последняя весна нашей юности

дым, пепел и мел.

боже, как я

Хотел

случиться

поцелуем

у тебя на ключице

о большем

я и мечтать не смел

Вдали шумят редкие выстрелы. К утру, после ночи ожесточенных сражений, они обычно стихают, но не прекращаются полностью. Небо? Рассвело. Как только глазу открывается даже не зарево, а всего лишь его кромка, один уголок губ всегда стремится вверх. Улыбка облегчения. Так Чонгук это называл. Так он радовался тому, что прожил ещё одну ночь. И ещё одно утро… наступило. Радостнее только было видеть живого Чимина подле себя. В том же окопе, или захваченном здании, или… да где-угодно. Он так же облегчено улыбался, лицо перемазанное копотью и грязью, каска закрывает брови, и во взглядах у них было то, что не требовало слов — неподдельное счастье. Стоило этому аду хоть на миг прекратиться. А потом всё начиналось по новой. Только что растворилась ещё одна такая ночь. Ещё немного, и солнце стремительно поползет вверх. А пока этот краткий миг затишья существует лишь только для их — солдат, дотянувших до утра. — Сколько нас? — Чонгук — капитан. И постоянно контролирует своих людей: где, кто ранен и куда, кто в каком состоянии и, само собой, их количество. Чимин в отряде — старший сержант. Он и отчитывается. — Двадцать пять, считая отряд Бо Гёна. Девять погибло. Двадцать пять из пятидесяти. Выжила только половина отделения. Плохи дела. — Раненые? — Двое. Аист ранен тяжело. Чеджу у японцев отвоевываются по улочке. Сражения ведутся не за каждый квартал, а за каждое здание. Архиважно отбросить военные силы врага обратно к морю, не дав захватить остров. Задача этой миссии: отвоевать огромную махину — «Лотте Дьюти Фри. Один самых крупных торговых центров острова, который, конечно, сейчас стоит без дела. К нему пришлось прорываться всю ночь через опустелые дома некогда жилого квартала. То и дело натыкались на засаду и отбивались изо всех сил. К утру вышли к побережью и заняли (на время укрылись) полуразрушенную многоэтажку поблизости. Неизвестно сколько врагов впереди, неизвестно, сколько вокруг. Блокады на Чеджудо — дело частое. Главное, чтобы их не окружили до того момента, как они решат двигаться дальше. — Припасы? — Боеприпасы критично малы. Около тридцати-сорока выстрелов на каждого. Этого хватит для разведки и устранения небольшого вражеского отряда. Но не в случае если там будет облава. Сам понимаешь. — Еда и вода? Хороший капитан всегда должен рассчитать, насколько этого хватит. Сколько его солдаты смогут протянуть в ожидании подкрепления. — Хватит на сутки. — Черт. Чимин уже, наверняка, всё по лицу видит и все понимает. Засиживаться тут с такими небольшими запасами слишком рискованно. Кто знает, сколько придется ждать подкрепления. Засиживаться Чонгук точно не станет. Но и двигаться вперед — тоже сомнительная идея. — Подкрепление? Отвечает совсем не Чимин, а младший-сержант. Голос у него низковат, парень высокий и крепкий. Ким Тэхён. Так Чонгук помнит. И помнит, что между ними будто кошка пробежала. Почему-то всякий раз, когда он всплывает в обрывках воспоминаний, Чонгук ощущает внутри раздражение и презрение. Будто тот ему очень неприятен. — База не отвечает. Связисты говорят, это из-за глушилок в округе. Что делать будем, капитан? — В памяти сохранилась даже та ядовитая интонация, которой было окрашено «капитан». Что делать будем, капитан? Что делать? На этом моменте голова обычно начинает трещать, будто снаряды разрываются прямо внутри. Чонгук помнит, как он обвел взглядом изнеможенных парней, расположившихся у стен или прямо на бетонном полу старой новостройки. Увидел и тяжело раненого Аиста — одного из связистов, у которого Тэхён и забрал рацию, бесполезно щелкая по кнопкам. Ответа не было. В радиоэфире — тишина. Что делать? Идти на риск или провалить задание и вернуться половиной отделения? Обычно сохраняющий голову холодной Чонгук впадает в горячку. Он заметно сдал позиции после известий из Чхондона. Мир перевернулся и всё ещё не пришел в норму. Нутро выпотрошили, и интересно почему? Но он так помнит. — Лучше будет разделиться на команды по шесть человек и пойти на разведку. Не идти в наступление, пока не убедимся, что врагов меньше. Мы много потеряли, в следующий раз прорываться придется с такими же потерями. Если не пойдем до конца, всё будет впустую. — Внезапно холод находится в голове младшего сержанта. Ким рассуждает здраво. С точки зрения холодной логики. Но не человечности. В лучшем случае в этой миссии выживет половина половины. — Но, Чонгук, парни выбиты из сил. Кто-то даже винтовку держать в руках не может после этой ночи… — Чимин мелькает в поле зрения со своими огромными глазами. А у Чонгука в глазах от тысячи мыслей уже плывет. Голова взрывается. — В следующий раз мы потеряем столько же, а японцы успеют укрепить свои позиции. — Но и Тэхён стоит на своем. И тогда Чонгук принимает решение. Роковое. — Нет смысла разворачиваться назад. Разделение на группы сократит риски. — Но Чонгук… — Чимин пытается что-то сказать, но Чонгук тверд. — Ты здесь капитан? Нет? Ну тогда слушать приказ. — Он умел становиться суровым, когда нужно. И забывать про то, что Чимин не только подчиненный, но и друг. — Пусть пару часов поспят. Я буду на карауле. А потом выдвигаемся. — Ты тоже устал. Тебе нужно поспать. Капитан. — Чимин умел с таким смиряться. Не впервой. Глаза в пол, но подбородок выше. — Я покараулю. — Не стоит. Лучше отдохни ты. Я продержусь. В глазах Чимина тогда мелькнуло краткое сомнение, но он даже выглядел слишком измотанным, чтобы всё-таки стоять на своем. Может, если бы Чонгук тогда всё же поспал хотя бы часик, всё сложилось бы по-другому? Но получилось, как получилось. Ничего уже не вернуть назад.

***

И выстрелы, и обшарпанная новостройка, и измотанные солдаты — все на этом моменте меркнет, расплывается, а в ушах звенит. Что было дальше, Чонгук… — Снова пытаешься вспоминать? — … Не помнит. Хосок выдергивает из омута памяти. Он частенько заходит без стука, чем раздражает. — Стучать не учили? — Я стучал. Но кто ж виноват, что ты немного глуховат. — Видимо Чонгук слишком увлекся, перебирая сломанные воспоминания. Они ему давались нелегко. Амнезия всё никак не проходила, хотя прогнозы врачей изначально были позитивными. Хотя, уже столько лет прошло… — Вспоминаешь тот день? — Хосок занимает место напротив письменного стола в кабинете босса. Нагрянувшая, как по расписанию, мигрень, не отступает. Чтобы прогнать ее, нужны таблетки. Но они… закончились утром. Начальство строго дозировало эти чудесные пилюли, которые, на самом-то деле и чудесными не были. Все бы ничего, если бы не побочные эффекты. За просветлением разума, ясностью зрения и быстротой мысли скрывались притупленность, медлительность и апатия. За приливом энергии и отсутствием нужды во сне скрывались бессилие и сонливость. Все это накатывало потом. И нужно было принять их еще, чтобы вновь почувствовать себя… нормально. — Пытаюсь. — Лучше забыть. Зачем это вообще вспоминать? — А ты что помнишь? Они с Хосоком не часто говорили о прошлом. У него тоже была амнезия. И болезненные воспоминания они оба старались замять. Но Хосоку повезло всё вспомнить. А Чонгуку нет. В последнее время Чонгук то и дело порывается вернуться в прошлое. — Не много. Помню усталость. И помню, что охренительно хотелось спать. Ту тяжелую ночь. И как мы все облегченно выдохнули когда, наконец, рассвело. Разведку в торговом центре. Наша группа пошла первой. И помню, как в меня летела граната. Если бы не прилавок рядом, за который я нырнул… то сейчас бы и не сидел напротив тебя, босс. Вот и весь рассказ. — А дальше? — Пустота. Я не помню, как меня нашли. — А что было до этого? Помнишь свою старую жизнь? Родителей? Родной город? — Смутно. Вроде помню, а вроде как будто и не со мной все это было. Будто смотрю о чьей-то жизни. Но не про самого себя. Не знаю, контузия ли это, или просто я слишком вырос… А может, я не хочу помнить. Может, мне тут лучше. И тебе советую всё забыть, капитан. Незачем ворошить прошлое. У нас есть только настоящее. И только сегодня. Ты в порядке? Конечно, Чонгук не в порядке. Это видно по морщинам на нахмуренном лбу, его же покрыла испарина, по сжатым челюстям, по скрещенным на груди рукам. Это самое начало ломки. — Мигрень опять замучила? — У тебя еще остались таблетки? Хосок молча достает свой бутылек из нагрудного кармана. И ставит на стол, отчего пилюли внутри звенят, как бусинки. — Не думал увеличить дозу? Чонгук уже. И давно. Сначала две вместо одной. Затем три. Одной было мало, чтобы утихомирить головные и мышечные боли, охватывающие настоящей агонией. Две притупляли неприятные симптомы. Три возвращали к жизни. Чонгук закидывает в рот три. И уже через мгновение просит Хосока доложить обстановку. Теперь старший сержант в его отряде — он — Чон Хосок, он же, как прозвали японцы, Самурай. — Сейчас мы усилили наблюдение над Мокпхо. От базы отступили, но она вся нашпигована минами. Эти идиоты с ней провозятся еще не один месяц. Я все думаю, разумно ли было там просто поднимать шум, без намерения захватить? Мы могли взять эту базу на раз-два. — Ты прекрасно знаешь, что наша цель не в этом. Ты теперь диверсант, а не пехотинец и не захватчик. Мы здесь ради развездки и подрыва Сейчас очень многое зависит от нас. — Именно. А из-за этой девчонки… — Хосок осекается, наткнувшись на суровый взгляд капитана, — Из-за неё всё может оказаться под угрозой. Теперь они знают, что это наша точка. — Однако, сюда ещё пока никто не нагрянул. Но и оставаться здесь теперь слишком опасно. Именно поэтому Чонгук тут последний день. Они и без того меняют дислокацию довольно часто, чтобы запутать следы. — Пока что. — Поживем-увидим, Хосок. Пока не о чем волноваться. Но ухо будем держать востро. Продолжайте наблюдать за центральной базой. Особенно интересен капитан Ким. — Ким Тэхён? Я не ослышался? — Взгляд Хосока будто проясняется. И редкое удивление касается лица. — Он самый. Мы виделись с ним в Мокпхо. Чувствую, что именно он и затевает на нас охоту. Нутром чую. Очень… странное ощущение, когда я вспоминаю его. А ты его помнишь? Тут Чон замечает, что Хосок и не очень-то воспрял желание говорить. Его лицо в такие момент обычно перекашивает, будто парень съел лимон целиком. — Он из той шайки приютских парней. Ходили по школе вечной троицей, занимались мародерством, мелкими грабежами соседних провинций. Нарывались на неприятности и устраивали бои в яме. В голове звенит, будто лампы, которым не хватает напряжения. Перед глазами вспыхивают картинки порванной оградительной сетки и холодного песка. В ушах шумит толпа. Краткое видение. — Яме? — Чонгук быстро берет себя в руки. — Место на свалке. Туда все сходились, чтобы посмотреть на драки. Делали ставки и просто… веселились так. — Что ещё ты о нем знаешь? — Знаю немного. Знаю, что у вас была вражда. И вы вечно носились втроем с Паком и с этой девчонкой от Кима и его закадычных друзей. Вся школа наблюдала за этими салками. Раньше ты про него не спрашивал. С чего вдруг копаешь так глубоко? — Как-никак мы из одной школы. Интересная вышла встреча выпускников. Продолжайте наблюдение за базой. — Чонгука все эти разговоры утомляют. Воспоминания даются ему гораздо тяжелее, чем изматывающие физические тренировки. — Понял. — Тогда на этом все. Пусть Тайфун подготовит машину. Я буду через полчаса. Чонгук хочет, чтобы сержант убрался поскорее. И чтобы прихватил чертову мигрень с собой.

***

Глаза внимательно наблюдают за снежинками, кружащими за окном. Ветер подхватывает их в вихрь, и те будто танцуют. Хару вдруг думает о Чхондоне. Вспоминает тамошний первый снег. И ту самую снежную зиму, в которую они с Чонгуком виделись в последний раз. Мыслей о Чонгуке так же много, как снежинок за окном. Они запорошили мозг снегопадом. Хару думает, как бы вернуть ему память. Как бы вдохнуть в него воспоминания… и жизнь. Он был похож на живого мертвеца в обе их встречи. От былых искр в глазах ничего не осталось. Только тьма. Хару не знала, как можно себя с ним вести, как действовать и как говорить. Это был некто с лицом любимого, но в то же время кто-то чужой. Неизведанный сумрачный зверь. Вот кто теперь Чон Чонгук. Кроме того, близится назначенный банкет в доме правления, куда Хару была приглашена. Точнее, вынуждена согласиться пойти. Тэхен не заставил себя долго ждать: короткий стук в дверь, и входит как всегда без спроса. В форме. Руки по швам, на глазах фуражка. И в руке пакет. Большой, белый и шуршащий. Тэхен обязался купить ей платье. И обязательство исполнил. — Это для фуршета. Надень его. — Чеканит. Как приказ. Пакет ставит на кровать, рядом с Хару, которая скептично оглядывает пакет. Любопытство берет верх, и она осторожно заглядывает внутрь… … сердце замирает. Внутри белый фатин. Пальцы осторожно тянут за лямки-ленты вверх, и из пакета показывается изящный белый лиф. Дальше — фатиновый подол. Сердце пропускает удар. И терпит тотальное поражение! — Почему белое? — Приходится прочистить горло: выходит более шумно, чем она ожидала. Белое платье — для Хару особенный жест. В белом она себя представляла в маленькой часовеньке в Чхондоне в кругу любимых людей, а рядом Чонгук в черном костюме. Старая мечта прилипла к ресницам, как наваждение. Пришлось проморгаться, чтобы стряхнуть слезинки. — Просто помню тебя такой. — Также ровно. Не выдавая своего замершего сердца. — Какой? Хару правда любопытно. — В белом. Как мотылек. И она сразу же жалеет о том, что пошла у этого любопытства на поводу. Тогда бы он не напомнил про Чхондон. И не сказал про мотылька. — Просто этот цвет тебе идет больше всего. — Тэхён и сам уже пожалел. Видно про растерянному взгляду. — Я пойду. Тэхен, кажется, сболтнул лишнего. Поэтому спешит удалиться. Но Хару задает ещё вопросы. — По-моему оно слишком нарядное. И, наверное, дорогое? Она все равно вернет ему деньги. Найдет магазин по бирке, расспросит продавцов и вернет всю сумму. Не хочется быть должной Ким Тэхену. — Или недостаточно откровенное для тебя? — Ким Тэхен больше не школьный задира. Но замашки остались. На прощание он хочет задеть. — То красное было лучше? Нет сил сражаться. Хару молчит. — С нетерпением жду субботы. — Тэхен не ведет и бровью. Ни одной эмоции на лице. Лишь обжигающий холодом взгляд. Взгляд, который Хару никогда не могла разгадать, сколько бы ни пыталась. Тэхен ушел. Оставил не только пакет с платьем, но целый ворох неприятных чувств. Для него она никогда не перестанет быть Кан Хару из Чхондона. Кан Хару в белых платьях. Кан Хару с бантами и ветром в волосах. С искусанными до крови губами и чуть шершавыми от холодов ладонями. Только даже если на Хару сейчас нацепить всё это, она все равно не станет прежней. У той Кан Хару был Чон Чонгук. А у нынешней — его жалкое подобие. Вот бы и правда все вернуть. Хотя бы на краткий миг.

***

Вдруг ожившее и разбушевавшееся чахлое сердце успокаивается только тогда, когда Тэхен запирает за собой дверь своего скромного «кабинета». Единственного места, где можно было побыть наедине с собой и своими мыслями. Первая, кстати, была о том, что это рецидив. Порок сердца вновь дал о себе знать. Может, что-то опять случилось с изношенными от астматических лекарств клапанами? Может… Об этом говорят и аритмия, и спертое дыхание, и странное чувство сдавленности в груди. Но вот дверь закрылась, и все прошло. Будто эта дверь ограждала невидимой чертой от Кан Хару и прочего мира, в котором она обитает. И тут Тэхену стало предельно ясно: дело не в сердце. Точнее, в нем, но вовсе не в медицинском плане. Физически, то работало исправно. Но выносить ее общество или взгляд огромных глаз… становилось все невыносимее. Вдвойне противно от того, что она что-то затевает за спиной. От того, что между ними, кажется, вновь выросла преграда: оживший мертвец. И вот, Ким Тэхена охватило чувство, будто эту девочку у него вновь отнимают. Отнимают цепкими руками. Отнимают тогда, когда сильнее всего хочется стиснуть ее в своих объятиях и больше не отпускать. Отнимают любимую игрушку. Но чем сильнее Тэхен старается удержать, тем быстрее она ускользает. будто сквозь пальцы. «Просто помню тебя такой». «Какой?». Робкой. Ранимой и уязвимой. Но сильной. И потому жутко раздражающей. «В белом. Как мотылек». Как эгоистично и глупо признавать спустя столько лет, что Хару всегда была белым мотыльком в кромешной тьме и указывала путь. Тэхен шел за ним, но беспощадно рвал крылья. Собственноручно уничтожал и закапывал в землю все их «возможно». Он сразу заприметил это платье, как только оказался в бутике. Иронично, но бутик был свадебным. Тонкий манекен за витриной мимолетно напомнил ее. Может, дело в коротком парике и схожей стрижке. Может, он просто сошел с ума. Консультанты — молодые девушки изрядно удивились. Сейчас, наверное, не так уж много свадеб устраивают в целом. А покупатель — молодой мужчина — так это вообще что-то новенькое. Но девушки быстро подобрали растерянность, желая хоть что-нибудь продать. «Подыскиваете что-нибудь конкретное?». «Да, нужно платье. Рост примерно… на голову ниже меня. Худая. Нужно что-то… — Глаза критично оглядывали вычурные кружевные платья с пышными подолами, — Менее роскошное. Как-то, что на витрине». Девушка кивнула и молча принесла ему то самое платье, привлекшее внимание. «Извините за вопрос и не сочтите его нетактичным, но вы подбираете платье на свадьбу?». Должно быть, ей было любопытно, почему это жених покупает платье для невесты, а не она сама. «Можно и так сказать. Празднество будет скромным». Тэхён и сам не знает, зачем соврал. Эта небылица показалась ему привлекательной. «Мы могли бы подобрать аксессуары: фату, туфли, бижутерию…» — Девушка прогоняет робость и очень осторожно добавляет — «подвязки, чулки… и белье». Перспектива увидеть Кан Хару в белом кружеве перемкнула в мозгах как молния. В глазах вдруг потемнело, будто кто-то щелкнул выключателем. Покупать ещё и белье — будет слишком? «Давайте подберем что-нибудь. И ещё туфли». Интересно, каким будет её лицо, когда на дне пакета она обнаружит ещё и изумительно тонкий и нежный комплект. Ей подстать. Несмотря на скромную мускулатуру, которая теперь у неё есть. «Вы, должно быть, хорошо знаете параметры вашей невесты, раз она доверила выбор вам?». Консультантка методично копает, чтобы удовлетворить свое любопытство. У самой-то глаза бегают: хочет выведать, почему невеста сама не пришла. Невеста. Кан Хару — невеста. Подумать только! А ведь когда-то и правда думал. — Надеюсь на это. Она не очень любит магазины и людные места. — Да она у вас скромница! И с женихом повезло! Да уж. Повезло — не то слово. Не повезло — подходит больше. Ким Тэхён — вовсе не везение, которое могло с кем-то случится. Он — клеймо и неотвратимое проклятье, которое рано или поздно настигнет. Взгляд притягивают тикающие часы. Будто кто-то запустил таймер до дня Х. И до момента, когда эта самая неотвратимость настигнет Кан Хару.

***

Аномальный снегопад сменился дождем. Он норовит окропить лицо и залезть под воротник, но от него укрывает навес. Доктор Пак около своего кабинета, но с наружней стороны. Прогуливался по территории, чтобы размять ноги… и проветрить голову. Закурил. — Ты же хотел бросить? — Голос откуда-то сбоку заставляет вздрогнуть. Пак не ожидал его тут увидеть, надеялся побыть один. Но вот он здесь — стоит под стеной дождя, волосы — сосульки, разметавшиеся по лицу. Пора бы подстричься, но Мин упорно пропускает дни стрижек. Форма тоже мокнет. Он ступает под навес и тоже прикуривает сигарету мокрыми губами. — Я тебя везде ищу. Ты со мной в прятки что ли играешь? — Смотрит куда-то вдаль. На высокий забор с проволокой. — С чего ты взял? — Чимин пытается звучать естественно. И прикладывает для этого все усилия. Ничто не должно выдать, что что-то не так. — Утром тебя не было в медчасти. Ты не пришел на обед. Сейчас слоняешься черт знает где, хотя часы рабочие. — Как это черт знает где? Я на рабочем месте. — Чимин кивает на окно пустого кабинета. И получает сатирическую улыбку в ответ. На родном лице вдруг, как на проекторе, мелькает прошлое: Чеджу, перебежки от здания к зданию, взрывы, бессонные ночи. На его лице отпечаталась вечная усталость и невыводимая тень утраты. Что будет, если сказать ему, что утрата жива? Губы молчат. — Так ты меня избегаешь? — Нет. — Чимин смотрит куда-то сквозь. Всё ещё взвешивает на чаше весов, стоит ли эта правда того. Сказать — значит потерять? Или проверить, по-настоящему ли всё то, что они имеют сейчас. Или Чимин — это запасной вариант. Утешительный приз. — Тогда что с тобой происходит? Ты сам не свой вот уже несколько дней. Я успел тебя как-то обидеть?        — С каких пор тебя волнуют мои чувства? — Черт, да ведь он правда беспокоится. А Чимин лишь злословит. Злословие — загрубевшая привычка. Он осекается, потому что видит в глазах напротив недоумение.        Но Мин тут же трясет головой, будто пытается избавиться от дождевых капель.        — Я просто думаю.        — О чем?        О том, как скоро ты меня бросишь, если узнаешь, что твой ненаглядный Чон Хосок жив. Как скоро ты побежишь лизать ему ноги, как преданый пес.        — Если бы Чон был всё ещё жив, — Чимин на миг замолкает, чтобы дать Юнги уложить в голове, чье имя он только что произнес. — Ты был бы со мной? Или с ним?        Лучше сначала прощупать почву. От пустой теории ведь ничего не изменится. И никто не пострадает.        — Что за вопросы?! Толку-то об этом думать, если он в могиле.        — Ответь. — Чимину не занимать настойчивости. Он умеет стоять на своем.        — Зачем?        — Просто ответь.        Мин погружается в молчание, и тишину заполняет стук дождя по крыше. Чимин растворяется в этом звуке. С ним совпадает и сердцебиение. Так звучит тревога.        — Я не знаю, как сложилась бы наша судьба. Ты ведь знаешь, я вообще не люблю все эти «если бы», да «кабы». У нас есть сейчас. Зачем его портить такими мыслями?        Чимин оценивает ответ. Докуривает сигарету и бросает бычок в самодельную урну, которую сделал собственноручно из ржавого ведра.        — Ты прав. — Чимин соглашается.        Но осадок остается какой-то горький. Или это горечь фильтра?        Ему и самому интересно посмотреть, реальными ли останутся их мечты о той квартирке в Сеуле, о доме у моря, о врачебной практике, совместном быте и, возможно, детях. Или всё это повиснет на волоске, а потом и вовсе сгорит в пламени.        Мин Юнги слишком дорожил Чон Хосоом. Мин Юнги кидался в огонь, чтобы его спасти. Откажется ли он от возлюбленного вот так просто, узнай он, что тот жив?        Чимин уже знал ответ. И очень этого боялся.              

***

Будни были одинаковы и в итоге слиплись в один снежный ком — один день. Пакет с платьем скромно стоял в углу комнаты, и Хару его даже ни разу не доставала. Боролась с любопытством и желанием хотя бы разок надеть. И не зря: ведь знала, что ничем хорошим это не обернется.        Вот она стоит перед узким зеркалом. И совсем не в форменном обличении, а в белом. Тэхён идеально угадал с размером: как влитое. Лиф приталенный, от него к щиколоткам идет в меру пышная фатиновая юбка. До пола так и не доходит, лишь до середины голени. Лямки — ленты, которые Хару уже завязала в банты на два узла для большей надежности. Платье по её меркам роскошное, хотя другие бы сочли его скромным.        Но что смутило и шокировало, так это комплект нижнего белья. Хару хотелось верить, что это работа консультантов магазина, а не что Тэхён сам подбирал небольшой кружевной бюстгальтер, который не выглядывает из платья и такой же кружевной лиф. Хару не хотела надевать этот комплект: без бюстгальтера можно было обойтись, но вот всё её белье просвечивало через фатиновый подол. Поэтому выбору не осталось. Кроме того, лямки платья могли слететь, и это бы привело к конфузу. А у неё только спортивные топы.        Даже в своих мечтах она никогда не представляла себя в чем-то похожем. Даже в той самой фантазии о часовеньке и помолвке.        «Как мотылек»…        Дыхание сперло. Сейчас похожа… на принцессу из сказки.        Заколдованный мальчик ждал за дверью. Постучал, но не входил. Хару открыла сама, прихватив со стула пальто. На миг застопорилась: он в черном костюме и белой рубашке, на шее галстук. Волосы аккуратно уложены.        Лицо — почти мраморное, непоколебимое. Глаза — темный плен.        Она мимолетно смотрит через плечо в комнатное зеркало, чтобы оценить свой внешний вид или отвести взгляд от него… но ловит там отражение их двоих.        Кто-угодно подумал бы, что это жених и невеста.        Невеста и жених.        Какой абсурд!        Кан Хару в очередной раз почувствовала себя всего лишь пешкой в его игре. В платье, которое он выбрал. Делает то, что он говорит делать. И снова подле него. Как марионеточная кукла.        Ким Тэхён — проклятье, от которого не отделаться.        Они практически не говорят. Молча идут мимо КПП и дежурных, но не в гаражное отделение, а сразу наружу. Автомобиль, по всей видимости, уже у входных ворот. На улице по-зимнему морозно, а над головой раскинулось множество звезд. Все пульсируют и тревожно мерцают.        Будто вопят: «берегись!».        Хару старается не придавать значения тревогам, бушующим внутри. Что ужасного может случиться, в конце-концов? Она даже и не подозревает о том, чему неминуемо и неотвратимо предстоит случиться этой звездной ночью.        Если бы знала, послушалась звезд.

***

— Разве это не должен был быть обед? Почему мы едем вечером? — Хару спрашивает не потому что ей искренне интересно, а чтобы хотя бы немного развеять повисшее в салоне авто напряжение.        Тэхён погружал в ледяное, почти зловещее молчание.        Хару разглядывает его украдкой: в костюме, воротник рубашки белоснежный и идеально выглаженный, скулы все такие же впалые, как в юности, только теперь ещ острее, будто наточил их, как нож. За рулем представительского автомобиля Тэхён выглядит совсем взрослым. Возмужавшим. И потому ещё более пугающим.        — Званый обед или ужин — велика разница?        При свете дня Хару ощущает себя рядом с ним безопасней. Но при луне… будто наедине с диким зверем. Многие люди меняются под покровом ночи. И Ким Тэхён особенно.        — Я не думала, что это вечернее мероприятие.        — Волнуешься? — Внезапный вопрос. Он прикуривает прямо за рулем, на светофоре. Опускает окно со своей стороны, и внутрь врывается морозный воздух.        — Вовсе нет.        Тэхён не верит. Искоса поглядывает на то, как она кутается в пальто. И будто слишком хорошо её знает. Голос-то дрожит.        — Неужели… какие-то политики так сильно хотят моего присутствия? — Хочется спросить, так ли это обязательно.        — Нет. Этого хочу я.        Остаток пути они едут молча. За окнами успевает пойти новый снегопад. Страна в этом году рано укрывается в белый.        Вход в ассамблею не такой уж простой: у ворот автомобиль осматривают, просят выйти из машины, ощупывают пальто на предмет запрещенных объектов. Та же самая процедура ожидает и внутри самого здания. Уйти обратно и самостоятельно будет уже не так просто, как в прошлый раз. А значит, к Чонгуку сегодня не прокрасться.        Да и… это будет слишком рискованно, с Тэхёном на хвосте.        Придется отложить встречу до лучших времен. И вообще забыть про Гука на какое-то время. Так нужно. Так будет лучше для него.        В холле довольно пустынно. Их встречает какой-то госслужащий, чтобы проводить в нужный зал. Хару старается запомнить маршрут на случай отступления. Старая привычка. Но голова идет кругом. Коридоры слишком витиеватые. А потом и вовсе они поднимаются на лифте чуть ли не на самый верх здания.        Кабинет, в который их приводят — большой и круглый. Посередине длинный стол. Свет приглушен, чтобы создать атмосферу ресторана, но Хару лишь думает о допросной комнате. Неуютно.        Тэхён замечает дискомфорт своей спутницы, и, будто подбадривая, потирает её предплечье. Со стороны они выглядят как пара. Тэхён из кожи будет лезть, чтобы убедить в этом окружающих. Вот только зачем? Накинуть себе пару очков в глазах политиканов?        Тут Хару замечает пару людей, которых уже видела на благотворительном вечере. Генерала и его жену. В её взгляде вспыхивает узнавание. Ей она даже понравилась в прошлый раз, в отличии от жены командующего частью. Она тут тоже есть. Крутится в компании супруга и ещё пары мужчин. Хару надеется, что он не заметит её как можно дольше.        Жена генерала подходит к ним, чтобы поприветствовать, встречает белоснежной улыбкой.        — Добрый вечер! Какие вы сегодня красивые! Ёнук, правда же похожи на нас в молодости? — Она подводит к ним и генерала.        Теперь понятно, зачем весь этот спектакль Тэхёну. Состроить образ идеального кандидата на роль какого-нибудь генеральского прихвостня: идеальный капитан, блестящий разведчик, молодой семьянин… чем не подходящая кандидатура для майорского звания?        Какая грязная игра.        — Мы были такими же без ума влюбленными! Пригласите нас на свою свадьбу? — Женщина сияет. В светских беседах она хороша.        — Если мы вообще решимся на торжество. — Вот это да! Тэхён скромно опускает глаза! Одна его рука всё ещё держит предплечье Хару и притягивает её ближе. Она в свою очередь подыгрывает и берет Тэхёна под руку. Максимально сильно сгибая свой локоть, чтобы сделать ему как можно больней. — Кан Хару не любит пышных торжеств и всегда мечтала о небольшой свадьбе.        Улыбка у Хару выходит кривоватая. Тэхён играет не по правилам, вспоминая детство и её невинные рассказы о планах на будущее.        — А почему нет? Все молодожены хотят роскошный праздник, разве нет?        — Видите ли, мы живем мы сейчас в такое время, когда лишних денег нет. Благоразумней будет праздновать узким кругом. Да и сначала мы должны победить в этой войне, а потом уже гулять свадьбы…        — Здраво размышляешь, парень. Ильсы, отцепись от молодых, ты же их смущаешь. — И бинго. Пара очков в генеральских глазах набрана.        — И то верно! Пойдемте я провожу вас за стол! — Жена генерала сама провожает их к заготовленным местам. Какая честь.        Хару быстро понимает, что за игру ведет Тэхён. Ему уже удалось пробиться в круг верхушки. Сливки военного общества. Он далеко готов зайти ради своей цели добиться чего-то значимого, а не просто отходить рядовым капитаном.        Тэхен голоден до амбиций.        Осознание этого почему-то порождает мурашки по голым предплечьям.        За столом они оказываются среди неизвестных располневших мужчин — военных политиков и обычных партийных чиновников. Но разговоров о войне немного. Они в преклонных годах, есть и поджарые помоложе. И говорят они про загородные дома, какую дичь удалось поймать на воскресной охоте, в какой университет за границей они готовятся отправлять детей.        И вот она — политическая важность? Каждый стремится извернуться и похвастаться больше другого.        Досадней всего то, что они с Тэхёном сидят прямо напротив Ким Хансу и её мужа — командующего частью. Хару до сих пор помнит тот неприятный разговор, будто Хансу приревновала молодого капитана… к ней. Как минимум, оказалась в курсе интимных подробностей их с Тэхёном взаимоотношений.        — Какая неожиданная встреча! — Женщина улыбается самой фальшивой улыбкой, оглядывая их двоих.        Тэхён же просто кивает командующему.        — Ты так внезапно исчезла с прошлого приема, Кан Хару! — Надо же, она даже помнит имя. — Надеюсь, сегодня ты побудешь с нами подольше?        Хару застают врасплох. И снова всплывают подробности той ночи и внезапного побега. Лучше бы сейчас вообще не дразнить Тэхёна всей той историей, о которой он только забыл.        — Если, вы, конечно, вновь не взболтнете лишнего после пары бокалов. — Хару решает, что лучшая защита — это нападение.        Даже командующий Ким опешил, зыркнув на жену. Сидящие рядом удостоили её косых взглядов. Ей же почти сделалось неловко.        — И всё же, что заставило тебя так быстро нас покинуть? — Хансу оказывается женщиной не из робкого десятка. Это явная дуэль.        И внезапно, на помощь приходит никто иначе, как Ким Тэхён.        — Её сестре нездоровилось. Нужно было присутствие опекуна, чтобы отвести девочку в больницу.        — Вот как? А я уж думала, что вы с Тэхёном поругались! Простите, это, наверное, не мое дело.        — Вы правы. — Тэхён не стесняется грубить ей даже в присутствии командующего. И ради чего?        Неужто ради самой Кан Хару?        Приглаженные и одетые в черно-белое официанты подают закуску и салаты. В бокалах дам появляется вино, у мужчин напитки покрепче. — — Поешь. Ты не ужинала. — Тэхен говорит это полуголосом и приблизившись недопустимо близко. Будто шепчет что-то интимно на ухо. Тело реагирует непредсказуемо: дрожью по шее.        После такого и кусок в горло не лезет. Хару лишь сжимает нож и вилку. Салат приходится впихивать в себя для виду.        — Так-то лучше. — Тэхен вновь не упускает возможности зашептать. Он расправляет салфетку со стола на ее коленях, чтобы крошки от еды не испачкали платье. Мнимая забота.        Все это время она даже и не взглянула в его сторону. А он сверлит ее своими глазами. Если Кан Хару посмотрит — она пропала. — Ну какие вы голубки! — Генералова жена отвлекает Тэхена прямо посреди его игры. Хару рада, ведь на мгновение вновь может дышать. Ровно до той поры, пока рука Тэхена не оказывается на талии, насильно прислоняя на его же плечо в ложных объятиях. Он улыбается. Оскалом. — Предлагаю поднять бокалы за любовь! Всей стране сейчас нужна надежда на лучшее будущее и крепкая любовь, которая возродит ее вновь! Женщина в белом поднимает свой бокал, а мужчины в костюмах тянутся за ней. Тэхен элегантно поднимает и свой стакан в воздух. Пьет за «любовь». Которая на самом деле старая и нескончаемая вражда. В тот же миг в довольно просторном зале начинает играть рояль: пианист появился так незаметно, а может вообще был тут с самого начала. Он играт незамысловатую, грустную джазовую мелодию. — А может, все потанцуют? — Жена генерала воодушевляется своей задумкой и просит гостей с женами подняться с мест. Но те и не очень-то спешат оторваться от еды. И тогда… Её зоркий взгляд падает на капитана Кима со своей спутницей. — Тэхён, Хару, не окажете ли вы нам честь станцевать первый танец? Генеральской жене не принято отказывать. Тэхён подает свою ладонь, а Хару будто заперли в ловушке. Но ответить нужно, и ледяная ладонь ложится в его. Хару поднимается на одеревенелых ногах, пока он поддерживает её за талию. По пути в центр зала Хару всё-таки оживает и спешит предупредить — — Тэхён. Я не умею танцевать. Её шепот никто не слышит. Впервые за вечер они глядя прямо в глаза друг другу. И Тэхён со всей непосредственностью, на которую способен, шепчет, — — Я тоже. — Тогда что делать? — Никто ведь не ждет, что мы станцует танго. Просто положи руки мне на плечи и покачивайся под музыку. — И всё? — И всё. Звучит просто, но на самом деле этой стоит Хару титанических усилий — сомкнуть руки в замок за его шеей. Он же опоясывает её талию своими. Так они и начинают шататься под грустный джаз. Кто-то (и Хару даже уверена, что это генералова жена) тихо им хлопает. — Не переживай о них. Никто не смотрит. — Тэхён будто зрит в саму душу. Глядит за её плечо, и после его слов, почему-то становится не так тревожно. Даже если он только что соврал. — Не думай ни о чем. — Легко говорить… — Хару пытается не смотреть на гостей. Пытается и избежать прямого зрительного контакта с партнером по танцам. И голова идет кругом. — Видишь: всем кажется, что мы красивая пара. Ты молодец. А ты еще не хотела идти. Мы красиво смотрится вместе, да ведь? Все вокруг думают, мы помолвлены. Забавно?        Забавно. До горького смеха забавно. Жених из Тэхена дьявольски плохой.        — Чего же ты молчишь, моя невеста?        Его взгляд цепляет ее, словно пуля.        Хару знает его слишком хорошо, чтобы предугадать последующее.        — Это только основное блюдо. — Он склоняется к её уху, чтобы это прошептать, хотя они и так в невыносимой близости друг от друга.        Холодные пальцы скользят от поясницы до оголенных лопаток и позвоночника, И останавливаются у края лифа.        — Нас еще ждет десерт, милая Хару.        Плечи от неожиданности опускаются, и натянутые на них лямки-банты падают вниз. Какая оплошность. Одну лямку на место Хару возвращает сама. А другую — он. Но лучше бы он этого не делал, ведь прикосновение обжигает.        Обжигают взгляды искоса и бессовестные прямые, обжигают касания: случайные или намеренные. Обжигает одно лишь его присутствие и капкан рук.        Сердце остановилось на абсолютно неуместным прилагательном. «Милая Хару». И больше не билось.

***      

Весь оставшийся вечер Хару была будто не в себе: голову застилала дымка, тело двигалось на автопилоте, на автопилоте отправляло кусочки еды в рот, руки держали бокал с приятным игристым. Хару пила, будто пыталась отвлечься от тревоги, клокочущей внутри. Весь оставшийся вечер прошёл в нервном ожидании кульминации, которую уготовил для неё Тэхён.        Он же вел себя всё так же непринужденно и галантно: передавал ей закуски, подливал вино в бокал вместо официантов. Отвечал на вопросы за неё. То, о чем говорили за столом, Хару не слышала. Собственная кровь шумела в ушах. Время на круглых настенных часах тянулось медленно.        — Что ж, будем закругляться. Ужин был превосходным. Все важные вопросы оговорены. Надеюсь, вы чудесно провели время. И всё благодаря моей прекрасной жене. — Генерал подводит итоги, женщина рядом с ним, тоже в белом, цветет.        В отличии от Хару с Тэхёном, между ними настоящая любовь и тепло. А Хару и Тэхён — будто неживые фигурки на свадебном торте, вынужденные стоять рядом друг с другом. На самом же деле друг друга они не переносят. Хару ловит себя на очень странных мыслях.        — Нам пора идти.        Всё внутри леденеет, пока Тэхён убирает с колен салфетку. Он кланяется генералу и его жене, намекая Хару сделать то же самое.        — Может, предоставить вам водителя? Время позднее, а дорога долгая. Он отвезет вас в часть. — Женщина хлопочет. Так подобает хозяйке.        — Не стоит, госпожа Ли. Я не много выпил. К тому же, мы не поедем в часть. — Хару за всем происходящим наблюдает как зритель фильма — со стороны.        — Останетесь в городе? — Госпожа Ли тут же делается смущенной, думая о том, что спросила лишнего.        — Да. Переночуем в моей квартире.        В его квартире.        В планы посвящены все, кроме Хару.        В этот момент охватывает паника, и инстинктивно хочется бежать, как перепуганному животному. Но Тэхён крепко стискивает её руку.        Попалась.        — Тогда ладно. Спасибо, что пришли. Ещё раз хочу сказать, что вы очень красивая пара.        Ещё один тошнотворный комплимент. Хару прячет от женщины покрасневшие глаза. В них вперемешку с опьянением мешается отчаянное «помогите!».       

***

— Ты дрожишь. — Тэхён констатирует факты. — Замерзла? — И включает в машине печку.        Вообще-то Кан Хару не холодно. Просто нервный озноб. Тело пробивает крупная дрожь. А сознание путается всё сильнее. Ещё это может быть интоксикация.        — Почему ты решил остаться в Сеуле? Ты об этом не говорил. — Она старается не выдать волнения. Вдруг она себя просто накрутила? Ведь Тэхён не Чанук… он ведь не…        — Я пил виски. Не хочется встрять на посте дорожной полиции и лишиться прав. Или попасть в аварию.        — Ты мог и не пить.        — Не мог. Там все пили. Мне нужно было сидеть и смотреть? Меня бы не поняли.        — Я возьму такси до части. Высади меня тут. — Слова даются с трудом. Взгляд цепляется за остановку, которую заливает дождь. Та остается позади, ведь Тэхён игнорирует просьбу.        — Такси до засекреченного военного объекта. Интересно. К тому же, позволить тебе мерзнуть и мокнуть в ожидании такси, да ещё и в таком состоянии? Мечтай.        В голове даже зреют мысли дернуть ручку и выпрыгнуть на полном ходу. Тэхён… хоть и вырос, но всё ещё пугает. И нахождение рядом с ним — это как сидеть на пороховой бочке, и ведь черт знает, когда рванет.        — Дверь заблокирована. — Он читает мысли. — Чего ты так боишься, Хару?        Хару.        Каждый раз, когда он произносит её имя — это как удар под дых. Нечестно.        Тебя.        Но в ответ тишина.        — Все, чего ты боишься, у нас уже было. Не трясись.        Голова тяжелеет. Это из-за чрезмерно выпитого шампанского. А тепло салона спровоцировало ещё больший дурман. Хару цепляется за рассудок и отсчитывает мгновения до того, как машина остановится, потому что в горлу подходит тошнота.       

***

Как Хару вышла из авто и как прошла по лестнице или доехала на лифте, она не помнит. В сознание пришла уже в темной квартире. Свет всюду выключен, Тэхён не потрудился включить его даже в одной комнате. В помещении пахнет свежим ремонтом: обоями, клеем, новой мебелью, хотя вокруг довольно пустынно: глазам почти не за что зацепиться. Или это потому что в них всё плывет?        — Почему свет не горит? — Хару пытается осмотреться: но темные силуэты плывут. Блеклый голубой свет ночного города пробивается сквозь окно без занавесок. Оно напоминает аквариум.        — Я не покупал лампочки. Я, вообще, почти ничего не покупал. Всё, что тут есть, уже было. Заходи, да живи.        Перед Хару оказывается стакан. Она обнаруживает, что сидит за кухонным столом, опираясь плечом о гладкую стену.        — Пей. Станет легче.        Пьет. Но легче не становится. Волосы и шея влажные: наверное, попала под дождь, когда выходила из машины. Или когда Тэхён нес её. Он открывает окно, чтобы впустить холодный воздух и освежиться. Ночной дождь пахнет просто восхитительно. И заполняет собой пустоту.        — Я не знала, что у тебя есть жилье… в Сеуле…        — У всех сирот есть жилье. Бонусы от государства брошенным детишкам, помнишь?        По ощущениям квартирка небольшая. Но в хорошем районе и доме. Она пытается сообразить, по какой дороге ехал Тэхён, чтобы понять свою геопозицию, но это всё равно что пытаться вспомнить какой формы Африка. Осматривается и понимает, что мебели тут не так уж много. Тэхёна обеспечили самым минимумом.        — Вызови мне такси. Я поеду в Ансан.        — Посадить тебя в такси к черт знает кому? Мы это уже обсуждали. Я пока ещё в своем уме.        Он садится напротив, развязывая галстук. В полумраке Хару оглядывает его лицо и пальцы, так ловко развязывающие узел на шее. Пиджак он заранее снял. Вот они и остались вдвоем.        Один на один. У зверя в клетке.        — О чем ты так переживаешь? С тобой рядом я не в большей… безопасности. — Хару почти жалеет, что сказала это. — Ты не шибко отличаешься от черт знает кого.        Язык всё ещё ватный, хотя сознание едва прояснилось.        — Ты всегда была сообразительной.        До Хару ответ доходит не сразу: будто реакция замедлилась на целую вечность. А как доходит, тело холодеет. Тэхён притащил её сюда не просто так. И вообще вытянул её на этот ужин.        Всё, ради того, чтобы она оказалась здесь. А не в части, среди кучи людей. Тут не к кому бежать за помощью. Тут нет лишних глаз и тех, кто сможет ему помешать.        Хару думает о том, как бы ей уйти: дверь из кухни прямиком за ним, дальше прямо по длинному коридору к входной двери. Она наверняка запрета, нужно будет быстро отыскать замок. Тэхён за это время успеет её нагнать. Сделает это в пару шагов, ведь, очевидно, трезвее её. Ноги, скорее всего, будут спотыкаться. Плохая идея.        — Зачем тебе всё это? — Остается оттягивать неотвратимое разговорами. Хару быстро трезвеет. От воды, холода или ужаса. На краткий миг.        — Ты хочешь, чтобы я повторил это снова? — Он скидывает пиджак, оставаясь в белой рубашке. Она — как белое пятно в темноте.        — Тот бред про то, что ты вдруг меня любишь? Что тебе не все равно? Не смеши. — Хару стискивает стакан, будто цепляется не за него, а за остатки собственного сознания.        Знает, что его надо разговорить.        — Кто сказал, что я шучу? Или пытаюсь тебя насмешить?        В квартире так пусто и тихо, что голосам вторит эхо. Нет даже стука часов или гудения холодильника.        — Ты хочешь сказать, что ты это серьезно? Что любил меня всё это время? Прекрати эти бредни.        — А если так?        Молчание. А потом смех. Едкий и ироничный. Смех Хару.        — Любил ты меня, когда обжигал мне запястья кипятком? Когда крал пальто из школьной раздевалки в мороз? Когда гонял по путям? Когда потащил в ту хижину в лесу? Когда избивал человека, которого я любила? Это по-твоему любовь? — Хару так злится, что слова вдруг льются очень громко и быстро. — Не обманывай себя, Тэхён. Ты не умеешь.        — А если это не так? Если ты ошибаешься? Я просто был юным и глупым. Травмированным ребенком. Во многом по твоей вине.        — Ещё скажи, что не знал, что творил. — Уголки губ то и дело прыгали в сломленной нервной улыбке. — Ты никогда не был глупым. Ты всё понимал. И всё равно поступал мерзко. И самое главное, тебе это нравилось, Тэхён. Ты оправдывал сотни своих деяний одним моим.        Они почти никогда не говорили об этом напрямую. Хотя попытки были. Одна из самых запоминающихся — одной весенней ночью в холодном лесу. Тогда Хару направила на него дуло пистолета.        Другая — во дворе приюта. Когда слезы неконтролируемо лились от обиды. Когда оба стояли друг перед другом на коленях.        Третья — на зеленом холму и мокрой от росы траве. Тогда Хару четко поняла, что Тэхёну просто нравится смотреть на её страдания. И ему никогда не будет их достаточно, чтобы она могла искупить свою вину. Для него — это стало уже привычкой и зависимостью.        И ни одна не увенчалась успехом или примирением.        — Да, я плохо поступила тогда на складе, когда просто убежала и бросила тебя. Но я извинялась снова и снова, сотни раз! А ты продолжал меня травить и измываться, ведь тебе было мало моих извинений. Ты хотел, чтобы я страдала и наказывал меня. Как гребанный психопат. И, честно…        Поток слов останавливается на миг. Они глядят друг на друга, оба осознают, что сейчас подойдут к точке невозврата.        — …Я не думаю, что с тех пор что-то изменилось. Ты как был больным, так и остался. Всё хорошее и человечное в тебе… умерло на том складе.        Она сама себе вырыла могилу. Потому что Тэхён молчит. И его напряжение буквально ощущается всеми фибрами.        — Всё может быть по-другому. — Глаза закрыла шевелюра темных волос. Он уронил голову вниз. Тонкие пальцы сжались в кулаки на столешнице.        — Как?        — Как в той душевой. Когда ты этого хотела. И я хотел. У нас всегда так может быть. — Несмотря на то, что Хару только что надавила на больное, он вскидывает голову и встречается с ней взглядами.        В его глазах тает последний шанс на что-то хорошее… и добровольное.        — Что ты хочешь? Спать друг с другом по обоюдному согласию? Ты к этому ведешь?        — Не только это. Сегодня нас все считали без пяти минут молодоженами. Может, и не сразу, но до этого рано или поздно тоже дойдет.        Как самонадеянно!        И он даже не говорит «может» или «возможно». Будто у Хару нет выбор. «До этого тоже дойдет». А ведь Ким Тэхён никогда не хватал звезд и даже в детстве не осмеливался мечтать о чем-то великом. А сейчас он… заикнулся о семье?        — И что потом, Тэхён? Женитьба? Будем время от времени драться, ну или бить посуду? Швырять друг в друга все, что попадет под руку? С тобой разве можно построить что-то нормальное?        — А почему нет? Ты не думаешь, что это изначально было предрешено? Зачем-то же мы встретились? И я не хочу верить, что это была глупая случайность. Потому что я не смог отпустить тебя ни после того, что случилось на складе. Ни в армии. Ни сейчас. Судьба упорно сталкивает нас снова и снова. Я не могу выкинуть тебя из голова, черт тебя дери!        — Судьба? — Хару спрашивает это с такой остротой, как если бы слово было ножом. — Ты не веришь ни в какую судьбу. Только в случайные совпадения и факты.        — Я уже говорил тебе и скажу это снова. С той самой встречи у мусорных баков я считал тебя своей. А себя — твоим. И этого никогда не изменить.        Какая нелепица. Какая наспех и криво сложенная неправда! Тэхён говорит её без запинки с такой наивной искренностью в глазах, он сам в неё свято верит.        — Смешно, Тэхён! Это была глупая случайность. И то, что мы дружили в детстве, не значит, что должны пожениться, как тогда фантазировали, когда были маленькими и. несмышленными. Мы уже давно не дети.        — Может, для меня это больше чем детские фантазии? Может, это всё, что у меня есть?        Даже если это правда… но всё ещё нелепая и кривая, она заживо сдирает что-то невидимое внутри. Слой за слоем. У Кан Хару всегда были мама и сестра. Был Чон Чонгук. Затем остался Пак Чимин. У неё всегда кто-то был. А что было у Тэхёна? Отец-алкоголик и пара таких же несчастных, как котята брошенных на улицу мальчишек?        И разве что, эти хлипкие фантазии, в которые ему нравилось возвращаться. Ровно так же, как и в воспоминания из детства.        — Допустим, даже если по какой-то нелепой причине мы окажемся в браке, что потом? Дети? Будем рассказывать им, как папа в детстве мучил маму? Очнись от своих иллюзий. Ты тот, кто ты есть. И это не изменится.        Хару даже вскочила, не в силах совладать с эмоциями и усидеть на месте. Ноги пошатываются. Тэхён, в отличии от неё, даже кажется, недвижимым. Застывшей статуей во тьме кухни.        — Считаешь? — Хмыкает. И дает время подумать.        Но Хару этой ночью слишком опрометчива.        — Считаю.        — И кто же я тогда? — Вскидывает голову к ней и смотрит снизу вверх. В глазах мрак, лицо бледное в голубоватом свете из окна. Будто даже оголяет шею гильотине. Осталось опустить её лезвие на кадык.        Без запинки она отвечает, —        — Чудовище.        Бам, и та самая невидимая гильотина летит вниз, рубит, но крови нет.        Тэхёну требуется краткое мгновение, чтобы уложить Хару на холодный кухонный пол. Он толкает в плечо, и девушка по итерации, как соломинка, падает вниз. Хлопает глазами и пытается подняться, но никак не получается — руки слабеют.        — Ч.что… что со мной такое? — Только сейчас до неё доходит, что тело не может так слабеть лишь от пары бокалов игристого.        Тэхён весь вечер наполнял её бокал. Снова и снова. Будто хотел напоить её нарочно. А она об этом и не задумывалась.        — Что ты… мне подсыпал?        Слишком поздно Хару это поняла. Затуманенный взгляд упал на пустой стакан.        — А ты не поняла?        Дежавю. Хару накрывает удушающее чувство дежавю. — Что ты туда подсыпал?!        — Кетамин. Его не так уж и сложно найти в больнице, если ты лежишь в отделении реанимации. Чего я только там не перепробовал. Но кетамин оказался самой кайфовой штукой. Он вызывает эйфорию, прогоняет боль. Но если чуть-чуть увеличить дозу, то можно получить спутанность сознания, слуховые и визуальные галлюцинации, слабость, рассеянность, онемение конечностей, потерю контроля над телом. Появляется ощущение оторванности от мира. Ты ведь именно это сейчас и испытываешь?        Откуда это воспоминание? Хару не может понять, но сознание будто пронзило куском стекла.        — Кетамин. Как и тогда… на выпускном. Ты была такой красивой. Прямо, как сейчас.        Холодные пальцы стискивают подбородок. Он заставляет её посмотреть на себя. И лицо его расплывается: Хару не может ни на чем сконцентрировать взгляд.        — Но сначала ты здорово налегла на шампанское. Да ты напилась, Хару. Кетамин я дал тебе уже здесь. И то… всего лишь полдозы. Знаешь, зачем?        — Зачем? — Невероятно хочется уронить голову вниз, будто ту к полу тянет сама гравитация.        « — За…чем? — А как ещё можно было сделать тебя по-слу-шной?»        — Чтобы сделать тебя послушной, Хару.        Послушной.        — И возможно, тебе даже будет приятно. Хару мутит. И начинает трясти. Она остатком разума понимает, что сейчас будет.        — Только в этот раз… — Шепот в ухо не дает тьме заглотить её в свою бездну, — Я хочу, чтобы ты всё чувствовала, осознавала… и запомнила.        Резкая пощечина, и в глазах сноп искр. Хару выдергивает из мрака в страшную реальность. Ну уж нет, лучше отключиться, лучше этого всего не видеть.        — Не засыпай. Поняла?        Всё это время Тэхён оставался тем монстром, которым всегда был. Он лишь усердно и хитро маскировался. Прикидывался уравновешенным и слегка благородным. Хару усердно закрывала на это глаза и в какой-то момент ослабила бдительность.        Это стоило ей… всего.        — Ты не посмеешь. — Она пытается взывать к рассудку. Хотя, вряд ли это уже поможет.        — А кто меня остановит?        Он стаскивает ленты-банты с плечей. А потом и лиф.        Жалкие попытки сопротивляться не приносят результатов. Глупость, но в этот момент Хару вспоминает про белое кружевное белье, которое всё же надела. И жалеет о своем поступке.        — Ты всё-таки в нем. — Он в восторге, а у неё желудок сводит судорогой. — Я надеялся увидеть его сегодня. Ты знаешь, я даже сам его выбирал.        Холодные пальцы бесстыдно касаются теплой кожи и проводят по кружеву. Этого Тэхёну мало, и он больно захватывает кожу на шее губами. Оставляет пару укусов, от которых хочется увернуться, но не выходит.        Под действием наркотика Хару всем своим существом верит, что он оставляет на коже яд, а не слюну.        — Не надо. — Сил хватает лишь на жалобную слезливую просьбу. Из уголков глаз готовы хлынуть слезы.        Бюстгальтер нещадно сорван с тела, а кожу моментально сковывает холод. Судя по звукам, он расстегивает ремень и ширинку брюк. Его бедра затем плотно прилегают к её: сквозь фатиновую юбку платья. Лопатки впиваются в твердый пол.        Реальность расползается по швам, кружится, вращается и становится стекольно-ватной.        — Я закричу. — Хару жмурится ещё сильнее, ощущая как больно он стискивает её запястья. И слезинки уже путаются в волосах.        — Кричи. Дом почти незаселенный. Соседей на площадке или соседних этажах ешё нет. Никто тебя не услышит.        Будто ледяная вода, отчаяние накрывает с головой. Из открытого окна на пол и тело накрапывает дождь.        — И никто не придет, чтобы тебя спасти. — Это Тэхён говорит уже шепотом, будто подчеркивая, что Чонгука, который придет на помощь, как он всегда делал раньше, больше нет.        Есть только Ким Тэхён и Кан Хару.        Она и зверь.        И то, что неотвратимо должно было с ними случиться, случится прямо сейчас.        Его рука шарит под подолом, обжигая холодом. Резко дергает белье, и то болезненно впивается в кожу. А перед тем, как произойдет страшное, он на краткое мгновение замирает, и Хару рассматривает его лицо, будто на каменную статую. Красивую, но при этом самую чудовищную.        На радужке его глаз вертится желание что-то сказать. И Тэхён позволяет этим словам вырваться наружу.        — Не плачь. Ведьмы не плачут.        Почти ледяным пальцем он смахивает новую слезинку, стремящуюся к виску, перед тем, как резко и болезненно ворваться в её тело. Она не знает, сколько времени это длится. И когда заканчивается. Мозг будто не осознает реальность, сознание… витает под потолком. Тело охватывает дискомфорт, болезненные толчки-фрикции, Хару старается не забывать дышать. Она бродит где-то по грани реальности. А потом ноги обливает что-то горячее и липкое, будто кипяток, но так кажется лишь секунду. Рядом на полу кто-то лежит и дышит так, будто бежал марафон. Будто вот-вот умрет. Будто… ему нужен ингалятор.

***

Веки разлепить получается будто через миллион часов. Хару не знает, во сколько она проснулась. Но судя по глухой темноте за окном, на улице всё ещё ночь. Голова раскалывается, будто накаленный чан. Вспомнить, что было, получается не сразу. Но когда воспоминания кусками мелькают перед глазами, из них начинают лить реки. Она находит себя уже не на полу, а на диване гостинной. Под пледом, который тут же отбрасывает. Это призрачное проявление заботы с его стороны кажется издевкой. Рядом его нет. И Хару испуганно начинает осматриваться по сторонам. Вдруг кошмар продолжится? Вдруг он снова повторит с ней то, что делал парой часов ранее? Вдруг он просто вышел покурить, пока его жертва отключилась? Ледяная нога соскальзывает на такой же ледяной пол. Отопления в квартире нет. И к счастью, шагов не слышно. Хару осторожно заглядывает в кухню, которая оказывается пустой. Как слепой котенок бродит в темноте. Осторожно толкает другую дверь из гостинной, которая открывает взору небольшую комнатку. Почти пустую. На полу только матрас, на котором разместился его силуэт. Хару понимает по белеющей в полумраке рубашке. Спит. Узнавание порождает рвотный рефлекс. В квартире она всё же не одна. Приходится вцепиться в дверной косяк, чтобы шумно не рухнуть коленями на пол. Рвотный позыв сдержать не удается, Хару интуитивно находит в квартире туалет. Всё съеденное и выпитое за вечер покидает организм, очищая его. Хоть так он становится чище. Как вырвать из себя его касания, стереть с кожи отпечатки и забыть тот грубый контакт тел? На миг это кажется невозможном. И от того Хару делается себе противной. Блюющая в маленьком туалете его квартиры. Волосы путаются на лице, пачкаются. Слюна не прекращает стекать с онемевших губ. Никогда в жизни Хару ещё не было так плохо. Не просто плохо: до тошноты невыносимо. Хочется содрать с себя кожу заживо, хочется выплюнуть все органы, дать себе звонкую пощечину за то, что позволила ему сотворить это с собой. Как же так? Как же так? — Крутящийся на повторе в воспаленном сознании вопрос. А он сейчас спокойно спит на матрасе в спальне. Ему не плохо. Ему не противно. Он спокоен и доволен собой. Витает в безмятежном сне. Немые слезы стекают по бледному лицу прямиком в унитаз. Не помня себя, Хару всё же поднимается, на ощупь находит ванную и выкручивает кран на максимально холодную воду. Брызги воды помогают очнуться. Дальше время терять нельзя: нужно убираться отсюда, пока чудовище спит. Пока ещё от него вообще можно сбежать. Ватные ноги бесшумно несут по длинному коридору к входной двери. Хару даже не надевает ботинки и пальто. Это последнее, о чем она вообще думает. Сейчас нужно любой ценой отсюда убраться. К счастью, Тэхён спит, и не слышит, как открывается дверь. Без души и со всех ног девушка бежит по лестнице, даже не закрыв её за собой. Разорванное в клочье сердце ухает и сжимается при мысли, что он бежит следом. Пару улиц Хару не прекращает бежать. По холодному асфальту босая. Постоянно оглядываясь назад, и напрасно: погони нет. Бежит до тех пор, пока не замечает одинокую белую машину такси. Таксист, при виде такой пассажирки, уже думал удрать от греха подальше: вид у Хару тот ещё, сейчас похожа на мертвячку в разорванном платье. Босая среди ноября. И наверняка невменяемая. Но Хару цепляется за ручку двери, как за спасательный круг, и стучит по окну, чтобы её впустили. Даже вроде плачет и умоляет. И её впускают. Наспех, пока помнит, называет адрес. А таксист встревоженно поглядывает на неё через зеркало заднего вида. — Девушка, может, отвезти тебя в полицейский участок? Ты ранена? Что с тобой стряслось? — Не нужно. Отвезите меня по адресу. Там мне помогут. Полиция — не то место, куда можно заявиться с заявлением об изнасиловании. Хару сама видела, в окружении каких людей теперь крутится Тэхён: политики и чиновники. К тому же, он умело выстроил эту красивую легенду об их отношениях. В полиции ей никто не поверит, скажут, очередная ссора влюбленных. Или ещё хуже, посмеются, а заявление порвут. — Точно? Тебе… может, в больницу? — Отвезите по чертовому адресу! — Хару срывается на крик, а таксист уже наверное сто раз пожалел, что принял такую пассажирку. На этом попытки причинить добро прекратились. И машина мягко тронулась, увозя её из спального района, в котором произошло… страшное. Мужчина преклонных лет даже боялся взглянуть хоть разок на странную девушку. Хару расплывающимся взглядом смотрела на проплывающие мимо фонари и дома. Машина везла её всё дальше и дальше, прочь. Но Тэхён будто въелся в кожу, в каждую клетку и даже на расстоянии невидимой рукой держал за горло. Было трудно дышать. Хару задыхается от беззвучных рыданий на заднем сидении. Окно очень быстро запотевает. Потом машина съезжает с хорошо освещенной дороги в темный район. Кажется, поехала в тупик, отчего сердце вновь куда-то рухнуло. Будто, того что случилось с ней этой роковой ночью — мало. На всякий случай, она бесшумно давит на дверную ручку, и дверь поддалась — была не заблокирована. Хару готова бежать в случае, если мужчина задумал недоброе. Но он рассеивает самые худшие подозрения, обеспокоено оглядывается вокруг, — — Тебе точно сюда? Не выглядит это место… безопасно. — В тупике горит только один фонарь. — Адрес точный? — Я не знаю. Не была тут раньше. Это лав-отель? — Хару пытается всмотреться во тьму уставшими глазами. Видно плохо. К тому же, всё по-прежнему плывет в глазах. И звучит тоже плохо. Выглядит она сейчас, наверно, как побитая жизнью девушка легкого поведения, приехавшая на очередной заказ. Ещё и место говорит само за себя. — Да. Но он, кажется, закрыт. Вывеска не горит. Значит, закрыт. — Спасибо. Я выйду тут. Не успел водитель сказать ничего в ответ, как она уже упорхнула. Раз, и скрылась за углом. Машина немного погодя так же тихо покинула тупик у отеля. А Хару… ещё раз обвела темные окна взглядом, вздернув голову к темному небу. И всей своей душой молила, чтобы Он был там. Сил в теле почти не осталось. Хочется рухнуть прямо на улице и уснуть самым крепким сном. Но Хару очтаянно цепляется за остатки воли и уперто переставляет стопы по ледяной земле. Она звонит в дверной звонок. Но никто не подходит. Тогда начинает колотить по защитной надверной решетке из последних сил. Если никто сейчас так и не придет, она просто замерзнет на улице. И так глупо закончится история Кан Хару: утром её найдут, окаменевшую. И примут не за курсанта-снайпера, а за дешевую шлюху в наркотическом и алкогольном опьянении, со следами изнасилования. Слезы от этих мыслей такие горячие. Слезы досады всегда горячие. Хару цепляется за решетку и дергает, что есть сил. Пока дверь за ней всё же не отворяется. Его суровое и ожесточенное лицо разрезают ромбики решетки. Пара секунд требуется для узнавания в кромешной тьме. Оно вспыхивает в его черных-черных глазах. Решетка шумит от того, что он незамедлительно её поднимает. И сознание Хару отпускает в тот момент, когда сильные руки подхватывают её ослабевшее тело. Всё-таки, спас.