последняя весна нашей юности

Маленькое оконце полуподвального зала покрывается мелкой моросью. По ощущениям, Хару покрылась ей тоже и всё никак не может отогреться. — Садись. — Он поворачивается в полный оборот и оглядывает её с головы до ног. Его голос действует как разряды тока, пущенного прямиком по венам. Они заводят сердце до предельных оборотов. Бум-бум-бум. Качает кровь как сумасшедшее. И тут же стынет. Он смотрит бездонными, почти черными глазами. Родными. Любопытными, но в то же время глазами незнакомца. Будто он, как и она, сомневается в реальности существования собеседницы. Хару игнорирует эту просьбу. Или, скорее, приказ, ведь тон был приказным. Как солдату. Они оба застыли, безмолвно разглядывая друг друга. — Ты видишь призрака? Я тоже. — Вдруг выдает он. Говорит загадками. Но чтобы было яснее, дополняет. — Ведь я думал, что ты умерла. Сядь. Он кивает за один из столиков на двоих. Должно быть, это какой-то тайный зал для особо важных гостей. Выглядит, как обычный бар с бильярдом. Только почти без окон: оно тут одно, маленькое. Чонгук… первым садится за столик. Ожидая, пока Хару отомрет. Его движения замедленные, тяжелые. Но в то же время по-прежнему грациозные, что удивительно для его крупной комплекции. — Где твоя одежда? Конечно, он смотрит на платье, на голые плечи, на шифоновый алый шарф на шее, на озябшие руки. Снизу вверх. — И обувь? — … На выглядывающие из-под подола оголенные пальцы ног тоже смотрит. Обувь-то на месте, только это ни разу не ботинки. «Какая к черту одежда, обувь? Это я, Хару, я здесь…» Все внутри вопит от непонимания. Как он может оставаться таким спокойным? Хару разрывает на атомы от желания кинуться ему на шею. Прижать, трогать, целовать. А он так спокойно сел за стол, будто они видятся каждый день. Не подбежал к ней, не сжал в объятиях, не плачет от счастья. Все не так, как она представляла. Да, глупо. И наивно. Но так хотелось поверить в эту сказку, что рисовало воображение. Хотя, это наверное, слишком наивно. Столько лет прошло. А сколько лет он провел на стороне врага? Ему запросто могли промыть мозги… произошло что-то серьезное, раз он так кардинально поменялся. Главное, что он жив. Что это правда он. Несколько лет Хару верила, что его больше нет. Что его разорвало на кусочки, и прах был отдан земле… А он сидит перед ней, целый и невредимый. Что это, если не чудо? Хару всё же не удерживается: она доходит до столика, но падает перед ним на колени. Цепляется за ладонь — всё ещё теплую, как раньше. Их пальцы вновь сплетаются в замок, как раньше. Только он… не сжимает их в ответ. Как раньше. Просто позволяет ей это сделать. — Как? — Один-единственный вопрос, который слетает с уст. Она смотрит на него снизу, забыв про всё на свете. Тонет в бездонных глазах. А он замечает её дрожь от холода. Он сейчас сравнится разве что с воскресшим богом, заслоняющим свет красных фонариков под потолком. Сошедший с небес. Не успевает Чонгук ответить, как дверь в зал открывается. В проходе ещё один оживший мертвец. Весь в черном. Хару почти не удивляется. — Ты вовремя. Отдай ей свою куртку. — Чонгук приказывает, и Хосок выполняет. Без особого желания. Недоверчиво и настороженно подходит к Хару, будто она сейчас вытащит из-под платья бомбу, а потом накидывает на неё свою черную безразмерную куртку. Вблизи он совсем не такой, каким был раньше. Хару помнила его улыбчивым и светлым парнем, долговязым и добродушным. А сейчас он черный, как тень. Двигается, как пантера, шаг широкий. Из него буквально исходит… опасность. От веселья ни следа. А плечи обнимает тепло его куртки. Мертвецы, оказывается, тоже теплые. — Это плохая идея, капитан. — Хосок говорит на ломаном японском. Который Хару понимает прекрасно, благодаря маме. — Она сдаст наше местоположение. Ей нельзя доверять. Позволь я вышвырну её обратно к корейским собакам. — Мы поговорим позже. — Чонгук же обращается к нему на корейском. Будто ему нечего скрывать от Хару. Это радует. — Капитан, мы можем не дожить до завтра, если эта сука сдаст нас своим сволочам. — Все так же на японском. — Я сказал, убирайся! — Чонгук повышает голос. Не просто повышает: он орет. Отчего Хару дергается и машинально выпускает его руки из своих. — Вон! Он кричит одичало, махнув рукой на дверь, как будто непослушному псу. Она никогда не слышала, чтобы Чонгук (ее Чонгук!) кричал. Но пугает не это. Пугают глаза. В которых есть теперь что-то звериное. Вблизи видны лопнувшие капилляры, из-за чего они кажутся покрасневшими. — Я сказал «вон»! Хосок крепко сжимает челюсти и с тяжелым вздохом уходит, круто развернувшись на пятках. — И найди ей какие-нибудь ботинки… оставь у двери. — Голос уже спокойней. Такие резкие перемены не могут не шокировать. Из шторма он превращается в штиль. Подчиненный ничего не отвечает. Но что-то подсказывает Хару, что он все сделает. Чонгук, судя по всему, занимает пост капитана или… командующего диверсией. А когда они остаются одни, он вновь просит ее занять место за столом. — Сядь. Ночь будет долгой. И на третий раз Хару слушается. Садится. Надо отбросить эмоции. Надо размышлять с холодной головой. Она здесь, чтобы выяснить, что произошло на самом деле. А потом уже и все эти сантименты… ведь ночь будет долгой.

***

Свет в зале загасили будто назло: все для того, чтобы говорящую о благородстве корейских солдат Ким Хансу было лучше видно. В зале куча лиц, а Тэхен упустил единственное важное. Он пытается найти ее глазами, но не выходит. Как по закону подлости, еще подходит и командующий Ли, собирающийся увести Тэхена к кучке каких-то политиков. Чтобы представить. Как будто это сейчас его волнует… его волнует как бы разглядеть красную ткань во тьме. Как сигнальное зарево. Начинается аукцион, в котором уважаемые дамы и господа выставляют на продажу свое барахло. За деньги, которые якобы отойдут армии на нужды семей военных. Часть барахла уйдет семьям. Тэхен даже не вникает в лоты. Не задумываясь и на автомате что-то он отвечает людям, которым его показал Ли. Вежливо и сдержанно. А сам все выглядывает. Когда не такой уж долгий аукцион подходит к концу, он начинает свой скромный патруль по залу, лавируя между людьми, стараясь не задеть их и не разлить шампанское в руке. Обойдя зал, он так и не находит свою спутницу. А нутро начинает грызть странное предчувствие. Нехорошее. Оно щекочет изнутри. Оно говорит, что случилось что-то дурное. — А, Ким Тэхен. — У выхода из зала он натыкается на Хансу. Ту опасную женщину, что пыталась его так ловко соблазнить. Сегодня она особенно хороша. — Ищешь свою спутницу? Кажется, твоя Золушка сбежала… Как это — сбежала? — В смысле? — Мы только что столкнулись в уборной. Я по глупости посвятила ее в детали нашей встречи… и того откровенного разговора, ну… о том, как тебе нравится. Она, наверное расстроилась. Вместо зала кинулась к лестнице… Все, что говорит Хансу — лепет, но Тэхен старательно пытается услышать главное. — Я ведь совсем не хотела ее задеть. это вышло случайно… — Давно? — Тэхен прерывает этот лепет чуть ли не рыком. — Что «давно»? — Давно она ушла? — Только что… Больше ничего не важно. Тэхен сует в руки Хансу свой бокал и мчится из зала. Не просто шагом: почти бегом. Слетает по лестнице вниз, не помня себя. Проносится мимо гардероба вихрем и мимо охраны. А потом сквозь весь внутренний двор. За воротами мелькает желтая машина, которая тут же трогается с места. Тэхен не успевает даже коснуться ручки двери, приблизиться достаточно близко, чтобы хоть что-то сделать. И мерзкое чувство внутри, граничащее с беспричинной паникой, подскакивает до запредельных значений. Паника. Его одолевает паника, которая не свойственна его холодной голове. Будто всё не просто так. Будто случилось что-то важное, катастрофическое. Будто он упустил это важное. Там же мелькает мысль устроить погоню, но машину отогнали на парковку, ключ у парковщика. Это долго. Машины уже и след простыл. Тэхен не успел. Просто не успел. А откуда эта чертова паника и ощущение того, что в машине уехало нечто настолько значительное, непонятно. Сраное предчувствие! Тэхён с ним дичает. Осталось подергать за ниточки, ведущие к Хару. И Тэхен даже знает, от кого они тянутся. Так же быстро он возвращается в помещение, в толпу, в облако духов и блесток. Быстро находит того, кто нужен, и грубо дергает за плечо, прямо во время беседы с каким-то мужчиной в очках. — Отойдем. — Прошу меня простить. Мой знакомый слишком нетерпеливый и неотесанный. — Чимин извиняется перед собеседником медовым голосом, а потом сразу меняется в лице, отходя подальше из центра. — Чего тебе, придурок? — Где она? — Она тебе не сказала? — Чимин даже не прикидывается дураком. Он изображает искреннее удивление. — Ушла без предупреждения. — Сквозь зубы чеканит Тэхен. — Ей позвонили из интерната младшей сестры. У Саюри лихорадка. Хару не смогла остаться в стороне, кинулась туда. — Почему ее сестру не отправили в больницу, а начали звонить опекуну? — Это их обязанность. Она вместе с Саюри поедет к врачу. Побудет с ней. — В какую больницу? К какому врачу? — Тэхен так просто не отстанет. Он уже готов заводить машину и отправляться следом. — Я поеду за ней. — Зачем? Сидеть у кровати ее больной сестры вместе? Какая забота… какое благородство… на тебя не похоже. — Мне нужно отвезти ее обратно в часть. У нее нет увольнительной, она не может покидать службу просто так. Без весомой причины. Адрес больницы, Пак. — Так я тебе и сказал. Я сам заберу ее утром. И увезу в часть. Мы договорились. — Договор придется изменить. Не может же она проторчать в больнице всю ночь. Где она будет ночевать? — Тэхен, Хару не маленькая девочка. Полковник предоставил ее семье свою квартиру здесь, в Сеуле. Там и переночует если нужно. — Адрес квартиры. — Тэхен не намерен отступать. А Чимин издевательски улыбается. Преимущества на его стороне. Глаза хитрые, как у лиса. Не зря, он когда-то был рыжим. И нареченным лисом. — Так я тебе и сказал. Ты думал, я подпущу тебя к ней? Я предупреждал к ней не лезть. Но ты не послушал. Забыл про мое обещание? — Вонзить в меня нож во сне? Я помню. Но где же нож, Пак? И почему он еще не в моей спине? Может, это ты что-то забыл? Они смотрят друг другу в глаза будто два упертых быка, готовых забодать друг друга насмерть. Накал растет. — Еще не вечер, Ким. Ты еще дышишь лишь потому, что я позволяю тебе дышать. Забудь про Хару. И про поездки следом за ней. Я сам ее доставлю в часть. Разговор окончен. Приятного вечера. Дерзкий докторишка было поворачивается на носках, чтобы уйти, но Тэхен резко хватает его за плечо и разворачивает обратно. — Что, собираешься выбить из меня адрес? — Как точно, — Ну так давай! Вперед. Публика оценит. И командующий Ли, и генерал. Покажи себя во всей красе. Тэхен сильнее сжимает неширокое плечо, а Чимин даже не морщится. Желание врезать ему растет в геометрической прогрессии. Но сказанное отрезвляет. — Забудь про Хару. Я позабочусь о ней. — Напоследок выдает Пак, перед тем как сбросить напряженную руку со своего плеча. — У меня хотя бы есть на это право. А у тебя его нет. А потом он как ни в чем ни бывало растворяется в толпе. Подонок. Ниточка ускользнула. В сомкнутом кулаке пусто. Тэхен остался ни с чем. На языке вкус поражения. Он отдает кислым шампанским, будь оно неладно!

***

В маленьком зале, предназначенном для тайных посетителей, повисло гнетущее молчание. Случилось столкновение взглядов. Затаилось дыхание. Чонгуку бы нужно начать, но он… теряет все слова, те разбегаются от него, как бисер, хотя, ему эта растерянность наверняка не присуща: Хару видит в нем человека жесткого, решительного, способного вести за собой толпы. Таким он стал. — Вот же черт, с чего начать. — Он открыто признает поражение, хватаясь за пачку сигарет на столике. Курит. Совсем не так, как в Чхондоне: сейчас умело и без кашля. Сигареты пахнут едко: дым щекочет нос и раздражает легкие. Пока курит, он долго и колюче смотрит, но ни слова не произносит. Вдруг из маленькой сумочки Хару доносится надоедливая вибрация. Звонит её сотовый. Чонгук же смотрит на сумку, как бомбу, которая вот-вот рванет. А Хару не торопится ответить. — Ты взяла с собой телефон?! — Чонгук скалится. Тон резкий, злой, будто Хару совершила непростительную ошибку. — Конечно… я не могла его где-то оставить… Она не успевает сообразить, как Чонгук хватает сумку и достает несчастный кусок метала. Он гасит вызов и выключает телефон. Смотрит на неё с ледяным гневом в глазах, сжимая телефон. Будто вот-вот его раскрошит или запустит в стену. — Больше никогда не бери с собой телефон. В нем может быть жучок. Поняла меня? — Поняла. — Хару потеряла дар речи, но если бы не ответила, было бы хуже. Чонгук возвращает себе самообладание, и всё ещё не выпуская телефон, направляется к двери. — Я попрошу хозяйку заварить чай. Ты замерзла. И твой сотовый проверят на наличие жучков. Он возвращается плотно прикрыв за собой дверь и с ботинками в руках. Они даже женские! Хосок все-таки выполнил поручение. Чонгук ставит обувь рядом с ее ногами. — Переобуйся, если не хочешь заболеть. — Он кивает на туфли. И вновь садится напротив. — Говорят, скоро пойдет снег, а ты разгуливаешь по улицам в таком виде… — Я ушла с благотворительного бала… Сбежала, если точнее. — Знаю. Подтверждает резко, и у Хару ёкает сердце. Вопросов не приходится задавать. Чонгук рассказывает сам, — — Я приказал следить за тобой. Внештатно. А это значит, что враги следят за военной базой. И за перемещениями Хару вне её территории. Или даже на её территории? — Мои люди могли бы забрать тебя оттуда, но ты первее поймала такси. Да и я не хотел действовать, не подумав. Если честно, до сих пор думаю, а может Хосок прав? Выходить с тобой на контакт слишком рискованно. Говорит он не как Чон Чонгук, которого Хару знала. А как капитан диверсионной группы. — Это всего лишь я, Чонгук… — У Хару даже рот перекосило от удивления. Она только хлопает ресницами, а Чонгук — ожесточенная скала. — Видишь ли, вся проблема в том, что я не знаю, кто ты. Твое «я» мне ни о чем не говорит. У Хару, кажется, под ногами кто-то проделал трещину в полу, и она падает… падает… падает прямо со стулом. Как это «не знаю»? Чонгук, видя её расстройство и упавшее лицо, тут же добавляет смягчающее, — — Почти. В дверь стучат, прежде чем войти. Это старушка с чайным подносом. Она медленно проходит в зал и ставит всё на стол: чашки, чайник, какие-то закуски. Чонгук благодарит по-китайски. Хару не знает китайского, а вот он, кажется успел стать полиглотом. — Что значит «почти»? Амнезия — частый признак контузии. Ей страдает каждый третий солдат. Так говорит статистика. Это многое бы объяснило. — Частично. — Он подтверждает не самую хорошую догадку. — Я помню детство, школьные годы… но всё какими-то отрывками. Как фильм, из которого вырезали часть сцен. Там — Он показывает на свою голову, — Размытые куски. Я хорошо помню последнее время до… взрыва бомбы, на которой якобы подорвался. Те дни. Но не помню несколько последних лет до тех событий. А значит, он не помнит старшую школу. Чхондон. Всё, что их связывало. — Всё будто поблекло и утратило важность. До того дня на базе в Мокпхо я почти не помнил тебя. Знал, что у меня был кто-то важный и хорошо знакомый. Кто-то, кого я, возможно, даже любил. Или был просто влюблен. Но это был силуэт без лица. А когда я тебя увидел, воспоминания начали возвращаться. И это очень странно. Я вижу картинки событий, которые были будто не со мной, а с другим человеком, в теле которого я нахожусь. Я пытаюсь их расшифровать, но это не так уж просто… Я не знаю, что правда, а что моя додумка или фантазия. Он тяжело вздыхает, закончив рассказ. И к его концу у Хару не остается слов или мыслей. Только застывшие в глазах слезы. — Ты меня пугаешь… Скажи, что всё это не правда. — Это правда. Невидимый нож входит меж ребер. Глубоко. — Ты, наверное, разочарована и ожидала, что всё будет по-другому? Прости, если тебя огорчил. Но я уже не тот человек, которого ты знала. Я и сам не знаю, что я за человек. Я умер. И затем родился заново. Пей чай, остынет. Да какой тут чай? Плевать на чай… Хару остыла быстрее, чем чай. — Или выпьешь чего-нибудь покрепче? — Он встает, чтобы забрать бутылку виски с бара. Хару бы не прочь. Но её точно стошнит. Мотает головой. — А я, пожалуй, выпью. — Он делает глоток. И даже не морщится. А когда плевался даже от соджу и дешевого шампанского, которое как-то раздобыл Чимин. Чонгук действительно изменился. Вплоть до мелочей. Осознание поражает тысячей мелких осколков. Хару сейчас будто Герда из сказки про снежную королеву. А перед ней её Кай, в глаз которого попала льдинка, сделав его навек холодным. «И как тебя расколдовать?». Хару обладает удивительной чертой — тягой к заколдованным принцам, которых непременно нужно бы спасти. — Ты сказал, что следишь за мной. — Надо бы поддерживать и без того хрупкий разговор. Нельзя тонуть в болоте расхлябанных мыслей и чувств. — И, наверное, навел справки. Если ты меня не помнишь досконально… Что тебе известно? — Кан Хару — дочь погибшего офицера, уроженка Тэгу, который эвакуировали. С матерью и сестрой вас отправили в Чхондон, когда тебе было примерно двенадцать. Окончила среднюю чхондонскую школу. После работала на ткацкой фабрике вместе с матерью. — Чонгук сухо озвучивает краткую биографию девушки. И если бы кто-то написал про неё такую, то какой бы скучной и короткой она была! — А потом фабрику подорвали. И я думал, что ты умерла. Он замирает, уставившись в одну точку. Уходит вглубь себя, крепко сжав бутылку и повторяет, — — Я думал, что ты умерла. — Ты что-то вспомнил? — Да. — Дрожащие веки плотно смыкаются, и он запрокидывает голову к блеклым лампам и красным фонарикам. Одному только богу известно, что сейчас происходит в его голове. — Как чхондонским зачитывают имена жертв, ведь среди них могут быть родственники. Я слышу твое имя. И внутри… Чонгук отворачивается к стойке, схватившись за неё, будто ему физически больно. Спина сгорбилась. Голова повисла. — Чонгук? — Хару боится. Она нередко видела солдат с контузией. И как непредсказуемо они себя вели. Какую реакцию выдаст Чонгук, можно только гадать. Тошнота? Припадок? Обморок? — Извини. Когда воспоминания возвращаются, они всегда слишком яркие и… живые. Нужно время, чтобы уложить их у себя в голове. — Он наконец приходит в себя и возвращается за стол. Моргает часто, будто очень устал. Да и сонливость наверное берет свое. Сейчас глубоко заполночь. — Мне сказали, что ты погибла. И это… многое изменило. Во мне. Я вспомнил лишь фрагменты… не уверен, что хотел бы вспоминать это всё. Хару замечает ещё одну странность и порок: он шарит во внутреннем кармане своей куртки и достает маленькую пластмассовую баночку. С таблетками. Цветная капсула исчезает меж его зубов. — Что это? — Когда я подорвался на мине из-за глупости своей же армии… мне повезло… оказаться не в самом эпицентре взрыва. Меня отбросило к стене за обломки мебели… и это меня спасло. Правда, жутко покалечило. Меня нашли враги. Но не добили. А забрали с собой, подлатали… вытащили с того света, точнее. Я долгое время думал, что это ради какой-то информации, но я был бесполезен — я мало что помнил после пары месяцев комы. Когда я очнулся, оказалось, что у меня сильная контузия, граничащая с сумасшествием. Меня не могли усмирить или привести в чувства. Из агрессии я впадал в апатию и мог целыми днями не разговаривать, не есть, не двигаться. Я был очень нестабилен… и тогда японцы нашли выход в своих экспериментальных препаратах, которые дают солдатам, таким как я. — Контуженным? — Покалеченным этой ужасной войной. Не физически, а… в голове. С ними мне стало легче. Но отголоски того мрака тех дней всё ещё преследуют меня. — Ты поэтому перешел на их сторону? Потому что они тебя спасли и облегчили страдания? — Не только поэтому. Они открыли мне глаза на алчность корейского правительства, на коррумпированность чиновников, на жадность генералов. Они показали, что обычные люди страдают из-за тех, кто должен их защищать. Корейцы уже давно могли закончить весь этот кошмар. Но не стали. — Капитулировав? — Конечно, многие жители страны уже давно считают что быстрый способ закончить всё это — сдаться Японии, и «солнце воссияет вновь». Но так они станут лишь ещё одной её колонией. По стране давно идет волна мятежа и раскола на два лагеря: патриотов и капитулирующих. Оппозиция выступает за Японию. — Да. Капитуляция — это не проигрыш. Это разумный ход в пользу сохранения жизней и мира. — Прежний ты никогда бы так не сказал. — Прежний я умер за страну, которая плевать на меня хотела. Политические распри пока стоит отложить. Ситуация и без того щекотливая и сложная. — Но ты цел. И сидишь сейчас передо мной. Даже, кажется, невредим. — Кажется. — Поправляет её Чонгук, делая очередной глоток крепленого. А она всё никак не отважится сделать даже глоток чая. — Что ещё ты знаешь про меня? — Сейчас то, что ты всё-таки не умерла на ткацкой фабрике. Переехала в Сеул, поступился в женскую военную академию, попала на курс по подготовке снайперов, получила лицензию в этом году. Проходила учения при военных действиях в Кванджо. А сейчас распределена в центральную часть. Подразделение разведки. Высоко взлетела. Я удивлен. — Это похвала? Тебя удивляет, что я смогла добиться чего-то на военном поприще? — Меня удивляет, что это сделала девушка. И да, про похвалу: это скорее да, чем нет. Какой интересный путь: от ткацкой фабрики в провинции до центральной части и разведывательного отряда. — Сегодня на том дурацком балу мне говорили примерно то же самое. А я ответила, что у меня был отменный пример перед глазами. Я имела в виду тебя. Почему-то это смешит собеседника. Но не по-доброму, смех какой-то едко-ироничный. — Да, наверное, я таким и был: весь из себя благородный патриот. Хосок мне про это рассказывал. — У него тоже пропала память? — У него изменилось мышление. Попав сюда, ты перестаешь быть прежним. И оставляешь всё. Ты будто чистый лист. И это своего рода спасение. — От чего? — Хару предчувствует, что ответ ей не понравится. — От чужих учений и установок. От боли потерь. От скорби. От всего, что тяготило. Будто кто-то дает шанс всё начать заново. И ты берешь этот шанс. И у тебя открывается второе дыхание. Теперь я строю новый мир. У меня новая жизнь. — Я не верю, что ты изменился настолько сильно. — Хару выдерживает взгляд глаза в глаза, ведь ей нечего бояться. Это всё ещё её Чонгук. — Я смотрю на тебя и вижу Чонгука, в которого влюбилась. И которого любила все эти годы. Я вижу тебя. А не кого-то другого, Гук. — Её холодная рука накрывает его сжатый на столе кулак. Будто это хоть как-то поможет достучаться до запертого внутри мальчишки. — Ты лишь пытаешься убедить себя в этом, чтобы утешить. От того Гука ничего не осталось. — Тогда почему ты меня разыскал? Зачем оставил этого журавлика с местом встречи? Зачем следил? Если от Гука ничего не осталось, зачем всё это? — Потому что… когда я тебя увидел, я вспомнил что-то важное. Я не смог это проигнорировать. И даже сейчас, когда просто смотрю на тебя… почему-то чувствую… так много всего. А я обычно не чувствую, Хару. Вообще ничего. Будто кто-то просто всё отключил. Но рядом с тобой всё по-другому. И я пока не понял, нравится мне это или нет. — Как думаешь, какова вероятность того, что ты вспомнишь что-то ещё, если поцелуешь меня? Чонгук хмыкает, скромно опустив взгляд (как раньше!), хоть и скромность ему больше ни к лицу. — А ты хочешь это проверить? — Уже смотрит с вызовом. — Хочу. — Больше всего на свете Хару мечтала об этом. И не один год. И тогда Чонгук резко привстает и тянется через маленький столик над нетронутым чаем, чтобы обхватить лицо ладонями и впиться в приоткрытые губы, уже готовые к поцелую. Он целует жестко, грубовато, от былой нежности не осталось и следа, хотя Хару пытается его замедлить, касаться своими губами нежно, чтобы показать ему, как надо. Как это было раньше. И он смягчается, но не сразу. Будто ненасытный мальчишка, готовый растерзать. Но буря стихает, и он принимает правила Хару. Большие пальцы поглаживают щеку. Другую руку он ложит на затылок, зарываясь в шелк волос. А отстранившись, смотрит затуманенным и темным взглядом. Пытается отдышаться. На щеках румянец. От него пахнет алкоголем и сигаретами. — Ну что? — Давай ещё раз? — Просит он. Прикрывает глаза и хмурится, будто у него голова кругом идет. Хару только за. Ведь по ощущениям это было как умереть и попасть в рай. И они целуются снова. Уже более рьяно, и в этот раз Хару позволяет Чонгуку своенравие и жесткие движения губ, и мягкие укусы. И это… вдруг заводит. Руки дрожат, тело слабеет и готово сдаться. Чонгук тянет её из-за стола, в поцелуе увлекает к бильярдному столу, шаг за шагом, а когда Хару упирается поясницей в его край, приподнимает её, усаживая на зеленое сукно бильярдного стола. Хару остается лишь цепляться за его плечи. — Я хочу тебя с тех пор, как увидел на пороге в этом платье… — Его руки уже везде — касаются плечей, спины, талии. Кожа к коже. Глаза сумасшедшие. И в полумраке Хару не может разглядеть ужасающе расширенные зрачки, что практически размером с радужку. Хару сдается. Сдается! Сама распутывает алый шарф на шее и тянет молнию вниз. А он с тенью восхищения стягивает с нее верх платья. Медленно, не переставая касаться. А затем целует. Снова и снова. Второпях тянется к ширинке, шуршит. Хару этого всего не видит: веки плотно сомкнуты во время поцелуев. Она позволяет ему заправлять процессом, ведь никогда особо и не проявляла инициативы. Будто парням… виднее, как надо. Он сильно сжимает бедра, но она ему это прощает. А потом мягко отводит за плечо на стол. Хару лежит, переводя взволнованный взгляд с китайских фонариков на него и обратно. Цепляется за гладкую зеленую поверхность и не может привести дыхание в норму. — Ты ведь понимаешь, что для меня это будет не то же самое, что для тебя? — Внезапный проблеск благоразумия отрезвляет. Чонгук не дает надежд. Для него это просто секс. Но Хару все равно. — Понимаю. Ведь это Чонгук. Помнит он ее или нет. Это все еще Чонгук. А вот у Хару память на месте, и этого достаточно. И он незамедлительно толкается в нее. Болезненный и сильный толчок, от которых Хару отвыкла. Но дискомфорт быстро проходит. Вместе с тем, как накатывает осознание, что они вновь едины. Все остальное неважно. Даже то, что он не наклоняется за поцелуями. Но пристально смотрит. В глаза. Своими почти черными. — Смотри на меня. — Он просит. И Хару повинуется. Хоть это и не просто. У него взгляд колючий и тяжелый. Совсем не такой как раньше. В нем море боли и жизненного опыта. В нем тьма. Чонгук непривычно властный: начиная от тона голоса и заканчивая движениями. Он не осторожничает, и не нежничает. Все предыдущие разы, которые у них были, он будто ее щадил. Будто все было лишь наполовину. А сейчас они вошли в полный разгон. И Хару совсем неважно, что он грязно трахает ее на бильярдном столе. И что в дверь в любую минуту может кто-угодно войти. И что он ее не помнит. И еще множество «и». Все это не имеет никакого смысла. Ведь они вновь — одно целое. А потом Чонгука становится так много: движения интенсивные, быстрые и без возможности перевести дух, что Хару теряет связь с реальностью. Оргазм оглушает. И Хару выпадает на пару мгновений. Чонгук, наверное, испытывает то же самое, потому что толчки прекратились, а он протяжно стонет. Опомнилась Хару только тогда, когда он застегивал брюки. Осторожно она поднялась со стола, поправив на себе платье, волосы, в конце-концов, чувства. Никогда Хару не было так страшно от того, что другой человек спешит одеться, закрыться, даже не смотрит. И не просто человек! Будь это Тэхен, она бы даже и не подумала о таком. А ведь это Чонгук. И ей совсем не хочется, чтобы все между ними вот так… прекращалось. — Скажу хозяйке, чтобы заварила чай заново. Этот уже остыл. — Чонгук неловко откашливается и исчезает за дверью. И Хару знает, что остыл вовсе не чай. Судьба жестока. И у нее очень злые шутки. Иначе как злым розыгрышем это не назовешь. Хару досадно. Настолько, что она впивается ногтями в собственную кожу, борется со слезами отчаяния. Но обещает, что когда дверь в эту комнату вновь откроется, она соберет себя по кусочкам. Возвращается Чонгук с новым подносом. А Хару не понимает, к чему вся эта деланая забота, раз он о ней почти ни черта не помнит. — Ты намерзалась. После этих травяных чаев никакая простуда не страшна. — Неважно. Заболею — меня подлатает Чимин. — Хару бросает совсем невзначай, а вот лицо Чонгука застывает. — Пак Чимин. — Повторяет он. — Чимин. Твой друг. — Я знаю. — Он будто проглатывает комок в горле. — Помню. И Хару даже слегка завидует: Чимина он отлично помнит, а вот ее… едва ли. Но и Чимина он знал куда больше, чем ее. Это справедливо. — Это он всадил мне нож под лопатку? — Да. И по всей видимости, промахнулся. Он целился в сердце. — Я увернулся в последний момент. Но ударил он глубоко. — Инстинктивно Чонгук касается повязки под одеждой. — С ножами у него всегда здорово получалось… — Ты хочешь с ним увидеться? — Осторожно спрашивает Хару. Ведь Чимин непременно попросит встречи. — Нет. — Чонгук отвечает излишне резко и быстро. Будто рубит канат. И Хару накрывает вторая волна паники. — А со мной еще раз… ты хочешь увидеться? Если он сейчас скажет «нет», она разобьется. Точно разобьется на куски. — Скорее да, чем нет. И это «да» радует. Спасает от катастрофы. — Я все это время пытался тебя вспомнить. Правда, пытался. Но не мог. И я хочу вспомнить сейчас. Но у меня есть много поводов для сомнений. — Например? — Например, мы с тобой по разные стороны баррикад. Мы сейчас все равно что враги. А раньше Чонгук был с ней заодно. И у них были другие общие враги. — Ты имеешь слишком многое с военным аппаратом. А я возглавляю диверсию и шпионские операции. Я не могу тебе вот так просто довериться и открыться. Девушке из своих разрушенных воспоминаний… — Девушке, ради которой ты пошел на войну, Чонгук. К которой планировал вернуться, на которой планировал жениться и с которой хотел связать всю жизнь… — Хару напоминает о том, что из его памяти навсегда пропало. — Когда тебе нужно вернуться обратно? — Он игнорирует. И сердце будто кто-то стискивает невидимой хваткой. Хрустит. Вот бы сказать «никогда, я теперь от тебя никуда не денусь». Но она так сказать не может. У нее Саюри, Чимин, обязательства. Нельзя исчезать вот так просто. Нужно хотя бы подготовить почву. Да и убедить Чонгука в том, что ей можно доверять. Но как же не хочется покидать этот полуподвал! — Уже скоро. — Тебя увезут мои люди под видом такси. И пока Чонгук не встал из-за стола и не закончил все это, она хватает его за напряженную руку и спрашивает, — — Когда мы увидимся снова? Мне о стольком нужно тебя спросить… — Это зависит лишь от тебя одной. Сделай так, чтобы тебе разрешили выезд в город. Желательно, без сопровождения посторонних людей с базы. И, быть может, мы увидимся снова. Хару первым делом думает про Тэхена, ведь он не отпустит ее просто так одну. а это значит, что нужно придумать, как его обдурить. — Я провожу тебя. Куртку можешь оставить себе. — Но она же… Хосока. — Он найдет себе новую. Чонгук выводит её наружу, но не тем путем, которым она оказалась в этом зале, а через черный ход. Там, у мусорных баков её уже ждет машина. На водительском месте парень в черной маске, скрывающей половину лица. Он ничего не говорит, как только Хару садится в авто. И прежде чем Чонгук закроет дверь и отпустит её в прежнюю жизнь, Хару торопится спросить, — — Тогда до встречи? — С тающей надеждой в голосе. Долгожданная встреча оставляет какое-то горькое послевкусие. Но а с другой стороны, чего она хотела? Чонгука тоже можно понять: как можно ожидать многого от того, у кого отшибло память? — Надеюсь, что так. Никаких поцелуев на прощание. Ни объятий. Они чужие друг другу люди, но мозг отказывается это принимать. В голове неверие: «ну как же так?». — Если я смогу выбраться, как мы встретимся? — Приезжай сюда же. Я сам найду тебя. Оба зависают в недолгогом молчании. Никто не говорит «прощай». Никто не хочет. А потом он всё же хлопает дверью, и машина трогается.

***

Ночной Сеул уже не такой беспокойный, как пару часов назад: улицы пустые, небоскребы застыли в немом свечении. Людей почти нет, разве что какие-нибудь забулдыги, вываливающиеся из баров. Тэхён давит педаль газа в пол, разгоняя машину по пустынной трассе. Шампанское уже будто испарилось, он трезв, как стекло, хотя это было бы не доказать, останови его кто из дорожных служб. Всё это неважно. Всё теряет значение. Он едет по памяти, благо, она у него хорошая. Тэхён хорошо запомнил место и название на блестящей таблички «школа-интернатах для детей военнообязанных семей им. Го Юнхи». Тэхён запомнил даже в честь кого открыли сранный интернат! Вряд ли ему откроют в столь поздний час, но удостоверение военного с собой, охранница должна отреагировать. Навести шуму Тэхён умеет, и ему позарез нужно выведать, где пропадает чертова Кан Хару и не обманул ли его эта язва — Пак. На 99 процентов Тэхён уверен, что это развод чистой воды. Остается лишь убедиться. И чем быстрее едет тачка, тем ближе он к истине. Кровь закипает. Мимо проносятся фонари и дома. Быстрее. И ещё быстрее. Цифра спидометра переваливает допустимые значения. Тэхёну плевать. Съезд с моста, поворот. И вот он, интернат имени Го Юнхи. Света ни в одном окне. Все спят. Время глубоко за полночь. Два: тридцать, если точнее. На улице морозно, Тэхён по пути закуривает сигарету. Сейчас огонек от неё будто единственный источник света, не считая тусклого фонаря, с мигающей лампой. Он на последнем издыхании, вот-вот погаснет. Тэхён идет намеренно медленно, будто хочет оттянуть момент подлого обмана. Моросивший дождь превращается в липкие комья снега. Интуиция ведь всё знает наперед! Знает. Три тяжелых стука в толстую дверь. Подходят не сразу: Тэхён долго не слышит шагов. И приходится знатно поколотить и попинать дверь, чтобы разбудить вахтершу. Её пухлое и недовольно лицо после этого быстро появляется в проеме. — Потушите сигарету. Какого черта вы тут забыли?! Тэхён слушается и выбрасывает окурок, но не в урну, а на крыльцо. Тычет удостоверением в лицо женщины, пока она пытается вчитаться. — И о чем мне ваша бумажонка должна сказать?! — Я капитан отряда Кан Хару. Её сестра учится в вашем заведении. Припоминаете такую? Кан Саюри? Женщина щурится, черта с два, она помнит! Ещё и посреди ночи. И тогда Тэхён подводит к основному. — Она больна? — Кто? Кан Хару? — Её сестра. Ей из вашего интерната опекуну поступил звонок о том, что её сестра больна. Лихорадка. — Никто у нас не болен и не лихорадит. — И к вам не приезжал доктор? — Тэхён не дает женщине захлопнуть дверь у себя перед носом, догнивает вопросами. — Не было у нас никаких докторов, молодой человек. — Капитан. — Он поправляет. Не очень-то вежливо. — Капитан. Наверное, произошла ошибка. Я весь вечер сегодня на смене. И весь вечер сегодня тихо! Ничего подобного. Только если кто-то из негодниц пошутил, но на Кан Саюри это не похоже, она девочка примерная, хоть и проблемная. Проблемная, как и её старшая сестра? — Я могу её увидеть? — Девочку? Да ты спятил, капитан! Ребёнок спит, сейчас два ночи! — Поднимите. Дело военной важности. — Ваша военная важность подождет до завтрашнего утра. Завтра хоть с допросной комиссией сюда приезжайте! Доброй ночи! И разъяренная женщина резко захлопывает дверь. Баста. Тэхён садится на влажное от снега, мерзлое крыльцо и закуривает вторую. Предчувствие не обмануло. Предчувствие никогда не обманывало. Куда же сбежала Золушка с бала? Остается только гадать. — Твою мать. — Второй окурок летит на тонкий слой снега под ногами.

***

/бонус/

— Ну и куда ты меня тащишь? — Доктор ворчит. Юнги бы сказал, что он весьма капризный, но к таким капризам и ворчаниям он уже привык. Юнги и сам не прочь порой поворчать. Они поднимаются на третий этаж пешком, а он уже запыхался. — Ты же бросил курить? А отдышка такая будто куришь по пачке в день. — С хрипотцой смеется Мин. Он сегодня в духе. Чимин это понимает по вот такому саркастичному смеху. Хотя весь вечер он ходил без лица, они почти не пересекались и даже не разговаривали. Чтобы лишний раз не наводить на себя никаких подозрений. Зато Мину не очень-то понравилось, как любезничал со всеми Чимин. И какими похотливыми взглядами его осматривали все эти напыщенные балованы и их спутницы. Смазливый парнишка для них лакомый кусочек. А когда он ещё и болтливый… Тащил с этого сборища Юнги Чимина чуть ли не силком и за шиворот. Молча усадил на заднее сидение такси и так и не сказал, куда они едут. — Так что это за место? Третий этаж. Однотипная квартирная дверь. Юнги достает ключ и поворачивает в замочной скважине. — Дом. — Д… что? — Не успевает Чимин сообразить, как перед ним открывается та самая непримечательная дверь. Перед ним рисуется темный коридор. Точнее, небольшая прихожая. Юнги нашаривает выключатель, и прихожая оказывается беленькой, чистой, ничего лишнего. Будто место ещё необжито. Светлые стены, плиточный теплый пол, приличные наличники на лампах. Зеркало на шкафу для верхней одежды. Чимин так и обомлел, увидел удивление лицо в зеркале и встрепенулся. — Это всё твое? — Он не перестаёт вертеть головой, проходя вглубь коридора. — Обувь снимай. Мое. — Очень гостеприимно, в духе Мина. Он уже сам разулся и торопливо снял пальто. — Но как? — Квартира в новостройке с приличным ремонтом сейчас стоит целое состояние. Мин не мог приобрести его сам. — От государства. Я сирота, забыл? Всем чхондонским сиротам такие повыдавали с совершеннолетием. У Тэхёна такая же несколькими этажами выше. Мы типа соседи. — Ясно. — Чимин всё ещё оценивающе смотрит по сторонам. Заглядывает в кухню. Она небольшая и тоже довольно пустынная, но со всей необходимой техникой. Видно, что хозяина у квартиры будто и нет. — А я-то думал, мы поживем в том доме у моря… Конечно, Чимин шутит. Дом непригоден для жизни. — В той развалюхе? Ну уж нет, я буду бесконечно болеть, если буду спать в помещении с дырами в стенах. — Я бы тебя лечил. Я же доктор. — Значит, мне повезло? — Пока Чимин осматривается, Юнги уличает момент, чтобы схватить его в объятия со спины и прошептать вопрос на ухо. В этих стенах можно не скрываться и не делать вид, что они друг другу чужие. В этих стенах можно всё. — Несказанно. — Сквозь улыбку отвечает Чимин. Боже, это вообще всё по-настоящему? Или он умер и видит сон, в котором… счастлив. — А знаешь, что в этой квартире самое лучшее? — М? — Чимин даже и не догадывается, чем ещё Юнги его сможет удивить. Он и так сегодня поражен донельзя. — Идем. — И они идут, вот так неловко и неуклюже, в обнимку, почти одновременно переставляя ноги. В соседнюю комнату, что за стенкой от кухни. Это небольшая спальня. Свет Юнги не включает. Подводит юношу к окну, а затем открывает темные занавески. За ними пылает огоньками соседний небоскреб прямо через широкую трассу. Как рождественская елка. — Ну как? — Впечатляет. — Совсем не похоже на бескрайнее море, которое хотелось бы видеть Чимину. Но и не хуже… — Ну ничего себе, Пак Чимин впечатлен. — Юнги складывает холодные ладони у него на животе и притягивает ближе. Кусает в ухо и спрашивает то, что весь вечер вертелось на уме, — Что с тобой? Ты сегодня сам не свой. Конечно, не свой.Чимин с легкостью отпустил подругу, возможно, на верную смерть, а сам болтал со всеми этими пузанами и их женами на дурацком балу. Грыз себя и сотню раз жалел о том, что позволил Хару уйти. А теперь тает в объятиях Мина, как масло… разве так поступает хороший друг? — Ничего. Просто не в восторге от этого мероприятия. — Ты мог не идти. — Не мог. Пришлось. Я рад, что смог и тебя туда затащить. Было хотя бы не так невыносимо. — Скажи ещё, что тебя спасал мол ревнивый взгляд из угла? — Так и есть. Думаешь, мне было приятно флиртовать с этими продажными сволочами?! — Конечно, Чимин не расскажет, в чем в самом деле соль. Но он и не врет. Ему и правда было неприятно любезничать с этими скользкими типами. — Ну-ну. Справлялся ты отлично. Они так и млели перед тобой. — Я не виноват в том, что я такой очаровательный. — Если бы я мог, я бы запер тебя тут и единолично наслаждался твоим очарованием. — Звучит так, будто ты маньяк. Хочется верить, что мы всё же цивилизованные люди. — Это всего лишь моё тайное желание. Я же не сказал, что так и поступлю. — Вот и чудно. Любовь — это свобода. Между ними тишина. Слово на букву «л» сказано так естественно и внезапно. Чимин брякнул совсем не задумываясь, а ведь они про это не говорили. Говорили про брак, детей, что-то серьезное, но любовь? До этого как-то не дошло. Абсурд. — Мне нравится как это звучит. Я запомню. — Юнги не говорит ничего из того, что нужно сказать. Не говорит «я люблю тебя». Не говорит. Но… Он говорит иначе. Любовь — это свобода. Мне нравится, как это звучит. Я это запомню. Это почти. Чимин запомнит это самое почти. И оно достойно поцелуя. Мягкого, желанного страстного. Чимин даже знает, что после него Юнги толкнет его на кровать, и они будут заниматься любовью, наконец-то, по-человечески. На мягком матрасе, а не по-быстрому в душе, на столе или в старом вагоне заброшенного поезда. Почти как настоящая пара, заселившаяся в новую квартиру. Почти как те, кто действительно любят друг друга. Никогда ещё Чимин не был так близко в мечтам. Получится, наконец, до них дотянуться?