Хару садится на стул напротив. — Будет известно через пару часов. Но думаю, плохо. Мы приехали в больницу слишком поздно. На тот момент пульс едва прощупывался. — Почему ты никому не сказал? — Зачем? Чтоб убить последнюю надежду? К тому же, шансы у него есть. Просто очень мало. Я бы сказал, почти никаких. Но «почти» — не значит, никаких вообще. И тут Хару вдруг задумывается… а что если и у Чонгука было почти никаких шансов. Но это «почти» не значило, что шансов не было вообще. А что если… — Капитан? — Она отвлекается, чтобы не разгонять эту идею и оживлять своей фантазией призраков. — Ушел отчитываться. Или получать на шапке. Мы нарушили устав задания ради почти мертвого товарища. Для начальства не существует такого слова как «почти». — Иронично хмыкает доктор. Между ними повисает пауза, а потом всё же скопившееся недовольство, которое Чимин утаил, прорывается наружу. — Каково это — трахаться с тем, кто тебя годами гнобил? И слышать это — вдруг очень очень больно. И стыдно. И обидно. — Ты видел? — От досады даже губы дрожат. — Слышал. Это было слышно даже из-за двери, Хару. В голосе Чимина слышится такое вселенское разочарование, что даже стыдно смотреть ему в глаза. — Я понимаю, что у всех есть потребности. Но почему он? Ты могла выбрать кого-угодно. — Кого? — Хару пытается защищаться, но совсем не так, как будто кроме Тэхёна не было вариантов. Это вовсе не оправдание. — Тот же Бо Гён — тоже капитан. Нормальный парень. Или кто-то из новобранцев. Или кто-то из гражданских. Неважно. Кто-угодно, но не он. Хару. Не он. Чимину не должно быть никакого дела. Не ему ведь решать… но пристыдить у него получается. Он говорит так, будто Хару и правда предала кого-то… Предала его друга. Предала своего любимого. — Мы с Чонгуком то и дело старались защитить тебя от него, а тебя прям так и тянет к этому говну. — Он позволяет себе резкие высказывания, которые вонзаются в существо так же легко, как и тот нож, который он вонзил в… — Медом там тебе намазано что ли? Он ничего хорошего тебе не принесет. Только боль. Ты этого не понимаешь что ли?! — Всё я понимаю. — Желание защититься выигрывает у чувства вины. — Ты и сам хорош. Что у тебя с Мином? Думаешь, он тебе что-то хорошее принесет? Ему не было дело до тебя ни когда мы были детьми, ни, вероятно, сейчас. Опять поиграет с тобой и бросит. — А ты камни в мой огород не бросай. Мы сейчас не об этом разговариваем. — Я не хочу об этом разговаривать. — Отрезает Хару. Ей и без Чимина тошно. После всего, что было после, она уже и забыла, что у них с Тэхёном что-то было. Клин клином. — Я был прав. — Чимин щурит глаза так, будто насквозь её видит. — Тогда на Рождество, и вообще. Когда сказал, что тебя всё устраивает: его внимание и одержимость. Тебе это по кайфу. А с Чонгуком ты была, только потому что так правильно. — Абсурд. — Согласен. Но это твой абсурд. — Я любила Чонгука. — Уже в прошедшем. Это обжигает язык. — И всё ещё люблю. Ты перебрал и не понимаешь, что говоришь. — Любила бы, не бегала бы от Кима. И нас бы не просила. — Если бы не бегала, было бы хуже. Он бы навредил сильнее. И ему, и тебе. Ты его не знаешь так, как знаю я. — Ты его уже и выгораживаешь? — Чимин даже саркастически смеется. Это режет наживую. — Я знаю его достаточно давно, чтобы быть уверенной в том, что тогда он был просто неадекватным. — А сейчас, хочешь сказать, образец благоразумия? Был неадекватным, и тут вдруг образумился? Люди не меняются, Хару. Я думал, ты это понимаешь? — Мин Юнги тоже не изменился. — Разговор не обо мне. И без Чимина тошно, так он ещё мораль читает. Она и сама прекрасно справится с тем, чтобы себя погнобить. — Давай прекратим этот разговор, пожалуйста. Я хочу это забыть. — Не наделала бы глупостей, нечего было бы забывать. Чимин прав. Это была глупость. Ошибка. Минутная слабость. — Как ты могла? После всего, что он сделал? После всего, что сделал Чонгук, чтобы тебя защитить?! — Чимин и сам не искренне не понимает. Всплескивает рукам, глядя во мрак за окном. Уже поздний вечер. — У меня нет оправданий, Чимин. Это было ошибкой. — Она не пытается оправдаться перед Чимином. А вот перед собой да. Друг детства. Долгая история. Его мнимая забота. Их всегда тянуло друг к другу как магниты с противоположными «плюс» и «минус». Неправильно? Да. Толку теперь сетовать, если все сделано. Время назад не отмотаешь. А жаль. — Из-за твоих ошибок Чонгук торчал. — Чимин не намерен останавливаться. — Его били, могли и убить. А потом все продолжилось и в армии. Твои голые фотки разлетелись по всей казарме, и у него за спиной целый год или ржали, или шушукались. Твои ошибки обходились ему дорого. А теперь, когда его нет, ничто тебя не сдерживает, да? Чимин перешел черту. И сам это понял. Видно, по сожалению, мелькнувшему в глазах. — Извини. — Ты расстроен, я понимаю. Чимин сейчас на эмоциях. Нет смысла на него злиться. А когда он на эмоциях, совсем не фильтрует поток слов. Лучше сказать сейчас, чем потом. — Мне кажется, Чонгук жив. Вслух это звучит даже безумнее, чем в голове. Чимин как-то резко трезвеет. Прямо на глазах. И минуту молчит. — И кажется, я его сегодня видела. — Не может быть. Он умер, Хару. — Чимин это давно принял, в отличии от подруги. От обиды в голосе ничего не осталось. Это она цеплялась за призраков прошлого так сильно, что это стало чем-то обычным. Но разве могло тело и разум так среагировать, если это был не он? Ступор был настоящим. — Я уверена, что это был он. Он пришел в мой кубрик. — Лицо было в маске? — Да. — Это мог быть кто-то очень похожий глазами. А ты со стресса могла принять его за Чонгука. Такое часто бывает. Я как-то даже видел маму и папу, когда сидел в окопе на Чеджу. — Я уверена, что это был он. Рост, то, как двигался, его голос. Он не говорил, но даже хмыканье и вдохи, когда они с Тэхеном дрались. Я его везде узнаю, Чимин. — Это был не он, Хару. Я видел, как Чонгук подорвался у меня на глазах. У него не было шансов. — Я не сумасшедшая, Чимин… не могла же я это придумать? — Осознанно — нет, а неосознанно — запросто. Я хоть и не психолог, но возможно, на галлюцинации подтолкнуло чувство вины перед ним… Звучит убедительно. Но Хару не верит. А Чимин не верит ей. — Я пойду спать. Не засиживайся. И не пей много. — Хару сама убирает бутылку коньяка в шкафчик, где Чимин хранит спиртное. Последнюю стопку он поднимает в ее честь, до того, как захлопнется дверь. После она бредет по длинному коридору. Всё какой-то бред. Голова кружится. От усталости или голода. Хару не помнит, когда ела в последний раз, да и кусок в горло сейчас не полезет. Сейчас меньше всего хочется есть. Но организм держится едва ли. Просто прийти в комнату и рухнуть на кровать. И ни с кем не разговаривать. И никого не видеть. К счастью, по пути попадается только Чхве Хун, но он слишком понурый, а Хару слишком обессилена, чтобы как-то его подбодрить или перекинуться парой слов. Так и проходят мимо друг друга. Шаг, кое-где кривая плитка, давящие стены, бесконечный коридор, шаг, вдох, выдох, дверь. Мысли о том диверсанте. О ноже в его спине. Чимин вонзил нож наверняка так, что он задел то, что нельзя задевать. Мог он поразить сердце? Чимин хорош в бою с холодным оружием. Ко всему отлично знает анатомию. Тому диверсанту наверняка не выжить после той встречи. Интересно, он выжил? Его глаза никак не выкинуть из головы. Даже если это не Чонгук, которого она, вероятно, выдумала, глаза поразительно похожи. Такое может быть. Такое бывает. Однажды давным-давно, ещё в детстве Тэхён поделился с ней удивительным фактом: у каждого человека есть около шести двойников по всему свету, которые фантастически похожи друг на друга. Может, это как раз этот случай. Да, это логично. А потом вся выстроенная логика сыпется и летит к чертям, стоит Хару открыть дверь в свою комнату. На застеленной кровати белым пятном зияет бумажный журавлик. Как десятки тех, что некогда висели под потолком её комнаты в Чхондоне.