последняя весна нашей юности

львиное сердце

Ry X — YaYaYa

Октябрь все окрасил в серый. Блеклый свет скользит по коже. И, кажется, даже по посеревшему листу бумаги — журавлику. Он забирается и вовнутрь, прямо как через окно — только через раны, невидимые глазу, но так хорошо ощутимые и перенесённые Хару за несколько минувших, утомительных лет. Свет нашел ее. И пробился сквозь трещины. Так вот что такое проблеск надежды? Сердце пропускает удары, а в комнате так тихо, что кажется, будто Хару даже оглохла. Она держит в руках журавлика, как бы спрашивая у горемыки: «ну и что с тобой делать?». А он бездушно молчит. Хару не сомкнула глаз этой ночью. И не потому что переживала за раненого сослуживца, и не потому что Чимин опять наговорил сгоряча, и не из-за того, что произошло у них с Тэхёном в душевой оккупированной базы. Нет. Это все не так уж важно… Как этот крохотный, хрупкий журавлик. Наконец, собрав всю смелость в кулак, Хару дрожащими пальцами разрывает тишину и разворачивает лист. Журавль исчезает. А на листе виднеются буквы. Сеул, китайский квартал, чайная «Гун Фу Ча», Итэвон. Приходи одна, когда сможешь. Одна. Все, кто будут с тобой, умрут. Ч. Хару приходится перечитать это несколько раз, чтобы поверить в то, что она не рехнулась. Что это не выдумка. Что это не проделки измученного сознания. Пару дней назад она прощалась со своим Чонгуком, оставляя его на чхондонской опушке во сне. А вчера он сам отправил ей послание. И не с того света. А с этого. Иначе быть не может. Хару точно знает, что это он. Почерк точно такой же как и в бережно хранимых письмах. Не спутать. Ведь Хару перечитывала их тысячи раз, зная как выглядит каждая буква. Сердце, замедлившееся до анабиоза, вдруг взорвалось. Как от разрывной гранаты. БАМ. И мир распался на куски. А затем собрался вновь. Комната пошла кругом. Мир, ранее блеклый, становится до боли ярким, шумным и болезненным. Это все нереально. Так не бывает. Чудес не бывает. Разве могло оно произойти… с ней? Где-то спрятанная в глубинах души заснеженная опушка вдруг оттаивает. Ведь свет достигает даже чащи густого леса. Снег отступает назад, и сквозь его перину проклевывается зелень. И с опушки… изнутри сознания на Хару глядит Чонгук. Юный и беззаботный. Здоровый. Живой. Чудес не бывает. Так как оно могло случится с ним?

***

Astyria — Walkng on water

Ещё одна бессонная ночь среди сотни подобных. Тэхён писал гребанные отчеты, хотя их бы кинуть в топку. Кому нужны эти бумажки, после того, как его отряд попросту бросили в логове врага? После того, как его подчиненного подстрелили? После позорного бегства? Командующего Тэхён вчера не увидел. Не дали. Сослались на то, что занят. Вместо командующего с ним говорила трибунальная комиссия. И никто из ублюдков не спросил, как они спаслись. Сколько было врагов. Как это произошло. Ни одного. Гребанного. Вопроса. По делу. Зато интересовались… нет, выдвигали почти что угрозы за то, что капитан посмел появиться среди гражданских. В городской больнице с раненным солдатом. Поставил секретное задание под риск разоблачения. Поставил и свою карьеру на кон. Из-за такой, как они выразились, оплошности. Человеческая жизнь — теперь «оплошность». Выживет Ушик или нет, их не волновало. — Доброе. — На столе появляется чашка с черным растворимым кофе. Без молока. Мин, судя по красным глазам, тоже не спал. Он грубиян, каких поискать, но что его характеризовало — так это молчаливая забота. — Командующий на месте. Встреться с ним. Без единого слова Тэхен поднимается, игнорируя свой кофе, оставляя все отчеты, и покидает архив. Широким и уверенным шагом. Пока внутри клокочет… ярость. Настолько ледяная, что в жилах бурлят льдины. Кровь стынет. И даже кости выравнивают скелет в идеальную осанку. Ким Тэхён обычно немногословен. Но сейчас у него есть много, что сказать. И ещё больше спросить. Командующий уже привычно ждет. Курит сигару. Кубинскую, мать её, сигару! На столе граненый стакан с янтарной жидкостью. Будто у него праздник. — Что-то я не вижу рапорта в твоих руках. Тебе следовало взять его с собой. — Старик и бровью не ведет. Выпускает тяжелый дым изо рта. — К черту рапорт. Не ведет бровью и в этот раз. Лишь осмысливает. Кивает самому себе и хмыкает. — Вижу, это не всё, что ты хотел мне сказать. Не держи в себе. Давай. Тэхён знает, что это ловушка. Что если сейчас он даст слабину, то возможно, ухудшит свое положение. Может, его вообще лишат звания капитана. Может, ещё хуже — отправят под трибунал. — Чего же ты молчишь, сопляк? — Лицо командующего багровеет. И Тэхён отчетливо видит его настоящего — без масок. Без масок это всего лишь мерзкий старик, погрязший в своих пороках и отсиживающийся в кресле начальника. — Может, и меня к черту пошлешь? — Хотелось бы. — Всё-таки не удержался. Льды впиваются в кожу изнутри. И особенно в язык. Бурлят снежной кашой в горле и просятся наружу. — Почему никто не пришел на помощь? Мы подали сигнал, как только прибыли на базу. Но не через час, ни через два, ни к рассвету никто так и не приехал. Ни ради простой проверки, ни когда мы передавали зов о помощи. Мы не должны были дожить и до рассвета, но каким-то чудом выжили. Шесть человек. Шесть человек — это ничто перед великой южно-корейской армией? Малая жертва, но во имя чего? — Вы вообще не должны были транслировать сигнал о помощи, олух! Задание было под грифом «за-се-кре-че-но» — По слогам выдавливает старки брызжа слюной, — Но вы плевали на этот гриф. На важность миссии. На устав. — Устав превыше жизни? — Устав всегда будет превыше жизни. И ты мне нравился, потому что я думал, что ты это прекрасно понимаешь. Что же с тобой вдруг случилось, что ты начал печься о жизни? — Со мной был отряд. Одно дело — подставлять свою шею, другое дело — когда умирают твои люди. — Твои люди… Это война, пацан. Тут каждый день кто-то умирает! — Командующий даже с оглушительным шумом ударяет стаканом о стол, коньяк плещет в разные стороны. — Главное, чтобы не напрасно. Остальное неважно. Мальчишка этот… — Ушик. — Тэхён не выдерживает и поправляет. — Ушик, если не выживет в реанимации, умрет напрасно. Вы впустую потратили время, поставив план вышестоящих под риск разоблачения. Мы сейчас сосредоточены на японцах, которые представляют наибольшую угрозу. Малейший неверный шаг, и мы вернемся в колониальные времена! А они уже просочились, как паразиты, к нам и уже строят козни! Речь об исчезновении целой нации. И шесть человек перед лицом этого — ничто. Пыль. И ты пыль. И люди твои — пылинки в этой большой игре. Смирись. Слова укладываются снежинками в голове. Капают на мозг, сыпят, застывают. И льды успокаивают свой дикий круговорот внутри. Командующий в чем-то, но прав. Раньше Тэхён и глазом не моргнув, пожертвовал бы кем-угодно и даже самим собой, ради достижения цели и успешного выполнения задания. Всё вот это благородство и альтруизм были присущи тому же Чону, но не ему. — Как он? — Ушик твой? Врачи говорят, что, вероятно, не доживет до обеда. Вся больница на ушах. Нужно было дотянуть до военного госпиталя, а не появляться перед гражданскими! Люди подумали, что рядом идут военные действия. — Рядом шли военные действия. — Чеканит Тэхён. — Но никто об это не должен был знать, мать твою! Ты совсем все мозги себе отшиб?! Приди в себя, сопялк! Тэхён проглатывает этот вопль. Он никак не задевает. А вот у старика, вероятно, подскакивает давление, судя по раскрасневшемуся лицу. Но он быстро добивает стакан, шмыгает носом, и кажется, собирает рассеявшиеся мысли воедино. — Так, ладно. Я уважу генерала и остальных. Под трибунал ты не пойдешь. У меня на тебя другие планы. — На секунду Тэхён перехватывает многозначительный взгляд начальника, и уже сейчас всё понимает — командующий частью его приметил и выбрал, и возможно, готовил место выше по должности, — Нужно, чтобы ты наоборот зарекомендовал себя с лучшей стороны, выказал свое сожаление за провал миссии и пообещал им исправиться. Мне нужно, чтобы ты был на благотворительном балу, посвященном воюющим на фронте, где соберутся все шишки Сеула и сделал это прямо там. Понял меня? Тэхён пока плохо понимал, но старался соображать быстро. — Для чего? — Чтобы не потерять лицо. Ни свое, ни моё. Раздобудь костюм где-нибудь. Забавно: у Тэхёна вот-вот умрет подчиненный, ему бы в пору похоронный, а старик приказывает раздобыть парадный. Этот мир — сплошной парадокс. Кто-то порвал его полотно, и сшил куски неверно. И все теперь просто вынуждены жить в этом тошнотворном и неправильном покрывале, под названием «жизнь». — И прихвати-ка с собой ту девчонку снайпершу. Подружку детства. — Старик даже уточняет, — Кан. Сощуренный водянистый взгляд командующего ощущается как удар ниже пояса, как пуля, которую Тэхён случайно словил ртом, ведь слова даются тяжело. — А она там зачем? — Для простого капитана ты задаешь слишком много вопросов, парень. Ну ты ведь смышленный. В трудные времена всех восхищают эти любовные трагичные истории: ты солдат, она снайпер в твоем отряде. Любовь во время войны, это ли не трагедия? Все эти напыщенные богатеи, гости, генералы проникнутся вашей мыльной оперой и смягчатся. Никакого трибунала, никаких наказаний. Ни тебе…ни мне. Ты в этой лодке не один, парень. Не забывай. Не смей тянуть меня за собой на дно. Вот и раскрыты карты. Командующий частью и секретной операцией тоже несет ответ перед вышестоящими. И обелить он хочет не Тэхёна, а в первую очередь себя. — Моя жена присмотрит что-нибудь для неё в своем гардеробе. Твоя задача её туда привести и разыграть маленький спектакль, понял? Разыгрывать спектакли Тэхён умеет, как никто другой. Вся его жизнь — театр иронии для одного актера. Времени отточить навык было предостаточно. — Бал в пятницу. Иди. — Сообщите мне о состоянии Ушика, если будут новости. Вместо внятного ответа следует угрюмое «угу», которое командующий запивает коньяком. Конец разговора, Тэхёну тут делать больше нечего.

***

IMAscore, end of silence — Tear Down the Bridges

С событий в Мокпхо минуло два дня. За эти два дня толком не произошло ничего значимого: новостей о раненном сослуживце не было, Чимин так и не заговорил, уперто теперь завтракая с Мином. Все ходили такими же понурыми. Встречу с капитаном Кимом Хару успешно избегала. Да и он, казалось, занят совсем другим. Они почти не виделись. И за эти два дня Хару так и не придумала способ вырваться из части. Думала надавить на жалость и запросить увольнительную для встречи с сестренкой, но увольнительная ей пока не положена: слишком мало времени прошло с поступления на службу, ещё не заслужила. Ещё был вариант разыграть какую-нибудь болезнь и отправиться в городскую больницу. Но тогда Чимин, как главврач, стал бы соучастником. И эту идею бы не одобрил. Хару думала о том, стоит ли вообще посвящать Чимина в тайну бумажного журавлика. Вообще, это была первая мысль, как только она прочитала послание, предполагаемо, от живого Чонгука. Но зная своего друга, Хару была уверена, что он найдет тысячу причин, по которым это злая шутка. Ловушка. И отговорит её от встречи. Или ещё хуже, сдаст. Тогда встреча не состоится вообще никогда. А Хару хотелось верить. Мозг понимал, что даже если это всё — ловушка, сердце теплило надежду. И Хару слепо хотелось следовать за вторым. У Чимина же отлично работает только первое. Поэтому в тайну его так и не посвятили. Вариантов больше не было. Хотя нет, был. Но Хару он не очень нравился. Ведь тогда пришлось бы подыграть Тэхёну в его иллюзии насчет их. Не было никаких «их», и Хару жутко не хотелось притворяться, будто они спокойно могут ходить на свидания, как обычная парочка. Пока что это был единственный способ выбраться в город — попросить о свидании, но и он весьма ненадежен. Тэхён видел то же, что видела Хару. Видел его взгляд. Он дрался с тем человеком в той комнатке. Он с легкостью мог его узнать. И Хару страшилась этого. Одно непонятно: почему ещё сам Тэхён об этом не спросил? Может, Хару это всего лишь придумала? И никого Тэхён на самом деле не узнал? Тем не менее, жизнь научила быть осторожной. Неосторожность, как правило, стоит ужасно дорого. Единственным, что разбавляло хмурые дни был Бо Гён. По непонятной причине он старался подбодрить Хару или просто пошутить, всякий раз когда они пересекались. Хару не видела в этом дурного подтекста. Всё-таки, он был её капитаном во время обучения, всё-таки, они были в одном отряде на миссии, и всё-таки, они вместе пережили нечто такое, что не забывается по щелчку пальцев. Они вместе завтракали. Подтянули и поникшего Чхве Хуна, которому было хуже всего. Но эта компания будто бы спасала и была своего рода крохотным лучиком света среди хмурого неба. Их третий общий завтрак должен был пройти так же тихо и спокойно, как и предыдущие два. Если бы не нарушивший покой капитан. Уже издалека по лицу Тэхёна было понятно, что что-то не так. Или Хару поняла это раньше остальных, потому что слишком хорошо его знала. Хару знала, что новости будут опустошающими. — Ушика больше нет. — Тэхён даже не стал садиться. Руки по швам. Ладони в кулаках. Сердце у Чхве Хуна упало. Бо Гён окаменел. А у Хару в горле образовался комок, из-за которого завтрак запросился наружу. — Он храбро боролся, но сегодня у него открылось внутреннее кровотечение от осколков пули. — Почему их не вытащили? — Бо Гён быстрее отходит от шока. Привыкший к потерям разум не теряет логику и возможность задавать вопросы. — Диверсанты используют пули с засечкой. Пуля с засечкой в момент удара разрывается внутри тела на куски. Иногда настолько мелкие, что не всегда хирурги могут их заметить и вытащить. И только простые пули идут навылет. Это Хару, как снайпер, знает хорошо. — Прах привезут после обеда. Церемония прощания в четыре в мемориальном зале. Тэхён разворачивается как обычно резко и с прямой осанкой уходит прочь. Больше за столом никто не взял в рот и ложки.

***

Klergy — the beginning of the end

Ursine Vulpine, Annaca — Without you — extended

Хару никогда раньше не была на церемониях прощания со сослуживцами. Даже после всех учебных заданий, где погибало огромное количество людей. Она предпочитала отсиживаться в Академии, ведь никто не мог обязать её уставом. Похороны отца и матери были настоящими похоронами: черный ханбок, белые заколки-бантики, специальные блюда, портрет с черной лентой в углу. Всё как положено. С военными всё было по-другому. Хару знала, что она должна явиться в выходном мундире, перчатках, берете. Некоторых солдат хоронили в братских могилах, но только тех, кто имел высокое звание или отличился особыми заслугами — только они заслуживали место в земле, которая была не для всех. Простых рядовых же всегда подвергали кремации и прах хранили в мемориальных залах при воинских частях. Хотя, лучше бы отдавали родным и близким. Их будто безвозвратно забирала война. Хару собирается, ничего не ощущая. Внутри все оледенело. Она уже теряла самых важных и близких людей. Потеряв сослуживца, она не чувствует практически ничего. У того же Чхве Хуна куда больше причин скорбеть. Но видеть себя в выходном, но в то же время черном и траурном наряде — весьма странно. Хару хотелось бы как можно реже его надевать, это точно. Последний взгляд в небольшое зеркало по пояс и можно выходить. По пути до мемориального зала к ней липнут косые взгляды. И голоса обращаются в шепот. Черный мундир у всех вызывает неприятный и смиренный трепет. Его надевают лишь в двух случаях: торжественное вручение наград или… траур. Мемориал находится не в самой части, а представляет собой отдельное строение. Изящная, светлая пристройка со стеклянными стенами, больше напоминающая теплицу. Тут уже ждет на банкетке Бо Гён. Встречает привычной теплой улыбкой, хотя место не располагает к улыбкам. Но Бо Гён такой: на первый взгляд суровый, на деле добряк. На миг они сжимают руки друг друга. Молча. В маленький знак поддержки. По вселенскому закону подлости в этот миг за спиной появляется капитан. Он никак не реагирует, хотя взгляд фиксирует на этом маленьком замке белых перчаток. Затем будто отмахивается. Ревность — не ровня скорби. В зал подтягиваются и Чимин с Юнги, которые теперь не разлей вода. Последним приходит Чхве Хун. С опухшим лицом и красными глазами. Плакал. Шестеро человек предстали перед стеллажом прозрачных ячеек. Некий улий праха. Одна открыта: из неё с портрета смотрит щуплый Ушик. Фотография первых лет службы. Честно сказать, с тех пор он не особо изменился. Остался таким же щупленьким, глаза были такими же не по годам умными и проницательными. На полу у ячейки Тэхён оставляет букет свежих цветов. — Уже должны принести урну. — Он смотрит на наручные часы, надетые поверх белоснежной перчатки. — Наверное, опаздывают. Я схожу. — Предлагает Мин. — Нет. Лучше я. — Чхве Хун хлюпает носом, прячет глаза, но держится со всем достоинством, что есть. Всё-таки, они с Ушиком были близкими друзьями. Чхве Хун уходит, чтобы вернуться с бетонной урной через десять минут. Он осторожно водружает её в ячейку, будто боясь разбить. — Нужно сказать речь. Вот ещё одна причина, по которой Хару не очень-то хотелось присутствовать на чьих-либо похоронах. На похоронах близких нужно было лишь принимать соболезнования и плакать. Когда ты гость — приходится эти соболезнования говорить. — Я начну. — Как капитан, Тэхён берет ответственность на себя. Он кажется собранным, мрачным, скованным. Почти каменным. Застывшим. Таким его Хару видит впервые. — Ушик был не только отменным бойцом, он ещё был и верным товарищем, соратником, другом. Для кого-то уже давно. Для кого-то совсем ненадолго. Но даже краткого мига хватит, чтобы оценить его приверженность сослуживцам и мужество, с которым он погиб за свой отряд. И за всех нас. Да будет память вечной. Четко. И метко. Тэхён попал в самую суть. Удивительным образом его слова пронзили и смогли задеть… бесчувствие, которое разливалось по грудной клетке Хару. — Юнги, Бо Гён? — Хоть я и терпеть его не мог… иногда, — Мин начинает с удивительных откровений. Такое, наверное, не положено говорить на похоронах, — Но парень был славный. И смелый. Я этого никогда не забуду. Да будет память вечной. — Ушик какое-то время был под моим командованием. И нередко вытаскивал меня, и не только меня, из казалось бы, безнадежных передряг. Он один мог найти выход. Решить самую сложную задачу. Или предсказать беду, основываясь лишь на своей смекалке и логике. Эта потеря невосполнима. Да будет память вечной. — Да, котелок у него варил, как надо. — Кивает Хун сквозь новую волну слез. И все соглашаются. Уже прозвучало три этих фразы. Осталось ещё три. Следующий подхватывает Чимин. — Мы не были знакомы близко, но я так же, как и все остальные помню, его отвагу. Она всегда удивляла и восхищала. Да будет память вечной. Чимин короток. Но сказал по делу. Хару тоже не смогла придумать длинную речь, а очередь уже поступила. Логично, если бы Чхве Хун сказал речь последним, так как был Ушику близким другом. И Хару не хотелось отнимать завершающую речь у него, только потому что она не горазд на слова. — Я была знакома с Ушиком всего лишь пару дней. Но то, что он сделал ради каждого из нас, буду помнить до конца своей жизни. Да будет память вечной. Хару кажется, или на миг она и правда перехватывает одобрительный взгляд Тэхёна? Говорить начинает мужающийся Чхве Хун. — Ушик — единственный человек за всю службу, кто подбадривал меня и верил в меня, когда остальные оскорбляли и пытались втоптать в грязь. Без тебя, друг, я бы никогда не стал тем Чхве Хуном, которым я являюсь сейчас. И хотя, я много тебя подкалывал, грубил и огрызался… я любил тебя как брата, Ушик. Хун единственный обращается к Ушику так, будто он с ними в этом зале и всё слышит. Это трогает за самое сердце. Сжимает его тисками, точнее. — И прозвище, которое тебе придумал я… совершенно от балды, ведь ты был таким трусливым, как девчонка… оно в конечном итоге, тобой заслужено по праву. Ведь храбрее тебя я никого не встречал и навряд ли встречу. Твое сердце — львиное, ведь оно такое же храброе. Да будет память вечной, брат. А потом Хун, всё же пустив две крупных слезы, окрапивших пухлые щеки, закрывает стеклянную дверку, что означает конец церемонии. Тэхён и Бо Гён кладут руки на его плечи в утешительном жесте. От количества скорби и грустных речей, у Хару кругом идет голова. Стоять на ногах трудно, и хочется поскорее покинуть эту погребальную теплицу. Но они ещё минуту выдерживают в полной тишине. А после Тэхён объявляет, что можно расходиться. Бо Гён спешит заболтать разразившегося рыданиями Хуна и уводит его прочь. В глазах Чимина Хару ловит намерение поговорить, но за локоть мягко касается Тэхён. И намерение в глазах друга резко улетучивается. Он, вздернув подбородок, гордо и быстрым шагом уходит вместе с Юнги. Будто она прокаженная. И черт с ним. Хотя, лучше бы вытащил её из лап капитана. Хару страшится разговора. А что если он заговорит про Призрака? — Нам нужно поговорить. — Не спрашивает. Утверждает. И отвертеться уже никак. — Здесь? Давай хотя бы выйдем… — За стенами накрапывает дождь. И пусть. Он хотя бы освежит. Снаружи и дышать будто легче. И дело даже не плотно сидящем мундире. Хару закидывает лицо к хмурому небу и подставляет его мороси. Лишь бы не смотреть в глаза капитана. — Вся эта миссия пошла не по плану. И мы нарушили прописанный протокол о секретности. — Так, ну это хотя бы не про то, что было в душевых. Уже чудно. — И что с того? — Нам всем грозит трибунал. Возможно отстранение от службы. Не только мне, как капитану. Всем. — И почему же нас ещё не предали суду? — Хару вдруг хочется поязвить. — Потому что я пошел на сделку. И пообещал командующему частью явиться на благотворительный бал среди генералов и прочих… богатеев, где буду обелять честь отряда и его тоже. — А мне ты это всё зачем рассказываешь? — Потому что мне велели явиться на бал со спутницей. — В части есть и другие девушки. Поищи среди них. Мне не хочется. — Ну уж нет. Если решила его избегать, то это безоговорочно. — Велели явиться с тобой. А не с другими девушками. Поверь, я тоже не в восторге от этой идеи. Не хочу впутывать тебя в политические и внутривоенные интриги. — Почему? — Хару для него всегда была расходным материалом. К чему вдруг эта бережливость? — Потому что в них обычно страдают невиновные люди. Такие, как ты. Как Ушик. Как куча прочих других ребят, которых зацепило. — Челюсти у Тэхёна плотно сжаты, а взгляд неизменно буравит её глаза. Он выше почти на две головы, что создает иллюзию его превосходства. Это Хару не нравится. — Я не хотел тебя туда тащить. Но мне не дали выбора. Жена командующего подыщет тебе наряд, поэтому о платье не беспокойся. Мероприятие запланировано на вечер пятницы. Тэхёну не дали выбора. И Хару, выходит, тоже не дали выбора. — Это всё? Скорее бы от него избавиться и задышать нормально. Лишь бы он не заговорил ни про что другое… В его тягуче-карих глазах на миг поселилось замешательство. Будто он выбирает, о чем спросить. Будто знает, что времени у них нет, ведь Хару уже сейчас готова бежать. И между тем, что у них было, и тем, что действительно важно, он, конечно, выбирает второе. — Тогда в Мокпхо… тебе ничего не показалось странным? Удар первый. Хару точно знает, к чему он ведет. Глаза его уже на готове фиксировать ложь. А значит, врать нужно искусно, самой верить в свою ложь или… — Всё было странным, разве нет? Штурм диверсантов, отсутствие подмоги… это всё одна большая странность, Тэхён. — … или не говорить ничего кроме правды. — Я имею в виду тогда, в твоем кубрике, когда я дрался с тем типом. В какой-то момент ты взяла винтовку, но так и не выстрелила. Это я хорошо помню. Почему не было выстрела, Хару? — Имя в конце вопроса — запрещенный прием, пригвождающий к стенке. — Вы оба быстро перемещались, я могла случайно задеть тебя. Нужно было выстрелить? — Вот как? Испугалась за меня, значит? Твоя забота бы польстила. — В голосе слышен ядовитый сарказм. Как это в духе Тэхёна. — Если бы я не был уверен в том, что тебе на меня абсолютно плевать. А Хару пытается всеми силами выдавить из себя непонимание. Прикинуться дурочкой и закончить диалог. Но Тэхён идет на отчаянные меры. — В какой-то момент мне даже показалось, что я спятил. И этот диверсант напомнил мне кое-кого… — Он узнал. Удар второй. Нокаут. Узнал. Шансы на то, что журавлик — послание настоящего Чонгука резко возросли. Осталось не выдать свои страх и радость. — Кого? — Ты подумаешь, что я точно рехнулся. Но, по-моему, это был Чон Чонгук собственной персоной. — Голос у Тэхёна скрежечущий. Он внимательно выжидает реакцию, которую выдаст Хару. А она воссоздает на своем лице неверие. Удивление. Утверждение «ты точно сумасшедший!». Актриса из неё никудышная, но она старается. — Тот диверсант тебя душил. Гипоксия часто приводит к галлюцинациям, Тэхён. — И вот она сама прибегает к теориям, которые строил Чимин. — Чонгук мертв. Ты сам меня в этом не так давно убеждал. Мертвецы не восстают из пепла. Или, всё же восстают? — Допустим. — Соглашается Тэхён, непроницаемо оглядывая собеседницу. В конце концов, кивает, напоминая про пятницу и уходит прочь. Неубедительно. В его взгляде сквозило недоверие. Он не поверил ни единому слову. Ни в тот спектакль, что она разыграла. Хару слишком хорошо его знает. Она все равно чуть ли не падает на влажную землю от облегчения. То ещё испытание на детекторе лжи. Зато как идеально совпало: Тэхён сам предложил тот третий способ, который Хару, пусть и неохотно, но рассматривала. Всё складывалось более чем удачно. Осталось только придумать, как оттуда ускользнуть. А с этим тэхёновым неверием… она придумает, что сделать.

***

Daisy Gray — wicked game

Чимин ненавидит похороны, траурные церемонии и вручение посмертных орденов и медалей. Слишком много подобных ему пришлось увидеть и пережить. Скорбь уже будто въелась в душу, похуже никотина в легких. Вот уже как несколько дней безбожно хочется курить после скромного прощания с Ушиком. Чимин себе не отказывает в этом удовольствии. Сдается и курит в открытое окно кабинета, хотя обещал себе бросить. Встречает октябрьский сквозняк, и черт с ним. И черт с ним, если патруль заметит. Они ему не ровня. Каждый раз на таких церемониях, облачаясь в выходной черный мундир Чимин всегда думал, когда же очередь дойдет до него. Когда его будут класть в землю? Или когда урну с его прахом поставят за стекло? Будут ли его оплакивать? Или приносить цветы? Особо ведь некому, кроме Хару и её сестренки. Чимин надеялся, что это будет делать Чонгук, если он вдруг сыграет в ящик первым. Но Чонгук его опередил. Зараза. Горько думать об этом. Или горько от фильтра? Ещё такие церемонии навевают неприятные воспоминания о лучшем друге… и прощании с ним. Поскольку, после взрыва разрывной гранаты от человека, как правило, не остается ничего, гроб был пустым. Да, Чонгуку «посчастливилось» быть в числе тех элитных солдат, что захоронены в землю. Чимин тогда стоял у кромки вырытой по идеальному прямоугольнику ямы и думал, какой же это абсурд — хоронить пустой гроб. Захоронение было, впрочем, массовым. Братская могила, как их называют. Фактически, на месте, уготованном Чонгуку, зарыты ещё десятки других безызвестных парней. Чимин был там один. У Хару не хватило мужества явиться в Сеул на всю эту церемонию. Да оно и к лучшему. Иначе бы было вдвойне невыносимо. Тогда ещё, по закону подлости, шел дождь. Чимин не раз подмечал, что в похороны идет дождь. Будто небо оплакивает погибших тоже. И лишь редко светит солнце. Чимин помнит тот черный ненавистный мундир. И белые перчатки, в которых нес гроб с другими солдатами. Всё было как в тумане, глаза застилала пелена слез, а зубы были стиснуты так плотно, что его вскоре одолела мигрень. Он стоял у края, и даже глядя на опущенный в землю гроб, не осознавал, что это правда. Осознать получилось не сразу. Спустя время. Но получилось. Он помнит, как майор зачитывал имена павших «смертью народных героев» и присваивал им ордена. Орден Чонгука даже некому было передать, ведь они с Хару не являлись родственниками и не состояли в браке. Чимин тоже не был ему родным братом. Родителей у него не было. Так и пылился какое-то время в части, пока орден всё же не решили отправить «скорбящей невесте». Чимину тогда все показалось цирком. Просто красивый фарс, которым они подкрепляют «благородство» в смерти за родину. Чтобы потом приводить в пример зеленым новобранцам. И не более. Разве может кусок металла и звание — заменить человека? Ужасный был день. Когда всё кончилось, Чимин сломя ноги удалился с кладбища. Прямо в какой-то богом забытый бар и напился до беспамятства. Он помнит, как к нему даже подсел симпатичный крепкий парень, пытался его склеить и проявлял мнимое сочувствие, чтобы скорее оказаться в одной постели дешевого мотеля. Там они и оказались. Только вместо секса Чимин всё плакал, и плакал, и плакал. А тот парень обнимал его до самого утра и в глубине души очень жалел, что вообще проявил инициативу. Но Чимин ему благодарен всё ещё. Так какой-то незнакомец совершенно случайно помог пережить ему одну из худших ночей. Чимин улыбается этим не самым радужным воспоминаниям и ловит себя на мысли, что даже в самом беспросветном мраке можно найти что-то светлое. Стук в дверь прекращает поток воспоминаний. Молодой доктор быстро выбрасывает окурок в окно и закрывает его. В дверях Хару, между которой пробежала черная кошка. Черт знает, что у этой девчонки в голове. Солома? В последнее время Чимин совсем перестал её понимать. — Я знала, что ты ещё не спишь. Мы можем поговорить? — Мы можем выпить. — Чимин уже достает два граненых коньячных бокала. Компания ему сейчас не помешает — смыть скорбь. — Так ты предлагаешь закопать топор войны? — Со своими не вою. Всего лишь психанул. — Как ты? — Хару, конечно, замечает, что с другом что-то не так. Под глазами залегли тени. А от халата снова пахнет табаком. — Хреново. — Вы же не были с Ушиком близки. Не думала, что его смерть тебя так сильно подкосит. — Какая разница, кто умирает? Сам факт того, что кто-то умирает, уже сам по себе хреновый. Чимин чокается своим бокалом о бокал Хару и выпивает практически залпом. — Начал вспоминать всякое. Ненавижу похороны. — Я тоже. Кабинет на миг погружается в тишину. А потом говорить начинает Хару. Тихо и осторожно, как мышка, будто боится реакции. — В пятницу мне придется пойти на благотворительный бал для военных и сеульских капиталистов… — Придется? И кто же это тебе сказал? — Тэхён. — Осторжный писк. Но его хватает, чтобы Чимин взбесился. — Ты теперь будешь делать всё, что он тебе прикажет? — Я бы не пошла. Но у меня есть веская причина не отказываться. Не ради Тэхёна. Хару выдерживает взгляд глаза в глаза. И это уже интересно. Чимин весь обратился во внимание. — Что за причина? — Ты мне не поверишь. Или скажешь, что я рехнулась. Или что всё это ловушка. Но я хочу попросить тебя не рубить с плеча. Идет? — Что за загадки, Хару? Говори прямо. — Помнишь, я рассказывала тебе про то, что видела в кубрике? — О нет, Хару. Ты впрямь поверила в свои галлюцинации? — Тогда галлюцинациями страдаю не я одна. Как это иначе называется — массовый психоз? Тэхён расспрашивал о нем. Он тоже его узнал. Ступор. Отрицание. Гнев. — Неправда. Вы оба рехнулись. — Я тоже так думала. Но Тэхён лишь подтвердил мою догадку. Сомнения отпали. А ведь они были, даже когда я получила это… Хару достает свой козырь из рукава — на столе измятый бумажный журавлик. Они ведь вместе с Чонгуком учились складывать эти оригами. И журавлики у него получились лучше всего. У Чимина же хорошо выходили кошки. — Разверни. Чимин не сразу прикасается к бумаге. Всё ещё не верит глазам. — Где ты это нашла? — У себя на кровати, когда вернулась после того нашего разговора. Разверни его, Чимин. Парень быстро пробегается глазами по строчкам. И снова не верит глазам. — Это его почерк. Чимин и сам видит. Только не признает. Почерк. Почерк его. Чимин долгие годы видел эти острые буквы с косым наклоном влево, а не вправо, как должно быть. Годами видел за партой. — Обман. Кто-то пытается выманить тебя. — Зачем? Я всего лишь снайпер. Я не обладаю важной информацией и не занимаю высокий пост. Я всего лишь пешка. Зачем диверсантам какая-то Кан Хару? Сам подумай. Логично. Но ещё логично и то, что Чонгук подорвался на мине. Его разорвало на куски. Пустой гроб захоронен в земле. Его лучшего друга давно нет. Это тоже всё логично. И вот так просто поверить в то, что он жив здоров? Сидит где-то в китайском квартал и пьет чай? — Я сам туда пойду. — Если и подставляться, то пусть лучше это будет Чимин, чем Хару. — Он отправил это мне. Пойти должна я. Думаю там не просто так строчка, про то, что все, кто будут со мной, умрут. — Обычно победить в споре с Хару не составляло труда. Но сейчас не тот случай. Она смотрит так, будто готова убить за эту возможность. — А ты мне поможешь улизнуть с приёма. — Как? Меня даже не позвали… — Сделай так, чтобы позвали. Позвони полковнику, у него ведь есть связи в верхушке. Ты должен быть там, Чимин. Ты должен прикрыть меня. — Как? Что я скажу твоему ненаглядному капитану? — Позволяет себе легкий укол, но Хару, кажется оскорбилась. — Если бы я знала, я бы всё сделала сама. Но я не знаю, и именно поэтому сегодня я пришла к тебе. Ты мой друг Чимин. И его друг. И мне как никогда нужна твоя помощь. На кону важный для нас двоих человек. Он может быть жив и мы должны в этом убедиться. Всё это звучит как невозможный бред сумасшедшего. Но Чимин готов в него поверить. Может, гроб не просто так был пустым? Может, однажды он перестанет видеть во сне его дубовую крышку, засыпанную песком, и просыпаться по ночам в слезах, которые мужчинам при свете дня лить не положено?

***

восставшие из пепла

Astyria — Darkness inside

Тэхён вновь плетется в уже ненавистный кабинет. Командующий передал зайти к нему после обеда. Гонец сказал, что это важно. Тэхён все равно пришел бы, даже без этой пометки «важно». Ведь он всего лишь солдат, выполняющий приказы. Так уж сложилось. Ещё на пороге предчувствие ощетинивается внутри кошкой и предупреждает, что сегодня что-то не так: дверь приоткрыта, из-за неё доносятся звуки музыки и пахнет сладкими духами. Там никак женщина. Капитанская жена? Предчувствие не обманывает. Женский голос мурлычет слова старенькой песни, и Тэхён ради приличия стучит. Дверь отворяет низкорослая худенькая брюнетка. У неё короткая стрижка, волосы уложены в волны, едва достают плеч. Это первое сходство с Кан Хару, которое улавливает мужской глаз. А ещё глаза. У гостьи они тоже светлые, как у треклятой Кан Хару. Только вот Кан Хару вечно в форме, а эта дама в до неприличия оголенном платье, больше напоминающим ночную комбинацию: выпячивает напоказ ключицы, оголяет фарфоровую кожу. И вся будто светится некой дымкой. Или это оптическая иллюзия закатного солнца в окнах? — А, это ты? Заходи. Тэхёна будто кто-то толкает в спину, веля войти. Будто кто-то вонзил в грудину крюк и потянул. Так работает женское обаяние? Ведь перед ним определено не девчонка, не молодая девушка, нет. А женщина. Молодая, её ещё не успела коснуться старина. Может, лет на шесть-семь старше Тэхёна. На вид ей слегка за тридцать. — Мы разве знакомы? — Мягко, но в то же время не совсем учтиво напоминает он. — Муж сказал, что твоя фамилия Ким. Я Хансу. Привезла платье для твоей спутницы. Девушка проходит вглубь кабинета, покачивая бедрами. Она, кажется, курила и только что загасила сигарету в пепельнице мужа. Тонкой ручкой разгоняет дым. Музыка играет с винилового проигрывателя, который оказался не сломанным, хоть Тэхён именно так и считал. — Чего застыл? Садись. — Острый взгляд из-за плеча. А в нем приказ. Она своему мужу явно ровня. А вот он ей — нет. И Тэхён садится. Впервые ощущая себя каким-то слишком покладистым. Может, во всем виновата музыка и душный запах духов? — Не говори моему мужу, что я курила. Он мне этого не позволяет. — Почему? — Тэхёну чудно, что такой женщине кто-то что-то может запрещать. Она, без сомнений, та ещё штучка. Роковая. — Надеется, что мы заделаем ребенка. А курение якобы в этом деле вредно. Тэхён удивлен. Не знал, что командующий жаждет обзавестись своими детьми. Молодая жена, напротив, не горит желанием. — Хочешь его увидеть? — Кого? И доходит даже не сразу. — Не кого, а что, дурачок. Платье, конечно. — Брюнетка поворачивается к нему спину, нагибаясь над креслом напротив. И медленно расстегивает молнию чехла для одежды. Демонстративно выпячивая пятую точку. Будь Тэхён проклят, но его сейчас пытаются соблазнить! Причем, весьма очевидно. Из чехла показывается красная ткань. Будто кровь на снегу. В белых руках силуэт красного платья в пол, с мягкими складками. Оно узкое, по фигуре. Лиф приталенный, в оборках. Хансу прикладывает платье к себе и накидывает тонкий красный шарфик от него себе на голые ключицы. — Ну как? — Она жаждет мужской оценки. Немудрено, что перед дамой в таком платье, все мужчины падали бы в ноги. Но оно… не для Кан Хару. Слишком вызывающее. Слишком вычурное. Откровенное. Все равно, что нарядить домашнюю козочку в шелка — нелепица. Кан Хару в таком будет жутко неловко. Ей подстать белые льняные платья и банты-ленты в волосах. Такой он её помнит. Такой она всегда будет. — Подойдет твоей девчонке? — Оно подходит вам. А ей… такое вряд ли будет в пору. — Она, что, худее?! — Ну, конечно, в ход идет женская зависть и сварливость. Женщины слишком поверхностны. — Так считает Тэхён. Все, кроме одной. — Выше. — Он переводит тему. А брюнетка закусывает губу. — Не страшно. Мне его подшивали. Я сейчас распущу этот шов, и будет ей в самый раз. Из женской маленькой сумочки выныривают маникюрные ножницы, и незнакомка быстро принимается за дело. — Подожди немного. Я сейчас закончу и сразу тебе его отдам. Отнесешь ей, пусть примерит. Ты знаешь, это ведь парижский шелк. Как будто это что-то должно значить. — И вам не жалко с ним расставаться? — Едко спрашивает Тэхён. — Нет. У меня таких платьев куча. Муж обещал купить новое, к тому же. Часть старой одежды я и так сегодня пожертвую на балу. — Боюсь, воюющие солдаты в ней будут смотреться неуместно на поле боя. Какая попытка отстраниться! Вытянуть руку и оттолкнуть. Тэхён чувствует себя рыбой, по ошибке заплывшей в темные воды. А тут умелый рыбак уже расставляет сеть. — Солдаты — да. А вот их бедствующие жены очень даже будут рады обновкам. Мужчины не думают ни о ком, кроме самих себя. — Хансу фыркает, точно лисица. Или очень сварливый рыбак. — А ты, кстати, симпатичный. Что должен Тэхён ответить на этот комплимент? — Ну, а она? — Что, она? — Она красивая? Твоя избранница. Будет обидно, если нет. Такой урон генофонду страны. Почти преступление. Да она тоже зациклена на детях. Или страшится, что урон генофонду нанесет она — плодом любви со своим мужем преклонных лет. Тэхён никогда не задумывался о том, красивая ли Кан Хару. Кан Хару вошла в его жалкую жизнь, как принцесса. А после он понял, что ни какая она не принцесса: обычная девчонка, разбивающая коленки, плачущая, лупящая палкой чертополох, мечтающая, отважная, но в то же время трусливая. Кан Хару всегда просто была Кан Хару. Потом он жутко её ненавидел. Так сильно, что даже не заметил, как она выросла. Хотя нет, заметил: и осиную талию, и округлые линии бедер и груди. Длинные волосы и ключицы. Трепещущие ресницы, каждый раз, когда он оказывался слишком близко. Тэхён замечал. И ненавидел себя за это. Тэхён пытается подумать о ней сейчас: осунувшееся лицо, остриженное каре, появившиеся мышцы и поджарое тело, острый взгляд. Суровая, но всё ещё Кан Хару. Всё ещё девушка. Все ещё с трепещущими ресницами. — Да, красивая. — Признает он. По ощущениям, поражение. — Мм. — Хмыкает собеседница. — Я закончила. Она быстрое убирает платье обратно в чехол. А потом кидает долгий взгляд на юношу. Раздумывает о чем-то. Затем просит выпить с ней. — Не могу. Вашему мужу это не понравится. — Этому старому черту вообще ничего не нравится. А я хочу, чтобы ты со мной выпил. Дай хотя бы на миг почувствовать себя притягательной и привлекательной в глазах молодого капитана. И вот в холодных руках Тэхёна граненый стакан коньяка. Винил затягивает песню о жаворонках, запевших по утру и возлюбленном, ускользнувшим из ещё не остывшей кровати. — Ну а ты, уже купил костюм? — Да. — Хорошо. — Отрезает Хансу. Потом критично осматривает сверху-вниз. — Ты бы подстригся. И избавился от этой щетины. — Ставит стакан на подоконник и ладонью проводит по колючей щеке. Касание почти жжет и кажется противоестественным. — Давно ты брился? С прощальной церемонии Ушика не смотрел в зеркало. Пара дней. — Ты должен соответствовать своей красивой спутнице. — Её алые губы бесстыдно выдыхают слова ему прямо в рот. В поцелуе, который вот-вот случится. Со вкусом коньяка. — Ты ведь не хочешь её расстроить? — Спасибо за совет. — Это все дурман. Музыка, духи, коньяк, сигареты. Тэхён отмахивается и со стуком ставит стакан на маленький столик рядом. Хочет отстранить женщину от себя, но она решительнее садится на его бедра. — Сильно её любишь? — Маленькие ладошки ложатся на шею. Напротив застывает янтарь её глаз. — Или не так уж сильно? И тогда мы могли бы немного поразвлечься… Проводит языком по шее. Она тянется за поцелуем, точно змея. Рыбак, накинувший сеть и утягивающий у горла. Тэхён же успевает отстраниться. — А вы своего мужа не так уж? — Я тебя умоляю… думаешь, меня возбуждает этот старик? Он лишь пыхтит пять минут в без двадцати полночь, а потом храпит. Какая уж тут любовь? — Тогда зачем вы с ним? — Какой ты глупый мальчик. Деньги и статус в наше время — большая роскошь. И престиж. — Если уйдете от него, сможете трахать кого захотите. — Я и с ним трахаю кого захочу. — Её голос гипнотизирует. Он почти шепчет. Грязно и интимно. Так, что в брюках растет напряжение. Тэхён — далеко не ледяной истукан, всё работает как надо… только вот… перед глазами сейчас совсем другая. И его даже посещает идея дать ей то, чего она сама просит, представляя совсем другую. Сделать то, что делал много раз до этого. Но что-то изменилось. Тэхён узнал, как это было по-настоящему — трахать ту, что всегда дразнила воображение. И с воображаемыми картинками это не сравнится. — Если ваш муж узнает, то пристрелит сначала меня у вас на глазах, а потом вас. И закопает на заднем дворе части. — Наверное, это отрезвляет Хансу, потому что её глаза вмиг леденеют. Поволока спадает. — Трус. Кровь закипает. Если бы кожа могла покрыться волдырями от злости, они бы уже полопались. Тэхён сжимает её челюсти, потянув на себя. И вот, на её личике уже отчетливо виден испуг. — Думаешь, я боюсь твоего старика? Я не боялся ловить пули и умирать. Не от рук чьего-то разгневанного мужа, а от врагов. Настоящих врагов, готовых перерезать глотку во сне. — Рука скользит вниз на горло. Но алые губы изгибаются в улыбке. Ей это нравится. Чокнутая извращенка. — Так что тогда тебя останавливает, капитан? Я тебе не нравлюсь? — Боюсь, что тебе не понравится так, как нравится мне. — Он почти рычит ей в ухо. В злобном оскале. Сильнее сжимая горло, до тонкого писка. — Мне нравится жестко. А затем отпускает. И Хансу сама спрыгивает с его колен, хватаясь за шею. Тэхён надеется, что следов на ней не будет. Иначе у командующего будут вопросы. — Я, пожалуй, пойду. Надень шарф, если он есть. — Не забудь платье. — Хансу больше не смотрит с вызовом на свою «добычу». Добыча оказалась хищником. Юноша забирает чехол и спешит удалиться. Винил заканчивает играть песню про жаворонков и уходящего любовника.

***

Nxghtshade, satin puppets — Nothing Else Matters

alt-J — Nara

Названная пятница наступила. Медленно, но наступила. Хару считала часы, чувствуя, как гулко стучит сердце лишь от одной мысли, что она возможно увидит… его. Вернувшись вчера после ужина в комнате на кровати она обнаружила чехол, в котором хранят одежду в химчистках. Тэхён не явился лично, а проскользнул в комнату без спроса — в его духе. Осознавать, что он вот так в любую секунду может сюда войти — жутко. Но отчасти Хару даже рада, ведь с ним не пришлось разговаривать. Никаких расспросов про диверсанта. Сейчас многое на кону, нельзя допустить ни одного прокола. Сначала Хару хотела просто повесить чехол в шкаф, но любопытство всё же победило. Холодными руками они расстегнула замок… и замерла, задержав дыхание. Там, в чехле, оказалось то, что она совсем не ожидала увидеть — алое платье. Открытые плечи, глубокое декольте, завязки через шею, превращающиеся в шарф. Почти полностью оголенная спина и струящийся подол. Слишком. Откровенно. Любопытство победило настолько, что в тот же вечер четверга Хару его примерила. И чуть не умерла со стыда перед мутным зеркалом. Платье ощущалось как едва прикрывающий тело кусок ткани. Как насмешка. Как вызов. Интересно, Тэхён хоть видел, что ей передали? В тот же вечер она даже подумала явиться в парадном мундире. В том же, в котором была на похоронной церемонии Ушика. Всё лучше чем это… И в её духе. Это даже честно. Тэхён взламывает замки и заглядывает в чужие комнаты. Хару нарушает дресс-код и приходит совсем не в том, в чем было задумано. Один: один. Чимин заходил тем же вечером. В тот самый момент, когда на ней было платье. Даже он ахнул с порога, а ведь он… гей! Какой стыд… Хару тогда закрыла лицо ладонями, показывая, что слова излишни. — Это ужасно. — Сказала Хару. — Всё не так уж плохо. Всё лучше, чем парадная форма. Будешь там белой вороной… К тому же, платье тебе идеально подошло. И вот уже Хару более спокойно смотрела на себя в зеркало. — У тебя есть косметика? Раздобыть бы ещё красную помаду… — Помады нет. — Досадно. Было бы красиво. — Мне сейчас нужны не модные советы, а твоя поддержка. Ты получил приглашение? — Пока Хару вертелась у зеркала и пыталась хоть как-то прикрыть плечи короткими волосами, она выжидала ответов от своего «сообщника». — Получил. И даже пойду не один. Не официально, конечно. — Мина тоже берешь? — У Хару даже изогнулась бровь. — Ага. Побудем в разных углах комнаты, зато вроде как вместе… Вытащу его развеяться. Надеюсь, там будет гламурная выпивка по типу шампанского… — Тебя волнует выпивка? — Вообще, меня волнует, как бы мою подругу не пришили япошки, ведь я обещал покойному другу её беречь, как зеницу ока, а не подставлять под огонь… — Риск стоит того, Чим. Если есть хоть малейший шанс того, что Чонгук и правда жив, конечно стоит. Но Чимин всё ещё настроен скептически. — Я поеду туда с тобой. — Ты должен будешь отвлечь Тэхёна. Подумай лучше как это сделать. — Уже подумал. Подгадаем удачный момент, когда он с кем-нибудь заговорит, ты сделаешь вид, будто идешь в дамскую комнату. А когда он тебя кинется искать, я скажу, что тебе позвонили из приюта и сказали, что у Саюри лихорадка. Ты напугалась и рванула туда. — А если он поедет в приют следом? Он знает, где он находится… — Черт, Хару ведь сама показала ему. — Скажу ему, чтобы не утруждался. И что ты сразу после поедешь в квартиру полковника, отдыхать. А завтра я сам тебя заберу и отвезу в часть. — А если он будет наставить на том, чтобы сделать это самому? — План был хорошим, но Хару знала, что с Тэхёном так просто не будет. Всё может пойти наперекосяк в любой момент. — Тогда ему придется выбить мне все зубы, чтобы узнать адрес. Не беспокойся на этот счет. — Чимин был слишком доволен своей смекалкой и тем, как здорово все придумал. Хару же видела в этом чрезмерное самодовольство, но лучше вариантов у неё самой не было. На этом и порешали. Чимин вскоре ушел к себе, а Хару, наконец, высвободилась из платья, отправив его в шкаф. Если ей придется надеть что-то подобное, чтобы увидеть Чонгука, она наденет. На следующий день, то есть, в пятницу, Чимин за завтраком передал ей красную помаду, шепнув, что одолжил у медсестры, которая иногда помогала ему в кабинете. Там была как раз в тон платья. Бо Гён подбадривающе улыбался и шутил, даже Чхве Хун сегодня был повеселее. Горечь утраты была уже не такой сильной. Тэхёна за завтраком Хару не увидела. И к лучшему. Он явился к ней ровно в семь. Сам. Даже не взломал замок. Постучал, прежде чем войти. — Ого, ты научился стучать? Я удивлена. Она уколола с порога. Не только словом. Но и видом. Алое платье окутало изящный силуэт, не скрывая хрупкие плечи. Тёмные волосы она решила убрать на верх, и сейчас возится с невидимками. Лямки платья перетянуты сзади на шее длинными лентами, которые шарфиком свисают вниз. Губы… такие же алые. Тэхён замер. И забыл как дышать. Или это вернулась астма, и его постиг новый приступ? Их ведь давно не было… Но внешне — глыба безразличия. Карие глаза стынут, как потухшие вулканы. Губы не двинулись. — Ты готова? Хару закалывает последнюю невидимку и поворачивается к гостю. На нем не привычная форма, а… самый настоящий костюм — белая рубашка, верхние пуговицы расстегнуты, серые брюки, пиджак, черные начищенные туфли. Просто, но… ему чертовски идет. Тёмные волосы, с которых давно слезла пшеничная краска, чуть короче — он недавно подстригся. Из-за волос глаза кажутся беспроглядными зыбучими песками. Почему-то Хару думает про отсутствующий галстук, не замечая, что уже слишком долго пялится. Как и он на неё. Какие мысли бьются о его черепушку — остается только гадать. Только гадать… — Да. Сейчас надену обувь… — Она тянется к берцам, стоящим у кровати и с ужасом понимает, что другой обуви у неё и нет… никаких туфель или босоножек, ничего, что можно было бы сочетать с платьем! — Ты будешь в этом? — Саркастично спрашивает Тэхён, не сразу подмечая растерянность на лице девушки. — Я как-то не подумала про обувь… Туфель у меня нет… Да и зачем они в армии? Бегать в них стометровку? Смешно. — Золушка без туфелек… — Тэхён качает головой с тяжелым вздохом. — Пошли. Придумаем что-нибудь по пути. Не хочу опоздать. Хорошо хоть, что у Хару есть пальто — не приходится надевать армейскую телогрейку. Идя по коридорам, они цепляют множество взглядов простых рядовых. Не стоит забывать, что платье Хару для них буквально сейчас как красная тряпка для быка. Или призывной флаг, который так и кричит «посмотри на меня!». Может, поэтому Тэхён тянет её за руку, желая поскорее покинуть часть. В гаражном отделении они садятся в его машину — белый лексус. Что странно: Тэхён даже заботливо открывает ей дверь. По коже бегут мурашки — всё это невозможный сон. Кто-то написал про них эту маленькую красивую историю, в которой Тэхён носит костюм, а она бальное платье, в которой он открывает ей дверь машин. Кто-то в сонном бреду, а потом этот кто-то вырвал эту страницу из книги, ведь книга далеко не красивая и романтичная. Она жуткая, мрачная и жестокая. Они быстро оказываются в черте города. Про себя Хару надеется, что Чимин уже в указанном месте. Сердце бьется так же быстро, как мчится авто. Тэхён, опустив окно, курит сигарету. И уперто не смотрит на неё. Только на горящую фонарями трассу. Она сменяется оживленным и модным (дорогим) районом — Ганнам. Даже в суровые времена жизнь тут не угасала. Люди снуют с огромными пакетами, покупками, в модных пальто и обуви. Так и не скажешь, что где-то идет война. Тэхён тормозит у первого же бутика. — Я не стану тут ничего покупать. Слишком дорого. — А я разве говорил, что ты будешь что-то покупать? Это ведь я позвал тебя на этот бал. Все расходы покроют. — Кто? Командующий частью? — Хару впервые отваживается на взгляд глаза в глаза. Каждый такой раз её опутывает колючий внутренний мороз. Но она слепо верит, что чем чаще будет вот так бесстыдно и прямо глазеть, тем проще будет. Пока это не сработало. — Я. — Так осторожно. Деликатно. На Тэхёна совсем не похож. — Я не бедствую, помнишь? — Ах да, сиротские пособия… — А Хару слишком хорошо знает, куда давить. Она будто всеми силами пытается вернуть всю ту боль, что он причинял годами. Выходит понемножку. — Выходи. Купим тебе гребанные туфли. Консультантки магазина надменно оглядывают гостей. Точнее, Хару. К Тэхёну вопросов нет, ведь он не в берцах и при параде. А вот на неё таращатся как на сумасшедшую. Но желая продать модель подороже, быстро начинают их окучивать. Меньше, чем за пятнадцать минут, на ногах Хару оказываются босоножки с невысоким каблуком. Не по погоде, зато идеально для её ног — каблук устойчивый, а ремешки мягкие. Хочется верить, что натирать не будут. Но даже если и будут, это всего лишь один вечер… Тэхён прикладывает свою карту к терминалу и уже тянется за сигаретой. Закуривает, когда они садятся в машину. Берцы брошены на заднее сиденье. «Спасибо» Хару говорить не стала. Не в её принципах. Скорее бы это всё закончилось. И скорее бы… увидеться с Ним. Хару нервно теребит складки платья, пока Тэхён ускоряет ход. Останавливаются они у чопорного здания: ни то какой-то культурный центр, ни то корпус правительства. Выглядит солидно, на входе охрана, которая осматривает их от и до. Будто девушка может в таком платье пронести под ним пистолет… боги, ткань едва прикрывает торс! Но правила есть правила. Внутри всё как в театрах: намек на роскошь в архитектуре, немного лепнины, сводчатый потолок и огромные люстры. Одежду сдают в гардероб и направляются к лестнице, ведущей на второй этаж. В коридоре мелькают лица. Беззаботные, счастливые, будто… это и правда какой-то праздник. А ведь и правда, праздник! Как давно Хару не ощущала ничего подобного. Последние годы были богаты лишь на похороны и церемонии прощания. Она и не знала, что за пределами этой скорби существует целый мир, праздники, вечеринки, платье и шампанское… единственный праздник, на котором она была — сабантуй, сборище в чхондонском автоцентре. Там было много соджу, пива, громкие бассы и огни гирлянд. Толпа пьяных подростков не сравнится со всеми этими изысканными людьми, среди которых Хару оказалась. Тэхён берет два бокала на высоких ножках с подноса официанта и один протягивает Хару. — Я не хочу. — Она не планировала пить. Нужно сохранять здравый разум. — Пей. — У Тэхёна тон, не терпящий разногласий. Лучше сделать так, как он просит. Это усыпит его бдительность. И Хару пьет эту сладкую газированную воду. Вкусно. Она раньше пила очень плохую вариацию того, что Тэхён назвал шампанским. Чимин будет в восторге… Кстати, где он, черт возьми? Хару начинает оглядываться по сторонам, пытаясь взглядом найти друга… Получается. Он уже пьет игристое, в красивом костюме и волосы уложены гелем назад. Взгляды пересекаются, и он машет, отвлекаясь от разговора с каким-то усатым мужчиной. — А докторишка здесь что забыл? — Тэхён не удивлен. По крайней мере, этого не показывает. — Наверное, тоже получил приглашение. Он, всё-таки, главврач части. — Я тебя умоляю. Там одно слово от этого «главврач». Обычный медик… — И смотри, он не один. Мин тоже тут. — Хару кивает на другой угол зала, где в тени на всех волком глядит товарищ Тэхёна. Он крепко сжимает бокал, что делает его вид враждебным. — Удивительные совпадения. — В голосе сквозит сарказм. А в зале тем временем всё больше и больше людей. Все они нарядные: в смокингах и роскошных платьях, ничем не уступающих тому, что надето на Хару. Вскоре к ним подходит управляющий частью, которого Хару не сразу узнала из-за того, что он не в форме. Хотя ордена на смокинге. Какое кощунство. Он здоровается с Тэхёном и его спутницей и собирается представить кое-кому ещё. Рядом с ним брюнетка со светлыми глазами. Раза в два моложе его, но старше Хару и Тэхёна. — Это моя жена. Ким Хансу. — И они обмениваются любезностями. Девушка зорко разглядывает Хару, и вторая это подмечает. Но ничего не говорит. — Пойдемте, я представляю вас генералу.        Генералу? Тому самому, что руководит армией вместе с министром обороны и президентом? К такому Хару не была готова. Он подводит их к компании людей: судя по всему мужчины в ней влиятельные, их спутницы — изысканные, но чувствуется, что они всего лишь дополнение своих мужей. — Генерал О, гкхм… Это Ким Тэхён. Капитан, которому было поручено задание «Д1». — Командующий выдает какой-то код, но Хару сразу понимает, что это про диверсию. — О да, мне не терпелось встретиться с тобой, капитан Ким. Ли сказал, что ты вышел со своими ребятками из пекла. Я ещё не читал рапорт, поэтому, к сожалению, не посвящен в детали. Но судя по всему, пришлось не сладко? Тэхён держится прямо, спокойно, непоколебимо. Будто ещё немного, и отсулютует. — Прочтите рапорт. Я постарался изложить всё в мельчайших деталях. — Сухо докладывает он. Распространяться при гражданских — тоже не дело. — Крепкий орешек этот твой Ким, Ли. — Генерал обращается к командующему, крепко хлопая парня по плечу. — Вышел из пекла и даже не ноет. Таких мы ценим. — Рад быть полезным. И служить на благо страны. Тэхён подкупает. Своим профессионализмом и сдержанностью. Хару это видит. Видит, как он зарабатывает очки в глазах самого первого человека в армии. — А это — та самая снайпер из вашего отряда? — Рядышком сверкает в серебряном платье, как в коконе, низкорослая женщина, она выглядывает из-за плеча генерала, грудь которого увешана орденами. — Позвольте представить вам Кан Хару. Да, она служит в качестве снайпера в моем отряде. — Тэхён представляет её. Но Хару ощущает себя… попросту товаром — диковинкой, выставленной на внимание любопытной публики. Никто из них, кроме генерала не знает что такое сидеть в траншее или на позиции по десять часов, пока задница не онемеет полностью. Или как свистят пули над головой. Или каково это — надеяться дожить до рассвета. Им чудно, что такая, как она, среди таких, как они — искушенных и пресыщенных светской жизнью. Её выставили на потеху толпе. — Парнишка так засуетился, когда узнал, что её перевели в центр. Так взволновался! Кан — его подруга детства. — О, это правда? — Дамочки, включая генеральскую жену и её подруг — жен бизнесменов, захлопали накладными ресницами. — Мы жили в Тэгу и подружились там же. А потом вместе росли в Чхондоне, когда Тэгу эвакуировали. — И всё это время вы дружили? Если душить, пинать, плеваться, оскорблять и жечь запястья считается дружбой, то да. Дружили. — Всю школьную скамью. — Хару оживает, получив незаметный для других толчок локтем в локоть. — А потом всех мальчишек забрали в армию. — И вы последовали за ним? — Ещё один неуместный вопрос. Для них эта история — Санта-Барбара. Только по-корейски. Военная мелодрама. Народ хочет хлеба и зрелищ, вот для чего сюда притащили Хару. — Год писали друг другу письма. — Тэхён врет и не краснеет. — А потом Хару всех удивила своим решением поступить в военную женскую академию. Лжец. — Это очень смело с вашей стороны. — Подхватывает Ким Хансу. — В наше время не все мужчины отваживаются идти на войну, не то, что девушки! Это невероятно! — У меня перед глазами был… хороший пример. — Хару опускает взгляд в пол, имея в виду вовсе не Тэхёна. И он это знает. — Вы ведь поженитесь, когда война закончится? — Ни к чему ждать, лучше поторопитесь сделать это прямо сейчас! Все мы живем одним днем! — Верно, времена сейчас непредсказуемые… И закудахтали. Полились непрошенные советы от поживших жизнь дам и мужчин. И голова пошла кругом. — Ну, не смущайте молодых! Они сейчас думают только о службе! — Ситуацию спасает командующий Ли. Всё-таки, это всё — его затея. — Верно. Для меня сейчас нет ничего важнее, чем устранение Врага любой ценой. После внезапного поражения я считаю своим долгом разыскать его и завершить начатое. — А мне всё больше и больше нравится этот Ким Тэхён. — Генерал слегка кивает. — Но сегодня постарайтесь расслабиться. Пусть этот праздник будет вознаграждением за вашу работу, ребятки. Отдыхайте. Все поднимают бокалы в их честь. Никто не упоминает раненных. Погибшего Ушика. Отсутствующую подмогу. Об этом не говорят, ведь сегодня праздник… Какой? Искусственно придуманный, чтобы показать лучшие наряды и залить в горло игристое? Хару вдруг становится тошно от этой ярмарки тщеславия. Бал посвящен военной благотворительности, но мало кто здесь знает, как пахнет порох и метал пуль. Какое лицемерие. Но она пьет. Ведь так должно. — Ты молодец. — Тихо шепчет Тэхён, когда они отходят от важной толпы. — И в чем моя заслуга? — В том, что подыграла. — Вся эта история — фикция. Ты знаешь это даже лучше, чем я. — И что? Главное, что никто не обвинил тебя в нарушении протокола и не отправил под трибунал вместе со мной. Остальное неважно. Вот, как всё устроено. Ложь на лжи. — Давай потанцуем. — Предлагает он. Внезапно. Но больше звучит, как приказ, а не просьба или вопрос. — Зачем? — Будет странно, если мы этого не сделаем. Они смотрят. — Я не люблю танцевать и не умею. — На самом деле просто «не хочу». Но Тэхён уже кладет её руки себе на плечи, а свои — на её талию, и ведет к центру зала. — Ничего сложного. Просто покачаемся в такт музыке. — Тэхён все решает сам. И нарушает то безопасное расстояние, которое Хару усердно выстраивала между ними. Вот, она ощущает его парфюм. Холод пальцев, которые касаются оголенной спины. Вновь слишком близко… вновь глаза в глаза… а это… в прошлый раз закончилось плачевно. — Мы так и не поговорили про то, что было в Мокпхо. — Было и было. Не о чем говорить. — Хару и не хочет начинать этот разговор. Проще сделать вид, что ничего не было. — Ты точно — девушка? Обычно такие разговоры — девчачья прерогатива. — Я что, задела твое мужское эго? Такие разговоры — прерогатива тех, кому ты небезразличен. Мне же все равно. У тебя есть свои потребности, и у меня они тоже есть. Так получилось, что мы удовлетворили потребности друг друга. Но это было ошибкой, которую мы больше не повторим. Какая яростная речь! Шторм в десять баллов. Но Тэхёну хоть бы хны. — Говори за себя. — Шепотом в ухо. И по хребту ползет дрожь. Ким Тэхён невыносим. Настолько, что хочется оттолкнуть! Сколько бы лет ни прошло. — Мне нужно отойти. Хочу поговорить с Чимином. — Да и музыка подошла к концу. Тэхён вроде не против. Из его объятий она выпутывается слишком рьяно. Чимин держится естественно, будто светские мероприятия созданы для него. Он активно болтал с гостями, кокетничал с девушками (хотя Хару прекрасно знает, что они ему неинтересны) и говорил даже с важными на вид мужчинами. Он им тоже нравился. Хару это было заметно с другого конца зала. А вблизи она замечает небольшую испарину на лбу и усталость. — Ты как? — Первым спрашивает он, опрокидывая очередной бокал шампанского. Будто от нервов. — Нормально. А ты? Нервничаешь? — Дико очкую, подруга. — Почему? — А ты как думаешь? За тебя, конечно. В этот момент на небольшой уступ по типу сцены для выступлений наводят свет, там мелькает невысокого роста женщина с высоким пучком. Ким Хансу, с которой их недавно представили. В руках конверт с речью, на ней же ослепительное платье. И улыбка. Бархатным голосом она начинает благодарить всех собравшихся. — Я тут пронюхал, что это именно дамочки устроили этот пир… во время чумы. Общество жен офицеров или как там… привлекли богатых подруг — жен бизнесменов, якобы для сбора средств для семей военных… Будто кто-то из высших офицеров бедствует… — О чем ты? — Хару не понимает, откуда в голосе друга столько презрения, а во взгляде откровенного омерзения. — Посмотри на военных. Майоры, полковники, капитаны… Все кто повыше, разве они бедствуют? Ходят в начищенных до блеска туфлях «гуччи», летают отдыхать в ближайшие страны, жены на иномарках, собираются тут своей маленькой компанией, пьют это дорогое пойло… а сейчас ещё будут подавать канапе с красной икрой. Вот так бедная жизнь, да? Вспомни разрушенный Пусан, бедствующий Чхондон. Как живут люди в таких же провинциях… не живут, побираются. А женщина на сцене всё вещает, но не так пылко, как друг. — Благодаря обществу жен офицеров сегодня мы имеем возможность финансово помочь тем, кто пожертвовал так много во благо корейского общества и ради защиты обычных жителей страны… Семьям тех, кто ушел на фронт защищать наш покой. — Гладко стелет… — Шипит Чимин, не сводя глаз с облака блесток на сцене, и всё крепче сжимая бокал, — А на деле — всё это пыль в глаза. Верхушка купается в казенных деньгах и не бедствует. Как сыр в масле… У Хару открываются глаза. Этот мир и тот, в котором она выросла, в котором она грабила проходящие мимо военные поезда, в котором её семья бывало голодала и была вынуждена делать припасы на зиму, — два совершенно разных мира. И разница между ними… ужасающе огромная. Так быть не должно. Все эти люди не должны так наряжаться, пить дорогие вина и выставлять себя в лучшем свете, пока сотни тысяч детей остаются в приютах без родителей, пока сотни тысяч людей голодают и теряют кормильцев, пока другие умирают, чтобы все эти богатеи и дальше могли торговать лицом. Чимин во всем прав. — Вот и наша хваленная корейская армия. — Подытоживает он под бурные аплодисменты. — Я думаю, сейчас самое время. Пора. — Хару бы обсудила с ним это, но сейчас и правда идеальное время — начинается благотворительный аукцион, суматоха, Тэхён занят разговором с кем-то… — Я удалюсь в уборную, а потом смоюсь отсюда. Скажи ему всё, что ты придумал, если будет искать. Чимин мрачнее туче. — Ты ведь знаешь, что я себе не прощу, если ты умрешь сегодня? — Я умру, как и все когда-нибудь. Но точно не сегодня. — Хару улыбается. Храбрится. Сегодня она железно уверена, что ничего плохого не случится. Главное, чтобы всё получилось. — Постарайся не умереть. Будь осторожной. Я не смогу тебя прикрыть. — Есть! — Напоследок Хару незаметно сжимает его ладонь и уходит прочь из людного зала.

***

Fleurie — All the lines

Isamar — Serching for the truth

Уборная где-то на этаже. Найти её не составляет труда. Там она пытается отдышаться и успокоить томящееся в ожидании сердце. Смотрит в зеркало, силясь свыкнуться с незнакомкой с красными губами. Пригладить растрепавшиеся волосы. Но ничего не выходит, и она их попросту распускает. Так уже больше похожа на себя. Щеки горят, от этого помогает холодная вода из-под крана. Внезапно её уединение прерывается. Той самой женщиной с бархатным голосом и в ослепительном платье. Хансу. Вблизи она кажется ещё ниже и более хрупкой, чем на сцене. Красивая. Их взгляды пересекаются в зеркале, и Хару делается неловко за то, что глазела. — Как вам моя речь? — Она завязывает разговор. Наверное, из вежливости. Ведь Хару первой и не начала бы. — Блистательно. Особенно понравилась часть про храбрость и мужество защитников отчизны. — Хару говорит наугад, ведь она в это время слушала Чимина, а речь оратора так, в пол уха. — Рада, что вам понравилось. В наши дни так не хватает чего-то подобного… праздников. Признаться честно, я могла и догадаться, что вы спутница Ким Тэхёна… с самого начала. Он говорил, что вы чуть выше, чем я. — Она резко меняет тему и пытается состроить неловкость. Но в её годах ей это ни к лицу. Может, мужчинам это хлопанье глазами нравится, но не Хару. — Вы знакомы с Тэхёном? — Странно спрашивать о таком. Хару и не знает, почему вообще спросила. Машинально. — Конечно. — В её круглых глазах чистое удивление и даже возмущение, будто те с ним давние друзья. — Он не рассказывал о нашей встрече? Молодые обычно всё друг другу рассказывают… Ну вот, теперь мне неловко. — Тэхён взрослый человек. Он не докладывает о каждом своем шаге. — Сухо выдает Хару. — И он даже не сказал, что на вас мое платье… — С мягким превосходством подмечает собеседница. Есть что-то в её повадках от лисы. Хитрая и… опасная. — Правда? Спасибо, что согласились одолжить мне его. Я постараюсь носить его аккуратно и верну в целости и сохранности. — Не нужно. Можете оставить его себе. — Несмотря на разницу в возрасте, она всё равно говорит с Хару уважительно. — К тому же, вам оно идет больше. Наверное, всё дело в росте. — Думаю, на вас оно тоже смотрится не менее хорошо. — Хару почему-то чувствует себя обязанной. Обязанной за этот жест с платьем. Или так незнакомка пытается показать разницу между ними: для неё это платье ничего не стоит, в то время как в гардеробе Хару оно будет единственной роскошной вещью. Незнакомка с повадками Лисы странно хмыкает — так почти незаметно, но опустив глаза, с улыбочкой. — Сказать честно, меня съедало любопытство, как же выглядит та самая девушка, которая удовлетворяет все потребности молодого капитана… и любит пожестче. Каждое слово бьет пулей навылет. Как же низко с её стороны говорить всё это. Их с Тэхёном что-то связывает? Она сказала это назло? — Капитан Ким открыл ваш маленький секретик, надеюсь, я вас не сильно смутила? Должно быть, это всё шампанское. У меня язык, как помело, когда выпью… — Пейте меньше. Хару в шоке от собственного ответа. Её язык, должно быть, тоже развязался. Она спешит убраться прочь. В след Хансу кричит ей, что банкетный зал не в той стороне. — Мне нужно проветриться. — Объясняется Хару и мчится к лестнице со всех ног. Хорошо, что каблук позволяет. Она даже не забирает пальто, ведь номерок от гардероба у Тэхёна, а цифру она не запомнила. Обувь остается той же, ведь берцы в его машине. Черт с ним, с октябрьским морозом. Нестрашно. Главное уйти поскорее. И оставить этот маскарад позади. Главное уйти незамеченной и не потерять ни секунды, ведь Тэхён может кинуться за ней следом в любой момент. На улице чертовски холодно, но Хару этого не чувствует. Ловит первое попавшееся желтое такси. Облегчение настигает её только тогда, когда она хлопает дверью, а водитель жмет на газ. Затуманенный разум даже рисует картинку выбежавшего Тэхёна в заднем окне. Всего лишь мираж. Мираж. В голове путаница. Наряды и духи, речи, расточительность и коррупция, ядовитые реплики некой Ким Хансу, Хару будто всё ещё кружит в безумном танце с Тэхёном. Скоро это безумие прекратится. В зеркале заднего вида на него поглядывает таксист: мужчина в глубоких годах. А взгляд похотливый, как у мальчишки. Наверное, виной всему алое платье с глубоким декольте. — Небезопасно девушке в таком виде разъезжать одной… — Заговаривает он. И по спине бежит липкий холодок. Но Хару такое не в новинку. Жалко, винтовки с собой нет, чтобы припугнуть, как Чанука. — Меня встретит мой жених. Он уже знает, что я в пути, и ждет машину. — Жених? Вот как. Вы не одиноки… — С долькой сожаления хмыкает водитель. Хару он неприятен. И с каждой секундой всё больше. — И как же зовут этого счастливчика? — Будто проверяет на вшивость. Лжет или не лжет. — Чон Чонгук. Капитан разведывательного подразделения. — Как никогда Хару просит у небес о воскрешении мертвого. — Военный. Серьезно. И опасно. В любой момент рискуете остаться одной. Знал бы водитель, что Хару уже потеряла все, что только можно было. — Вообще-то, мы оба военные. Я снайпер в другом отряде. Что-то я много болтаю. Наверное, игристое. Только была на благотворительном балу, организованном генералом. Я была удивлена, когда получила приглашение. Ведь это мероприятие только для высокопоставленных людей в нашей армии… В ситуациях, когда твой потенциальный враг ведет транспортное средство, которое может завести тебя практически куда угодно, и когда у тебя при себе нет оружия, важно победить другим — связями, положением и властью, с помощью которой ты сможешь наказать его за возможный проступок. Хару четко показала своё превосходство и положение среди военных, которые сейчас не последние люди в стране. Даже постаралась намекнуть на какую-то связь с генералом, хоть в реальности они и говорили полминуты от силы. — Да вы, я смотрю, важная птичка! — Водитель подыгрывает. — Не хочу зазнаваться. Важнее всего то, что я отлично умею обращаться с оружием и эффективно устраняю врагов. Вот, что для меня главное. А звания и балы… это всё ерунда. И добить его навыками, которые потенциально могут навредить его здоровью и жизни. Вот оно — искусство запугивания без очевидной угрозы. Хару грамотно проложила эту черту «лучше не суйся к девушке в красивом платье. Она отстрелит тебе яйца». Подъезжая к китайскому кварталу, водитель даже благодарит её за службу и желает хорошего вечера. Ещё одно потрясение позади. Хорошо, что он во всё это поверил и не стал делать ничего… плохого. Правда, при выходе из авто, Хару настигает другое — жуткое волнение и страх. Ясное осознание, а точнее полное непонимание того, что она творит. Может, Чимин прав и это всё же слишком рискованно? С другой стороны, никто не убьет её в оживленной чайной. Весь квартал украшен красными бумажными фонариками, из окон небольшого домика с характерной китайской крышей льется теплый свет. Там полно народу. Ничего плохого с ней сегодня не случится. Наверное. Собрав всё мужество в кулак, она направляется к домику, где её встречает хозяйка преклонных лет. Китаянка с чугунным чайником в руках. Хару не знает, говорит ли она по-корейски, но на всякий случай всё равно спрашивает. — Я ищу кое-кого… Я Кан Хару... - Если её имя вообще способно что-либо сказать. Старушка не ответила ни слова, но быстро зашаркала ногами, зазывая с собой. Они шли вдоль столиков, а Хару рассеянно озарялась по сторонам, надеясь где-нибудь увидеть его. Сердце почти не бьется. Но его нигде нет. А старушка не останавливается. Она открывает двери в конце зала и путь теперь пролегает через кухню, где мельтешат повара, которые здесь готовят закуски. Потом хозяйка отворяет последнюю дверь перед девушкой, но следом не идет. Пропускает её, намекая, что они пришли. Всё в грудной клетке окончательно затихло. Никакого дыхания. Пять… Она проходит в полумрачную комнату с бильярдным столом, столиками, деревянными стульями, фонариками под потолком и барной стойкой без бармена. Четыре. За стойкой мужской силуэт. Широкие плечи, узкая талия, черные волосы. Мужчина пьет какой-то крепленый напиток. Три. Хару уже знает, что это он. Она не может перепутать. И она не сошла с ума. Шаг вглубь комнаты, стук низких каблуков о паркет. Два. Легкий полуоборот головы на звук. Взгляд из-за плеча. Один. Кто-то пускает живительные разряды тока по телу, и сердце оживает вновь, начиная качать кровь. Хару будто умерла и возродилась заново. Меньше, чем за минуту. От облегчения вдруг подкосились ноги, и Хару не знает, что её всё же смогло удержать. Наверное, край бильярдного стола, в который пришлось вцепиться. — Тебе, наверное, нужен стул. А то упадешь. Его голос. Удивительно спокойный. И безразличный. Лишенный всякого тепла. Повзрослевший и огрубевший. А глаза всё те же. Оленьи. Пусть и охладевшие.