последняя весна нашей юности

Летит белый мотылёк

Он видел всё, видел как навсегда

Воин родине отдал себя

Прости я задержался, но времена летят

Я не вижу звёзд за дымом, скажи, они там висят?

Голова гудит. Кан Хару сейчас — это месиво из осколков минувшей ночи: призрачные пылкие касания на бильярдном столе, родные черные глаза без тени узнавания, метель, внутренний жар и запотевшие окна увозящей её машины. Тысяча вопросов в голове. Хару вдруг не понимает, зачем машина увозит её от него. Зачем ей возвращаться? Вот он, живой, был с ней. Что ещё нужно для счастья? Обнять крепко и никогда не отпускать. Бежать так далеко, как только можно. Вместе. От войны, от прошлого, от Тэхёна и всей армии. Главное, вместе. Это всё, о чем мечтала Хару. Так почему же сейчас ей приходится… уезжать? Потому что Чонгук не пожелал. Не попросил остаться. Не удержал. Напротив, сам посадил в машину и распрощался. По щекам скатывались горячие слезы, а руки сминали алый подол. Непонимание произошедшего до сих пор отзывается эхом в голове сквозь сон. Кан Хару сейчас — это мерзлость до костей, вереница следов по белому полотну до военной части, ведь машине было дальше нельзя. «Дальше камеры и досмотр» — объявил водитель, высаживая пассажира. Ему не пришлось говорить, куда ехать, ведь это был человек Чонгука. А люди Чонгука, как оказалось, знают все о военных объектах, которых нет ни в одном навигаторе и ни на одной карте. Хару помнит, как легко прошла КПП. Чистое везение: дежурные впустили ей без капитана Кима, что-то расспрашивали про бал, но она быстро удалилась. Помнит, как пыталась дергать ручку кабинета Чимина, чтобы поскорее рассказать ему все-все о Чонгуке, пока помнит так живо, он бы проанализировал на трезвую голову, и они бы вместе решили, что делать. Но Чимина в кабинете не было. А значит, всем деталям и подробностям надо было подождать до утра. До утра. Хару казалось, будто минувшая ночь — Рождественский сочельник. Нет, все сочельники, пережитые за все годы. Нет, даже лучше. Ей казалось, будто она ребенок, чье самое заветное желание сбылось. Разве тут уснешь? Сердце заходилось в счастливом стуке. Но ближе к утру сонливость и усталость взяли своё. Всё это кружилось на подкорке сознания совсем свежими воспоминаниями. Эйфорией. Ощущалось и помнилось сквозь сон. Как и чей-то назойливый пристальный взгляд. — Выспалась? — Тэхен сидит на стуле, повернутом к кровати. На нем вчерашний костюм — тоже не переоделся. Хару уснула в платье. И, значит, он еще не ложился. Под глазами залегли лиловые тени. Скулы острее, чем обычно. — Что ты здесь делаешь? — Сижу. — Как остроумно. — Хару старается сохранять самообладание, и получается неплохо. Тэхёна нельзя больше подпускать близко. Хару была готова к тому, что он придет за объяснениями. И он пришел. — Вчера, я тебя обыскался. И если бы некто Пак Чимин, то есть, твой закадычный дружок, не сообщил мне, что у твоей сестры лихорадка, и что ты помчалась в интернат, я бы подумал, что ты дезертировала. — С балла? Смешно. — Как сестренка? — Вопросом на вопрос. В голосе приторные нотки искусственной заботы. Этого у Тэхёна не отнять. — Это грипп? Пневмония? В больнице сказали что-то ясное? — С каких пор тебя тебе не безразлична моя семья? Лучшая защита — это такие же словесные нападки. — С тех самых, как мои подчиненные срываются со службы по семейным обстоятельствам, не оповестив своего капитана. Видишь ли, было неприятно бегать за тобой по всем округам, в то время, как ты должна была сопровождать меня. А когда-то эти салки были их излюбленной игрой. Много ли изменилось с тех пор? — Вчерашний бал — разве служба? Это было гражданское мероприятие. — Политической важности. Тебе нельзя было самовольно сбегать. Ну так, что там с твоей сестрой? — Пока сложно сказать… — Лучше сразу уйти от прямого ответа. Хару, наконец, привстает с кровати, садится. Сколько сейчас вообще времени? Она проспала общий подъем? И вот они, друг перед другом. Все в том же платье, и все в том же костюме. Разбитые этой ночью. От красоты ничего не осталось. Только усталость. — Командующий привез мандарины с треклятого Чеджу. Витамин Ц, говорят, полезен во время болезни. Собирайся. Отвезем их твоей сестре. Во взгляде ни капли пощады. Во взгляде прямое: «Я знаю, что ты врешь. И я это докажу». — У тебя пятнадцать минут. Выбора нет, это приказ.

***

Переодеться и умыться получилось за шесть. Оставалось девять, чтобы пулей смотаться в медчасть и проверить, не вернулся ли заведующий частью медик. Чимина нужно было увидеть. Чтобы рассказать всё, что случилось вчера, или чтобы… успокоиться. Чимин всегда мог подбодрить и дать словесной пощечины, чтобы быстро взять себя в руки. Будто сейчас он один мог оценить ситуацию трезво и придумать, что делать дальше. Ведь обман Хару дышал на ладан. Но кабинет по-прежнему заперт. Отдельная комната, выделенная доктору, в мужской казарме тоже заперта. Хару накрывает отчаяние. Думать придется самой. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих… А Кан Хару как раз идет ко дну. Если Тэхен не встретит ее на КПП, то сам придет за ней в комнату. Надо торопиться. На пункте пропуска уже нет вчерашних досматривающих, хотя ещё не время дежурным уходить… В голову Хару закрадываются смутные догадки о том, что это рук дело Тэхёна. Он уже расписывается в пропускном журнале. И видимо, ему не понравилось то, что вчерашние ребята вот так просто пропустили члена его отряда на базу… В руках сетка с мандаринами. Даже не соврал насчет дурацких мандарин. Говорят же, «дьявол в деталях». — Наверное, сильно переживаешь? — Бессовестно поддразнивает. И пусть. Если так хочет поиграть в этот обман, Хару сыграет. Ей не привыкать подыгрывать в чужих спектаклях. — А ты как думаешь? Вопрос без ответа. Он и не нужен. Идут уже привычным маршрутом — в гаражное отделение, где их ждет белый лексус, будь он проклят! Разговаривать не тянет, даже когда авто заводится. Но Тэхён не успокаивается, — — Тебе понравился вчерашний бал? Жена командующего тебе не сильно докучала? Я так понял, что разговор у вас был не из приятных. Она, наверное, сболтнула лишнего? Только её ещё не хватало… — Совсем нет. Всего лишь поделилась деталями ваших прелюбодейских утех. Замужняя женщина — ещё ладно, но жена командующего? Ты совсем потерял страх… ещё и у него под носом. Как будто бы он у Тэхёна когда-то был. Хару и сама не понимает, почему сказала это. Будто ревнует. Какая глупость. Постельные дела Тэхёна — совсем не её дело, но вчерашний разговор с той женщиной болюче задел её самолюбие. Наверное, в глубине души было всё же обидно, что то, что было тогда в душе — было всего лишь удовлетворением потребностей, а не какой-то мифической одержимостью ей или страстью… Или хотя бы отголоском детской симпатии. Тэхён всего лишь следует зову природы, только и всего… — Мы не спали. — Резко обрывает поток её мыслей. Смотрит прямо на дорогу, и надо же, даже не в глаза. — Ну и зря. — Кто-то дергает за язык. Явно, черт. — Она не такая уж возрастная. Молодая, красивая. Ухоженная. Аккуратная, миниатюрная. Явно хочет от тебя того же. Зачем упускать такую возможность? Та дамочка явно хотела свести счеты с якобы «соперницей». Это ощущалось. Молодой капитан ей понравился. Знала бы, какие отношения между Хару и Тэхёном на самом деле! Между ними затяжная холодная война… ядерная зима. — Затем, что я её не хочу. Я хочу только тебя. В салоне гробовая тишина. Надо переварить. Хару цепляется руками за сидение и абсолютно не знает, как реагировать на эту шокирующую оголенную правду. — С той ночи в Мокпхо не могу думать ни о ком другом, кроме тебя. — Ещё один словесный удар. — Не только с той ночи. Так было всегда. Я всегда думал только о тебе. Даже с другими я думал только о тебе. — Прекрати. — Почему? Я всего лишь честен. Честность и Ким Тэхён — несовместимое. Ни при каких обстоятельствах. — Долго мы ещё будем избегать этой темы? Делать вид, что ничего не было? — Тэхён упрямо смотрит на дорогу. А вопрос остается без ответа. Хару долго думает над следующим своим ходом. — Я уже всё сказала. То, что было в Мокпхо — ничего не значило. Ни для меня, ни для тебя. Мы оба это знаем. Не обманывай себя. — Для тебя, может, и не значило. Но не для меня. И разве это я себя обманываю, маленькая трусишка? «Маленькая трусишка» — так Тэхён дразнил её в беззаботном детстве, брал на слабо. А Хару всегда отважно парировала: «я тебе сейчас покажу, кто здесь трусишка!». — Ким Тэхён говорит о чувствах. Это что-то из разряда фантастики. — Не без сарказма комментирует Хару, а сама подмечает, как сильнее он стискивает руль, вдавливая педаль газа в пол. — Ты забыл? Так я напомню. У тебя их нет. — Как скажешь. А чего Хару ожидала? Что сковырнет что-то в его душе, как скальпелем и вытянет? Нет. Тэхён всё такой же холодный и проклятый. И уже даже не принц. Никогда не забывай, кто твой враг, ни на одной войне. Хару не должна отступать от этого правила. Тэхён — зверь из чхондонской ямы. Машина для драк и мучений. Но никак не человек с живым сердцем. Нет. Машина тормозит у приюта. А Хару становится ещё больше не по себе. Конспиратор из неё хреновый. Обман рискует быть разоблаченным ещё на этапе охраны. Та сдаст её, и глазом не моргнув. Дурочкой точно не прикинется. Они припарковались у бордюра, а Хару и не думает выходить. Тэхён даже сам открывает дверь с её стороны и поднимает бровь, намекая «ну, вперед, докажи, что не врешь». Ноги ватные. Здание интерната темнее и неприветливее прежнего. Тем не менее, охранница впускает прибывших, сегодня более суетливая, чем обычно. — Кан Хару! Доктор только что уехал, он просил передать, что сделал все необходимые инъекции, и что сестренка быстро поправится. Только не переживай сильно! Или молитвы Хару были услышаны где-то на небесах… или… случилось чудо, что равносильно первому. — Ещё вчера вы говорили, что у вас никто не болен. — Холодно чеканит Тэхён из-за плеча Хару. Он был здесь вчера… конечно же. — Я отлучилась во время вечерней смены на час по личным делам. Могла и не уследить за тем, что тут происходит, капитан. — Женщина помнит, как представлялся Тэхён. Значит, проблем с памятью или концентрацией внимания у нее точно нет. И вот — простая случайность тоже отметается. Кто-то здорово потрудился, чтобы вовлечь в этот обман ещё одного человека. — Доктор сказал, что жар спал. Можешь пройти и увидеть её. Тэхён, конечно, идёт следом. В комнате девочек почти никого, кроме Саюри, лежащей в кровати. Она укутана в тонкое одеяло, и даже лицо правдоподобно бледное. Может, и правда заболела? Может, случайность не такая уж случайная? Хару охватывают настоящие волнения. — Саюри? — Хару зовет, тормоша её за руку. — Сестренка… Старшая даже проверяет лоб, который ни капельки не горячий. Саюри прикидывается. И весьма натурально. — Мне уже лучше… — Что сопровождается небольшим кашлем. — Доктор сказал, чем ты болеешь? — Тэхён не дает забыть о своем присутствии. — Саюри, это Ким Тэхён. Капитан моего отряда. Помнишь его? Он принес тебе мандарины с Чеджу. — Доктор сказал, это просто грипп. Спасибо вам, капитан. Я съем их… позже. — Пей больше воды, ладно? — Ещё пару мгновений Хару сидела у кровати, приглаживая волосы младшей сестры и держа её за руку. Вот так актриса! Тэхен, тем не менее, не дает побыть сестрам вдвоем. — Дело сделано. Нам пора. Жестоко. И жестко. На прощание, обнимая сестру, Саюри тихо прошептала в волосы: «доктор передавал привет». Тут точно постарался Чимин. Подсобил! Тэхен даже не взглянул на охранницу, проходя мимо. Обдал холодом. И понял, что остался в дураках. В машину садились молча. Только в салоне он уже спросил, надо ли Хару куда-нибудь, и получив отрицательный ответ, стиснул руль сильнее. — Мне нужно в дом генерал-губернатора. Доставить кое-какие бумаги из части. Я высажу тебя в парке рядом на час-другой. Ничего? — Ничего. — Всё лучше, чем таскаться с ним. Хару кажется странным то, что простому капитану поручают такие вещи. В дом правительства обычно отправлялся кто-то более важный. Но, видимо, Тэхен прорубал себе путь по карьерной лестнице всеми силами.

***

В Чонногу — офисный район Сеула тихо и спокойно. Там кипит обычная жизнь. Будто и не разгар войны сейчас. Доезжают быстро. Тут и располагается серый на вид суровый правительственный комплекс. Тэхен паркуется далековато от него: через парк. — Через два часа буду ждать тебя на парковке. Возможно, даже три. У меня есть еще одно дело. — Тэхен поглядывает на наручные часы в массивном корпусе. Армейские. — Не опаздывай. И далеко не уходи. Погрейся в какой-нибудь кофейне, если замерзнешь. Прямо как собачке на привязи. А сам будет расхаживать по делам. — Телефон с собой? Хару кивает. А сама проталкивает мобильный под сидение авто. Конечно, она не настолько глупая, чтобы брать мобильник с собой. Телефоны легче всего отследить. А такую возможность увидеться с Ним, упустить нельзя. Пусть лучше Тэхен думает, что она торчит в парке все три часа. — Если что, звони. И сама будь на связи. — Ты меня в Сеуле оставляешь. А не в окопе. Напоминание срабатывает и Тэхен отступает. Забрав документы и заблокировав машину, он с прямой спиной уходит прямиком к зданию правительства. А Хару, наконец, предоставлена сама себе. На всякий случай она обыскивает свое пальто на предмет жучков: Тэхен ведь мог натолкать их в карманы, пока она спала. Но там чисто. Остается только вспомнить, где именно располагается китайская чайная. Китайский квартал не так уж далеко. Всего в одном квартале от Чонногу. Значит, даже можно добраться пешком. Только лучше прибавить шагу, ведь время сильно ограничено. Черт знает, сколько Тэхен провозится с политиками и бумажками. Поиск не занял много времени, но Хару, конечно, запыхалась, пока плутала между старых домов и толп людей. Она очень надеялась, что за ней следят глаза Чонгука. Буквально или фигурально. Но никто не шел навстречу. В чайной ее встретила та же бабушка, но узнавания в глазах не возникло, пока перед ними не появился бумажный журавлик. Он уже превратился в своего рода пароль. Бабушка переменилась в лице и засуетилась. Молча удалилась в закутки своей пустынной чайной. А после перед Хару оказался… никто иной, как Чон Хосок. Хару никогда прежде и не замечала, какой он высокий. В глазах небывалую твердость, а в лице суровость. Весельчак, которого она помнила, исчез. Он прикладывает указательный палец к своим губам, прежде, чем Хару успевает открыть рот. Приказывает молчать. А потом бесшумно обыскивает карманы пальто, джинс, кофту на наличие жучков. После указывает на ботинки. Приказ снять? Недоумевая. Хару выполняет. Снимает армейские берцы, которые выбивались из гражданской одежды. А Хосок в свою очередь раскрывает маленький складной нож. Разрезает подошву. И в Хару сначала все сжимается: зачем портить добротную вещь? Но когда перед ней мелькает маленький электронный жучок, негодование отступает. В суровых глазах Хосока плещется гнев. Он жестом показывает оставить ботинки у входа и следовать за ним. Когда они оказываются на втором этаже, и даже не в том, втором зале, он стаскивает маску с лица и набрасывается. — О чем ты думала, приходя сюда?! Еще и с хвостом! Я был прав, а этот дурак меня не послушал. Ты ставишь под удар и его, и весь наш отряд, безмозглая… — Достаточно, Хосок. — Из-за спины Хосока звучит голос. Такой холодный и жесткий, что Хару и не сразу узнала. А ведь это голос Чонгука. — Босс, в ботинках был жучок. Ты разве не говорил ей, не приходить сюда самой?! Мы лишились перевалочного пункта в самом центре. Что теперь делать? — Она скажет своему начальству, что просто любит китайский чай. Замети все наши следы, и проблема решена. Даже если корейская армия сюда вломится, то она ничего не найдет. Чонгук говорит что-то. А Хару и не вслушивается. Смотрит, как шевелятся его губы, как вздымается грудная клетка, как он двигается по комнате. И все еще не верит, что призрак не рассеялся при свете дня. Ведь вдруг всё это был лишь ночной мираж? — Ты все поняла? Скажешь, что приходила пить чай. — Черные глаза таращатся в ее глаза. — Поняла? Как тут не понять? Кивает. — Можешь быть свободен. За работу. — Эта сука нас всех погубит. — Никогда еще Кан Хару не видела ни в чьих глазах большего омерзения, чем в глазах бывшего одноклассника. Он чуть ли не плюет ей в лицо! Хосок хлопает дверью. — Я ведь сказал, что сам найду тебя, когда будет нужно. Ты можешь не знать о существовании жучков, как сегодня. И это может убить и меня, и моих людей. Я хоть и отчитал Хосока, но он был абсолютно прав. — Я всё проверила и оставила телефон… я не думала, что он будет в ботинках… — Почему не послушала? — Я хотела увидеть тебя. — Заведомо проигрышный ответ. Зато искренне. — Увидела? Теперь уходи. Что? Хару проделала весь этот путь, не для того, чтобы слышать «уходи». Ноги горят от бега не для того. Не для того, чтобы ее выпирали за дверь. И не для того, чтобы он сейчас вот так отворачивался и тупо смотрел в стену. — Чонгук… — Что? — Наконец, их взгляды встречаются. Глаза в глаза. Её — полные неверия, его — пустые. — Ты хотела меня увидеть, но подставила. Кто-то с твоей стороны пронюхал про меня и установил хвост. Кто-то копает под нас двоих. Ты знаешь, кто это делает? Кто отпустил тебя вот так свободно погулять? Разве ты не додумалась, что это было сделано специально? Ким Тэхён слишком хитер, а Кан Хару наивна. Так всегда было. И вот, он снова на шаг впереди. — Знаю. Капитан моего отряда. — Хару выдает своего. Вот так просто. — Имя? — Ким Тэхён. — Проще, чем ей всегда казалось. Но отчего-то в глаза Чонгуку больше не смотрит. — Ты помнишь его? — Мы служили в одном отряде до… моей якобы гибели. По всей видимости, он стал капитаном после меня. Хару бы стоило рассказать, что с капитаном Кимом их двоих связывает чуть более долгая история, берущая свои корни ещё в Чхондоне. Про встречу на железных путях, разбитый нос и сломанные в яме ребра, про салки и про хижину. Про всё. Но разве сейчас время? Время неумолимо истекает. — Что ты помнишь про него? — У меня к этому имени будто возникает неприязнь. Помню, что тип он тот ещё. Мягко сказано, Чонгук. Чудовище. — И что он на меня точит зуб. По какой только причине… неясно. — Чонгук морщится, будто у него вдруг случился приступ головной боли. Тянется к нагрудному карману куртки и достает тот же бутылек, что Хару видела вчера. Для таблеток. — Ты знаешь, что за таблетки тебе дают? — Хару чувствует, что Чонгук не настроен на разговоры. По крайней мере сейчас. Но любая информация ценна. Поэтому в ход идут осторожные вопросы. — Те, что помогают мне сохранять рассудок. А Чонгук скуп на ответы. — И всё? — Шаг вперед, и Хару видит, что глаза у Чонгука такие черные, только потому что зрачки расширены запредельно сильно. — И всё. Хару знала, что будет сложно. Что он вот так просто ей не откроется. И что не станет прежним за один миг. Но как же больно встречать его оборонительный огонь и холод. — Разве ты сам не хотел меня видеть? Узнать о себе? О своем прошлом? Разве не ты оставил этого чертового журавлика, чтобы я тебя нашла? А теперь не хочешь видеть и говорить? — У меня было время подумать. Прошлое не к спеху. На кону сейчас настоящее, и я должен заниматься им. А теперь, будь добра, уходи. У меня много дел. Если, конечно, не хочешь предложить мне то же, что и вчера в бильярдной. Ещё один болезненный удар. Не в грудь, а в сердце. Хару ему сейчас больше сгодится для утех, чем как друг или возлюбленная. До ужаса обидно это признавать. — Я надеюсь, ты передумаешь. — Он берет его холодную руку и задерживает это касание на пару секунд. Будто оно может помочь. Суровый солдат, которым он сейчас по большей части и является, терпит поражение и опускает глаза. Разжимает её руку, но только чтобы дотянутся до внутреннего кармана на груди. Он достает из него бумажку с начерканным наспех адресом. — Запомни и уничтожь. Прежде, чем туда явиться, убедись в отсутствии хвоста и жучков. Ты сможешь найти меня там, но только в экстренном случае. В остальных я постараюсь найти тебя сам. Больше тут не появляйся. — Это всё? — Внутри теплится надежда на то, что он непременно скажет что-то ещё. Что ему, например, жаль. Или то, что он попросит остаться. Но… — Это всё. Хосок тебя проводит. — Он напоследок полосует её недружелюбным взглядом и вызывает подчиненного по рации, чтобы подошел к двери. Это и правда всё. И это «всё» тяжелее, чем Хару могла себе представить.

***

Тэхён всей душой не любил Хондэ. Но из всех районов Сеула нужный ему паб располагался именно тут. Днем, кстати, он был ну совсем пустым. За столиками подле окон сидело всего пару человек: работяги опохмеляются с утра. Оно и к лучшему. Толпы людей Тэхён тоже не любил. А переговорить нужно было в спокойном месте. И желательно без лишних глаз. О приходе посетителя известил колокольчик над входной дверью. Тэхён сразу же пересекся взглядами с хиленьким барменом с дурацкими усиками. Он занял место за столиком, ожидая, что тот подойдет сам. Тэхён сегодня не в форме, а в гражданском пальто, которое не вызывает былой трепет и уважение на лицах других, но сегодня это и ни к чему. У Тэхёна другой козырь в рукаве. — Чего вам подать, господин? — В голосе у бармена пренебрежение. Несмотря на делано-вежливое «господин». — Позови главного. — У паба много боссов. Да и с чего бы я должен звать одного из них? — Мне нужен Ким Сокджин. У меня назначена встреча. Тэхён даже не удосужился снять пальто или как-то встрепенуться. Он будет сидеть тут, пока не увидит того самого босса. Бармен же, к слову, переменился в лице. И засеменил к служебной двери. Ким Сокджин объявился практически сразу же. В дорогой рубашке и брюках. Волосы давным-давно отросли после тюремной стрижки. Да и не выглядит Джин больше, как сидевший. Впрочем, как и чхондонский пацан тоже. Он уже значительно старше, больше не пахнет рыбой и лапшой, да и у плиты вряд ли торчит. Стрижка все еще ухоженная, одежда все еще с иголочки. Только теперь раз в десять лучше. — Когда ты сказал, что владеешь пабом, я представлял себе место поприличнее. — Встреча началась с колкостей. А как иначе? Впрочем, Тэхён встает, чтобы пожать руку старшему, а тот и не обижается: наоборот, расплывается в улыбке. — Тэхён, братишка. Давно мы не виделись! Когда в последний раз? Год назад? Два? — А вышел Сокджин вот уже как три года по условно-досрочному. На деле же ему просто повезло снюхаться с местным боссом и бывшим мафиози. Контрабандистом и наркоторговцем. Попав под его крыло благодаря клейму мелкого наркодилера, Джин обрел сильную протекцию. И досрочное освобождение, благодаря чужим связям. — Хоть бы на прошлое Рождество заглянули к нам с Ынрен. Она так старалась над праздничным столом. — Как она? — Тэхёну не особо интересно, но будет невежливо не спросить. Вроде как, они с Джином расписались, но пока не делали свадьбу. Тэхён прикуривает. И плевать, что внутри помещения нельзя. — В том году закончила свою актерскую академию. Сейчас бегает по кастингам, но кино в военное время мало, кто хочет снимать. Я уже подумываю дать какому-нибудь режиссерешке денег, чтобы взял её сниматься. — Джин махнул бармену, чтобы подал выпить. — В основном, работает в театре. Туда люди хотя бы ещё ходят. О том, что Тэхён частенько наведывался к Ынрен, якобы за ней приглядывая по просьбе друга, он так и не сказал. Джин казался счастливым в своих декорациях: в свите бандитов он добился довольно высокого чина, и был не просто шестеркой большого босса, но контролировал большинство поставок товара в городе. С криминальным прошлым он не покончил. Все складывалось настолько хорошо, что ему даже выделили паб для отмыва денег, насколько знал Тэхён. Ынрен — женщина для души, детская приютская мечта, ставшая реальностью. И неважно, что по натуре шлюха. Пусть хоть у кого-то всё будет хорошо. Тэхён не хотел ломать такую хрупкую иллюзию возвышенной любви. Или мирского покоя. Хотя, покой Джину, наверняка, только снился. — Как Юнги? Я давно не видел этого говнюка. — Зарылся в архиве. И вылазить оттуда не хочет. — Ну, а ты? Про других Тэхён может много рассказывать, но не про себя. На такие вопросы тяжелее всего отвечать. — Когда майора дадут? — Тэхён довольно долго проходил в капитанах, и конечно, ему следовало обновить погоны. — Я работаю над этим. — Проще перевести тему. — Ты хорошо устроился. Он обводит взглядом захудалый паб, которому бы не помешал ремонт. Но Джин весь светится. — Не жалуюсь. Зачем ты хотел увидеться? Раз ты здесь, то дело серьезное. И то верно, Джин — человека дела, он не любит тянуть резину. — Тут такое дело… — Странно, но Тэхён вдруг не знает, как начать. Наверное, весь его рассказ покажется бредом сумасшедшего. — В моем отряде есть один человек, который… мне не безразличен. Девушка-снайпер. — Было бы странно, если бы это был парень. — Джин и сам прикуривает, слушая рассказ. — И ты её знаешь. Они молча смотрят друг на друга. Конечно, Джин сразу понимает, о ком речь. Но в глазах отрицание. — Нет. Нет, Тэхён-а, не говори, что это девица Кан. А Тэхён молчанием подтверждает догадку. — Быть не может. Чтобы Кан, да в армии… снайпер? Уму непостижимо! Ещё и в твоем отряде. Это или сама судьба или её шутка. — Скорее, ирония. — Бесцветно поправляет Ким-младший. — Я все думал, когда вы с ней наконец, развяжетесь. Но вам ни армия, ни война не помеха. Один вопрос: как? — Черт ее знает. Перебралась в Сеул после последней бомбежки в Чхондоне. Поступила в военную академию. Полковник, который приглядывал за ее семьей — ухажер матери, небось, и определил в центр. Вот и вся разгадка. — С ума сойти! Я уже говорил? — Подожди. Следующая новость тебя и вовсе убьет… В этой истории есть еще один человек. Чон Чонгук. Помнишь зайчоныша? — Помню, как же. Таскался за твоей Хару, а ты за ними. Я толкал ему дурь в полцены. Жаль было пацана после гибели родителей. Ты его еще и колотил постоянно. Разве он потом не стал капитаном твоего отряда на Чеджу? И разве он… не умер? — До недавнего времени я так и думал. Но я больше в этом не уверен. — Тэхен выдает военную тайну. Но Джину можно. Он всего лишь гражданское лицо. И даже больше: друг. — Вот теперь точно с ума сойти. — Есть основания полагать, что он японский перебежчик. И возглавляет диверсионный отряд. Если и есть человек, способный привести меня к нему, это Кан. — А сейчас, полагаю, ты меня о чем-то попросишь. Сокджин умен и слишком хорошо улавливает то, что другим от него нужно. — Мне нужен соглядатай. — Глаза и уши? — Даже скорее глаза. В черте города. Я нутром чую, что япошки засели в самом центре у всех на виду, но сам прочесывать город не могу. Меня держат в части. — У меня нет людей и полномочий на это, Тэхен. Я высоко взлетел, но все еще не настолько, чтобы гонять людей босса туда-сюда. — А я и не прошу искать его наобум. Я всего лишь прошу, чтобы кто-то приглядывал за Кан Хару. Если все так, как я думаю, она приведет нас к этому гаду. — Ты точно уверен, что он жив? С чего ты это вообще взял? — Джин знает, что их никто не слушает, но голос на всякий случай понижает. — Своими глазами видел. И дрался. И дерется он все так же. Норовит зацепить ножом, а когда не получается, душит. — Под пальто все еще ноет не успевшая затянуться рана. Тэхен тогда в драке не придал ей особого значения, к тому же, она была не смертельной. Но прощальный подарок призрак оставить успел. — И я больше, чем уверен, что голубки уже вышли на связь. Хару вот-вот приведет к нему, нельзя упустить эту возможность. Джин прочищает горло глотком крепкого виски. И задает вопрос на засыпку. — А ты хочешь его прижать ради новых погонов или из ревности? Не обессудь, просто интересно. — Оставь свой интерес себе. Тэхен не желает отвечать. И не будет. Все слишком сложно и запутано, чтобы дать Джину простой ответ. Да и какой смысл? — Просто следи за ней и обо всем говори мне. Идет? Буду тебе должен. — Ты заботился об Ынрен, пока я прохлаждался на нарах. Поэтому сочтемся. Вот уж сочтемся. Впервые от стыда Тэхен прячет глаза. Приглядывал — мягко сказано. Скорее, грел ее постель в отсутствие старшего. Ынрен, впрочем, не жаловалась. А Джин был далеко, чтобы перед ним было совестно. Но только не сейчас, когда они сидят вот так лицом к лицу. — Буду благодарен, хён. Мне уже пора. Я сообщу, когда девчонка будет в городе в следующий раз. — Стой. — Сокджин ещё не все разузнал. — А если… она поймет, что ты за ней шпионишь и специально будет избегать встреч с якобы ожившим мертвецом? Об этом ты не думал? Что тогда? — Она придет к нему. — А если нет? — Ясное дело: Джин не хочет мотать круги по столице впустую и за просто так. А Тэхён мрачнеет на глазах. — Я сделаю что-то настолько ужасное, что у неё не останется выбора, кроме как прибежать к нему. — Годы идут… а ты не меняешься. Они обнимаются на прощание, совсем по-братски. Совесть у Тэхена замолкает почти сразу же, как за ним захлопывается дверь паба.

***

Спутница обнаруживается в парке. Сидит на лавке около парковки, понурая, без лица. С неба падают редкие снежинки и путаются в ее волосах. — Давно ждешь? — Нет. — Она не поднимает головы. Смотрит на носки его ботинок. — Замерзла? — На улице, все-таки не лето. Хотя Тэхен прекрасно знает, что в парк она пришла минут десять назад. — Нет. Я ходила в чайную. — Лучше сразу сказать, как есть. Это уменьшит подозрения. — Ближайшая чайная в китайском районе нескольких кварталах отсюда. — Тэхен верно подмечает. — Не знал, что ты настолько любишь китайский чай. — Теперь знаешь. — Она поднимается со скамьи и фактически грубит в лицо капитану. — Пойдем пообедаем. — Обед в части они все равно уже пропустили. Кощунством будет оставаться голодными. Снежинки устилают их путь к кофейням на противоположной стороне улицы. И Тэхен невзначай бросает, — — В следующую субботу в ассамблее будет прием губернатора. Меня туда пригласили и настоятельно просили привести тебя с собой. Хару эти новости не по душе. Да и… — Зачем? — Этим политиканам очень понравилась сопливая история якобы любви между капитаном и его подчиненной. Сказали, что все будут со спутницами, и ты там необходима. — Это обязательно? — Это приказ. И на этот раз не думай, что тебе удастся ускользнуть. Тэхен глядит искоса, ища в глазах подтверждения сказанному. Находит. Ведь молния в одно место дважды не бьет. Ещё Тэхён ошарашил своим — — Тебе нужен будет новый наряд. Я куплю тебе новое платье. Хару, конечно, встретила идею протестом. — Зачем? Я смогу пойти в том же, что одолжила мне та госпожа? — Нет. Это дурной тон для девушки появляться на мероприятиях в одном и том же. — И давно ты разбираешься в светском этикете? — А Хару это взбесило. Весь такой из себя голубых кровей, хотя вырос в приюте. — Поверь, мне все равно, хоть приди ты даже голая. Но не все равно тем дамочкам — женам политиков, которые будут тебя обсуждать. Я всего лишь пытаюсь избежать того, что ты выставишь себя в неловком свете. — Теперь ты и об этом заботишься? Ты многое на себя берешь. — Хару хочет очертить границу. И чем более жирную, тем лучше. — Я пойду с тобой на этот званный вечер. Но не позволю тебе больше тратить на меня свои деньги. Я могу разобраться с платьем сама. Не проходит и часа, чтобы они не поссорились. Сложно поверить, что когда-то давно их дни были наполнены покоем и детским взаимопониманием. — Не только в тех дамочках дело. Ты больше не наденешь чье-то тряпье. Я в состоянии обеспечить тебя своим собственным. Нравится тебе это или нет, но об этом позабочусь я. Хару медленно охватывало отчаяние. Тэхён все равно сделает всё по-своему, и даже наденет на неё это платье силой, если понадобится. Нет смысла скандалить и стоять на своем. Это бесполезно. Сколько ещё вещей Хару должна сделать, чтобы удовлетворить прихоти чертового Ким Тэхёна?!

***

По возвращению в часть Хару ждет облегчение: Чимин уже на месте, в своем кабинете, перебирает бумажки. Там пусто, что хорошо. Хару ещё на всякий случай закрывает дверь на вставленный в скважину ключ. А до этого она даже предусмотрительно переодела обувь, на случай, если жучок в ботинках ещё и прослушивается. — Рад видеть тебя живой. И даже целой и невредимой. — Чимин придирчиво окидывает подругу взглядом исподлобья. — Саюри — твоих рук дело? Как ты догадался, что Тэхён бросится проверять? Им о многом нужно поговорить. — Моих, конечно. Думаешь, кто тот молодой симпатичный доктор, явившийся в приют по просьбе её старшей сестры? — Чимина хлебом не корми, лишь бы собой похвалиться. — Ким кинулся в приют ещё ночью. Он слишком предсказуем. Но, к счастью, его туда не пустили. Комендантша очень удивилась, завидев ещё и меня. А Саюри девчонка догадливая, сразу подыграла, и всё прошло, как по маслу. — Ты ведь знаешь, как я тебе благодарна? — В знак благодарности я приму твой рассказ про сама знаешь кого. Хару падает на стул у стола доктора, пока тот достает коньяк. Выпить и правда не помешало бы. Дни были слишком напряженными. — Это и правда он? — Правда. В кабинете воцаряется тишина. Так звучит тайна. Обоим нужно уложить в голове и принять новую реальность, в которой Чон Чонгук жив. — И… какой он? Чимин, повидавший на фронте многое, знает, что случиться там может многое. Будто предчувствует сильную контузию, амнезию и вообще глобальные изменения, произошедшие с лучшим другом. Как-никак, к тому же, он доктор. — Другой. Хару пока это принять не может. В сердце отзывается их сегодняшняя холодная встреча. Вспоминаются его глаза. Но не он сам. — Он многого не помнит. Память частично пропала. К тому же… он в целом будто теперь… другой человек. Жесткий, холодный… и меня он смутно помнит. — Неужели он прям всё забыл? Потеря памяти может быть частичной… — Он хорошо помнит детство, Пусан и последние месяцы до контузии. Но не то, что посередине. — То есть, Чхондон? — Чхондон, меня, школу, выпускной, первые годы в армии… — Больно это признавать. — Ты уверен, что кабинет не прослушивается? Хару только сейчас думает о том, что болтать о Чонгуке в казенных стенах может быть опасно. Он теперь на стороне врага. — Уверен. Я проверял глушителем. — Зачем? — Ну, знаешь, я тут не только посетителей принимаю… Хару жалеет, что спросила. Чимин много времени проводит тут с Юнги, и это не её дело. Но спокойнее всё же стало. — Встреча была не из приятных, полагаю? За годы дружбы парень научился разбираться во всех выражениях лица Кан Хару. И сейчас на нем читал горечь и досаду. — Он меня едва вспомнил. И сам не знает, хочет ли. Будто ему проще жить так. Без прошлого. — Его тоже можно понять. Он теперь с японцами по непонятным мне причинам. А ты служишь в корейской армии. Конечно, он боится, что ты его выдашь своим. К тому же, воспоминания о тебе могут быть потрясением, в каком-то смысле. — Но это ведь я… я и не думала… — А он думал. — Чимин рассуждает трезво. Несмотря на то, что хлещет коньяк из стакана. — Дай ему время. Чонгук всегда таким был — долго думает, прежде чем что-то решить. Что-нибудь ещё заметила? — Ещё он сидит на таблетках. — Что за таблетки? Чимин настораживается. — Точно не знаю. Наверное, что-то психотропное. Может, транквилизаторы. Он говорил, что люди, спасшие его после взрыва мины, давали ему их для скорейшей реабилитации. Но мне показалось, что он… от них зависим. Он глотал их при мне чуть ли не горстями. Зрачки как монеты. — Хреново. Скорее всего, его подсадили на наркоту. Версия с успокоительными Хару нравилась куда больше. — Зачем?! — Я слышал, что японцы практикуют подобное. Они накачивают своих солдат психотропами для сохранения концентрации, выносливости, притупления чувств и эмоций. Эти таблетки могут сделать из солдат настоящих машин для убийств, если нужно. У нас такое тоже практиковали, но быстро запретили. Побочные эффекты были непредсказуемыми… При следующей встрече раздобудь мне образец этих таблеток. Или банку с составом. У меня есть один знакомый в сеульской фармацевтической лаборатории. Узнаем, чем там его пичкают. Хару ставит галочку в уме, хотя сразу решает, что это будет не так-то просто. Но узнать, что происходит с Чонгуком — теперь главная миссия. — Про встречи… я не знаю, насколько это будет возможно. Тэхён ничего ещё не выведал, но жучков мне понапихал. Сегодня даже возил меня в Сеул. Надеялся, что я приведу его к… Нему. А я купилась и правда чуть не привела… Расстройство. Сожаление. Угрызения совести. Все мешается в невкусную кашу чувств. — Ты не знала о жучках. И о продуманности Кима, хотя тебе ли не знать, на что он способен? Будь с ним аккуратнее. Кажется, он теперь на всё пойдет, чтобы добраться до своей цели. Он всегда точил на Гука зуб, и узнай он, что тот возглавляет диверсионный отряд… ни за что не оставит его в покое. Чимин прав: Ким Тэхён не отступает от своих целей. Ни за что на свете. — Сильно я его зацепил? Ножом? — Вдруг спрашивает друг. Хару не сразу понимает, о чем он. — Я не могла оценить. Но ты промазал, раз он всё ещё дышит… и вполне неплохо ходит… — Я просто не смог. — Глаза у молодого доктора пустые. Остекленевшие. С обратной их стороны мелькает прошлое. Флэшбэки. — Будто снова оказался на Чеджу. Отвык убивать людей, будто они просто расходный материал. Это вдалбливают в голову всем солдатам, чтобы легче было морально: перед тобой не человек, а враг. Врагов нужно уничтожать. Философия простая. — И поэтому Ему повезло. — Хару допивает свой стакан, чокаясь со стаканом Чимина. Всё-таки, повод скорее радостный, чем грустный. — И, Чимин, есть ещё кое-что… Хару чувствовала, что должна поставить его в известность. Как-никак, Чимин имеет право знать. — Гук не единственный выживший. — Ведь теперь он крепко связан с человеком, который тоже имеет право знать. Но не узнает. — Чон Хосок тоже жив. Лицо у Чимина будто сереет. То, счастье, которым оно светилось осыпается, как пыль. На их маленькой шахматной доске прибавилось фигур. Оставалось тщательно продумать следующий ход.