последняя весна нашей юности

Fahrenhaidt, Alice Merton — In The Beginning

Talos — Boy Was I Wrong

Nicholas Bonnin — Nightmare

Тэхён ненавидит эту пустую квартиру даже больше, чем часть. В части хотя бы всё уже знакомо, просто и понятно. Тесно, но в то же время, там Тэхён как рыба в воде. А тут — пустой аквариум, ограниченный окнами. Тут себя он и находит — одного в пустой квартире. И пустота эта ощущается даже сильнее, чем когда-либо. Хоть, он тут и редкий гость. Тихо настолько, что даже не слышно, как работает электричество: не шумит холодильник или лампочки, ведь их попросту нет. Свет городских огней падает на пол, в его одинокий аквариум. По его подсчетам и внутренним ощущениям, уже светает. Время, когда за окном обычно поют соловьи. Окно открыто, и за ним, в сердце города, естественно, никто не поет. Там накрапывает непрекращающийся ноябрьский дождь, что так напоминает Чхондон. И все же, свой аквариум Тэхён ненавидит не так сильно, как приютские стены Чхондона. Вот там хоть на стены лезь. Прислушивается к тишине, всё же надеясь услышать осторожные движения, ну или вздох, или безмолвный плач. Может, она вот-вот повернет кран в ванной? Или пройдет босиком на кухню, мимо этой крохотной спаленки, не удостоив его и презрительным взглядом? Или хлопнет входной дверью, намереваясь сбежать? Но… тишина такая, будто он в вакууме. В космосе. И вокруг ни одной звезды. Ни одной. Естественно, Хару уже ушла. То, что сделал Тэхён, непростительно по меркам морали. И по всем общепринятым людским нормам. И по всем законам. Но он ведь никогда и не был нормальным. Люди меняются? Это вряд ли. Тэхён чувствует себя тем самым ненавистным себе пацаном с пустым взглядом, с враждебным лицом, с челкой на глазах, с хлипким здоровьем и такой кашой в голове. Того, кого видел в мутном зеркале, каждый раз испытывая непреодолимое желание его разбить. У того пацана во взгляде так и сквозило: «тронешь, убью». И тот пацан, оказывается, никуда не делся и не исчез. Чудес не бывает. И люди не меняются. Много раз тот пацан пытался приблизиться к Кан Хару. Ещё в старшей школе. Придвигая её стул ближе, запираясь в кабинетах наедине, опасно сокращая расстояние между ними. Всё это время он так отчаянно хотел быть ближе. Не просто ближе. Он бы хотел прикипеть к ней, как расплавленное железо. И чтобы насмерть приварило — не отодрать. В памяти почему-то всплывает та самая злосчастная старшая школа: форменная рубашка, джинсы, и наспех завязанный галстук. А сверху сумасшедшая кожанка с цепями. Хулиган Ким Тэхён. Он тогда казался крутым. Но пусти — малолетний преступник. Он помнит, он не просто был увлечен Ей. Он был одержим. Как больной ублюдок выслеживал её, ловил каждое движение во время занятий, а после тенью следовал чуть ли не до самого дома. Завидовал всему, чего она касалась. Ведь на его прикосновения она реагировала с неприязнью. И ему, будто от досады, хотелось сделать их ещё нестерпимей: объятия превратились в толчки, переплетенные руки — в ожоги. И чем дальше, тем хуже. Тэхён не мог остановиться. Её единственная на него реакция — боль, стала наслаждением. Единственное, чем Ким Тэхён мог довольствоваться. Так разве сейчас он виноват? Он всего лишь продолжил ту старую, затянувшуюся на года игру. Окно на кухне по-прежнему открыто, ноябрьский дождь, кажется, усилился, и всё помещение затянуло сыростью и влагой. Горячее после сна тело охватил озноб. Но Тэхён не собирается что-либо предпринимать. Этот озноб очень напоминает чхондонскую весну и её бесконечные дожди. А ещё детство. И где-то в памяти вновь кружит паутиной обрывок оттуда.

***

Он, уже вытянувшийся и потому немного неуклюжий, встречает Хару у школы. Она заплаканная, потому что гадкие девчонки, наверняка, опять над ней издевались. Тэхён про себя ручается вернуться следующим днем и проучить их, чтобы Хару не узнала, ведь она отчаянно просит ничего не предпринимать. А пока надо успокоить дрожащую девочку. В небе трещит раскат грома, и на землю стеной обрушивается дождь. Её слезы мешаются с каплями дождя. А зонтика, как назло, ни у кого из них нет. Ничего не поделаешь. Придется идти под дождем. Тэхён тогда стягивает свою старенькую куртку, рукава которой успели стать короткими и накидывает на голову Хару. — Накройся. Меньше промокнешь. — Выходит грубее, чем он хотел бы. Но по-другому не может. — Какая разница? Ноги всё равно промокнут. Всё равном заболеем. — Дождь маленькую Хару не сильно заботит. Голос ломается от обиды. — Пойдем. — А Тэхён единственный выход видит в том, чтобы схватить за руку и поскорее увести от ненавистной школы. Свою он сегодня прогулял. — Что они сегодня сделали? — Говорили гадости. — Ты можешь быть конкретней?! Они часто говорят гадости, что сказали сегодня? — Когда Хару не хочет говорить, из неё и клешнями слов не вытащить. Тэхён в такие моменте становится напористым. А она, как уж, продолжает изворотливо уходить от ответа. — Что такого они могли наговорить, что ты так сильно ревешь? Разве могут слова обидеть Кан Хару?! Тэхён хорошо знал девочку: ей палец в рот не клади, откусит руку по локоть. Уж что-что, а словесно, она за себя постоять могла! — Не про меня. — Хару сдается. Знает, что Тэхён не отступится, пока не получит ответ. — А про тебя. Ещё один раскат грома звучит так громко, что оба втягивают шею в плечи. У Тэхёна всё встает на свои места. Конечно, Хару так расстроиться могла только, когда обижают то, что дорого ей. — И что же? Опять трещали, что я помоечный побирушка? — Что, когда мы поженимся, то будем жить на свалке и воспитывать детей среди помоев. — Она крепко жмурится, и кажется, разрыдается сейчас даже громче грозы. А Тэхён почему-то криво улыбается. Ему вдруг неожиданно приятно, что другие считают, что они с Хару неминуемо станут семьей однажды. Что поженятся. И даже не «если», а «когда». — Нашла из-за чего рыдать, дурочка! — Он тут же веселеет и даже посмеивается. А Хару округляет от удивления глаза. — И тебя это, что, не злит? — А почему должно? Откуда они знают, где мы будем жить и как будет воспитывать детей? — Он даже смелеет. И совсем забывает, как год назад струсил её поцеловать. А теперь так спокойно рассуждает об их общем будущем. Даже плечи будто становятся шире. — Может, я стану военным и буду много зарабатывать? Знаешь, как хорошо они зарабатывают? У нас будет красивая свадьба, платье и много цветов, всё как положено. Гости, и эти курицы тоже пусть придут и умрут от зависти. — Я бы не хотела много гостей. Или большой праздник. Хватило бы нас двоих. В каком-нибудь маленьком красивом месте. — Хару легко впутывается в его фантазии. И хотя бы перестает плакать. — Как пожелаешь. А потом, мы переедем в пентхаус в каком-нибудь небоскребе крутого района. И дети будут ходить в частную школу. А потом пойдут учиться в университет за границей. Может, даже в Америке. А может, мы вообще туда переедем. Вот. Юный Тэхён нарисовал какое-то уж совсем сказочное будущее. Хотя фантазировать просто так не любил. Хару знала, что если Тэхён делится планами на будущими, он обязательно будет стараться их претворить в жизнь. Она молчит, переваривая план. А потом совершенно серьезно выдает, – — Не становись военным. Уж лучше жить и воспитывать детей на свалке.

***

На этом воспоминание блекнет. Веки тревожно подрагивают, а на лице чахнет слабая улыбка. Сердце вновь будто болит. Сводит слабой судорогой ненадолго, а потом отпускает. «Как пожелаешь». Ты ведь желала этого, Хару? Вот, Тэхён, как и говорил, стал военным. Эта квартира — конечно, не пентхаус, но в достаточно хорошем районе. Тэхён не любит просто так фантазировать. Всё, что он говорит, непременно исполнится. Даже если всё уже изменилось. Даже если Хару теперь считает его чудовищем. Даже если у них война. Даже если влюбилась в другого. Даже если Чон Чонгук жив. Влюбилась? Ну, так это можно изменить. Другой? Совсем скоро Тэхён его настигнет. Кан Хару, обиженная и с оскорбленной, если не уничтоженной, честью, как крыса, непременно побежит в руки, которые её пожалеют. Как всегда делала это прежде. Её так легко провести. Тэхёну это всегда было легко. Чувствует ли его чахлое сердце хоть каплю вины за содеянное? Едва ли. Приютские мальчишки не знают, что такое совесть. А цель? Цель оправдывает средства. И вот тогда-то захлопнется капкан.

***

Хару спит обрывками и те пара часов, на которые она отключилась, были блаженными. Они принесли краткий покой и забвение. Сон — небольшой анестетик для измученного организма и искалеченной нервной системы. Не зря ведь говорят, сон лечит. Забвению хотелось бы придать всё, что выпало на её страдальческую долю за последние двенадцать часов. Стереть, разорвать, а клочки и ошметки развеять по ветру. Хару хотела бы притвориться, что всё это — просто кошмар, который она смутно помнит. Но… она помнит более, чем хорошо. Вселенская несправедливость: когда хочешь помнить, воспоминания суматошно ускользают, а то, что хочешь забыть, впитывается в память чернильными пятнами, что никак не выведешь. В чужой комнате она не одна: Его присутствие незримо, и просто ощущается каждым позвонком. Дыхания не слышно, и движений тоже. Голова весит две тонны, и чтобы повернуть её на подушке, требуется уйма усилий. На фоне окна и сумрачного неба вырисовывается мужской силуэт. Он уже мало похож на тот, к которому Хару так привыкла и запомнила. У этого широкие плечи, развитая мускулатура, коротко стриженный затылок. И чернильные пятна, расползающиеся по руке и частично спине. Татуировки. Он без футболки, поэтому разглядеть можно хорошо. Как и пластырь, наклеенный около лопатки. Почему-то вдруг больно видеть его таким. Другим. Он замер, будто высеченная из мрамора статуя. И будто почувствовав пробуждение гости, все же поворачивает голову, боковым зрением ловя комок, укрытый пледом. Что это, если не духовная связь? Разве можно так чувствовать даже малейшие движения друг друга? Они — как два сонара, потерявшие связь друг с другом. Но от того, не переставшие звучать на одной частоте. — Где я? — Голос еле прорезается. Во рту сухо, и на этот случай на тумбочке стакан с водой. К нему Хару относится с опаской, прошлый стоил ей ясности сознания. Хотя, Чонгук, пусть даже другой, не из тех, кто сделает то же самое. — Это просто вода. — Он подмечает ее недоверие в ослабевшем взгляде. Только после этого Хару трясущейся рукой обхватывает стакан и размыкает губы. Делает живительные глотки. Легчает. Возвращаются ощущения и силы. Первым делом она обнаруживает, что волосы у неё влажные, и подушка тоже. Вторым — висящее белое платье на вешалке у двери, а на себе — мягкую футболку большого размера, наверное, его. — Ты меня… — Неловко, — Помыл? — Да. — Его же голос неловкости лишен. Даже интонации теперь другие. Хару сложно к ним привыкнуть и принять. Никакого тепла. Лишь отстраненность и метал. — Тебя это смущает? — Да. — В первую нашу встречу мы трахались на бильярдном столе. К чему смущение? Слова ранят, как заточенные ножи. Это не то, о чем Хару сейчас хотела бы говорить. Не после того, что с ней сотворил Тэхён. Тем более, её Чонгук не мог бы сказать подобной грубости. Уж точно не ей, к кому всегда бережно и трепетно обращался. — Прости. — Чонгук замечает печаль, исказившую её лицо. Он не разучился подмечать и различать чужие эмоции, это радует. Хотя, с собственными у него теперь явно проблемы. — Мне часто приходилось ухаживать за ранеными солдатами во время реабилитации уже на стороне японцев. Для меня это… обычная процедура. Раздеть, помыть, обработать раны, одеть. Ничего такого. Пусть тебя это не смущает. — Ясно. — Рассказ Чонгука утешил. По крайней мере, для него это механическое действие, лишенное эмоциональной окраски. — Что с тобой случилось? Прежний Чонгук не стал бы расспрашивать. Он бы всё понял и молча зализал её раны. Пожалел. Ведь прошлый Чонгук был таким понимающим и сострадательным. Он не тревожил лишний раз вопросами, не спешил ковырять душевные раны своим любопытством. Новый Чонгук задает вопросы и требует четкие ответы. У нового Чонгука упорядоченный разум, который подчиняется только логике. — Меня… заставили принять наркотик. — Хару прочищает горло, крепко сжав одеяло, — А что было дальше… я не помню. И врет. Нет сил признать правду. И нет сил признаться ему. Но он раздевал её, видел следы на коже: телесные и биологические, мыл её тело. Он всё видел. И всё понял. И по глазам это тоже видно. — Кто это сделал? Почему ты не в части? Да ещё и в таком наряде? — Он обводит взглядом чуть растрепавшееся почти подвенечное платье. Думает о чем-то своем, но, о чем, не делится. — Меня пригласили на прием в ассамблее. — Хару не думает о том, что возможно, это засекреченная информация, которую не следует вот так опрометчиво выдавать… врагу. — Капитан моего отряда. И имя его не торопится говорить. Совсем как раньше. Только какой смысл теперь его выгораживать? — Ким Тэхён? — Чонгук сам находит ответ. И как раньше, проговаривает с железной неприязнью. Чонгук не сыпет угрозами. Не злится. Не загадывает планы мести. С чего бы ему это делать? Чонгук больше не защитит. За черными глазами непробиваемая пустота, а лицо недвижимо. Хару не может разгадать его эмоций. Вообще ничего. — Где мы? — Она находит в себе силы приподняться, подтягивает голые колени к груди, будто так обретает капельку защищенности. — В заброшенным лав-отеле. Как иронично. Опустевшее место любви. У них с Чонгуком так же: их любовь тоже заброшена и покинута. Осталось лишь обветшалое строение. — Прости, что явилась в твое убежище вот так… внезапно. Я не знала, куда мне ещё пойти. Больше и некуда. Он молчит. Склонился над бумагами на столе, которые едва ли видны в лунном свете. В темноте Хару может разглядеть белеющий пластырь на его спине в районе лопатки. Наверняка, это то самое ранение, которое нанес ему при встрече Чимин. Нож не задел сердца. И рана уже должна была успеть неплохо затянуться. — Ты, наверное, сильно перепугалась? Хару молчит. Ответ очевиден. — Можешь подойти к окну? Только с краю. Не светись. По хребту пробегает нервное напряжение. Подчинить разбитое тело тяжело, но Хару, наверняка, поставила под удар не только себя, но и Чонгука. А что, если Ким Тэхен под окнами отеля и пытается попасть внутрь? Хару встает, не мешкая. На ватных ногах подходит к замершему Чонгуку. И в руки ложится холодный оптический бинокль. — Посмотри на машину в проулке. Знаешь этого человека? Хару протискивается к окну, а Чонгук теперь у неё за спиной. Так близко, что в ноздри вновь забивается его запах — свежести и дома. В проулке и правда оказывается машина. С оптикой Хару обращается умело, не составляет труда навестись на лобовое стекло, за отблесками которого в линзу попадает без сомнений знакомое лицо. Только вот… с этим человеком она не виделась уже так много лет, что вполне могла и забыть его. — Да… Это Ким Сокджин. Наш одноклассник из Чхондона. — Интересно. — Чонгук забирает из её рук бинокль, осторожно отводя от окна. — Ким Тэхён мог послать его следить за тобой? Конечно, мог. — Они росли в одном приюте. И были как братья. Потом Сокджин попал в тюрьму, но я не думала, что так быстро вышел. Наверняка, они до сих пор поддерживают связь. — Ясно. — Чонгуку ответ не понравился. Меж бровей залегла морщинка. Но больше он ничего не сказал. Не стал обвинять в том, что Хару привела хвост и поставила под угрозу его убежище вот уже второй раз. Просто молча налил ей в чашку ароматный чай, который все это время заваривался на столе. А потом сказал, что выйдет позвонить. И чтобы она ни о чем не переживала. Пусть и холодный и отстраненный, он все ещё заботится о ней. Это дает надежду и смысл не отчаиваться. Со временем, Хару сможет вернуть прежнего Чонгука обратно. Ведь сможет? Хотя… ей бы себя сначала вернуть. Этой ночью что-то внутри умерло. Много раз оно избегало этой смерти, а сегодня — не получилось. Салки окончены. Ким Тэхён победил.

***

Когда Чонгук возвращается, совсем бесшумно, и мягкой поступью подходя к столу, за окном маячат несколько силуэтов. Они, должно быть, спугнули водителя авто, и он поспешил убраться восвояси. — Что теперь с ним будет? С Сокджином? — Губы едва шевелятся. Холодные пальцы обхватили горячий фарфор. А Чонгук опускает глаза, чтобы сдержать ироничную ухмылку: сама разбита, а ещё беспокоится о других. — Его убьют? — Хочешь, чтобы он остался жив? — Чонгук спрашивает, хотя оба прекрасно понимают, что желания Хару ничего не значат и ничего не решат. Впрочем, он спешит развеять повисшее напряжение. — С ним просто поговорят. И убедят держать рот на замке. Я, что, по-твоему изверг какой-то? Их взгляды встречаются. В предрассветных сумерках его глаза почти черные, её — испуганные и уставшие. У Хару почти не осталось сил на разговоры, но перед ней он, а с ним говорить жутко хочется. Даже если тяжело. — Я не знаю, какой ты. — Тут же добавляет короткое откровение, — Теперь. Чонгука это саднит, но он не придает значения и не подает вида. Свои перемены и амнезию он не считал недостатком, скорее наоборот — достоинством. Начать жизнь с чистого листа — возможность, которая выпадает не каждому. А теперь его вдруг упрекают в том, что он видите ли, построил себя с нуля. — Ты совсем меня не помнишь? — В её слабом голосе отчетливо слышно отчаяние. — Совсем ничего? — Впервые я вспомнил тебя, когда увидел в Мокпхо. Это была какая-то смутная вспышка, и я толком не успел ничего понять и расшифровать картинки, которые тогда вертелись в голове. Хотя, четко помнил, как писал кому-то письма. Думал, что родным. Затем они молчат. Хару не знает, как бы поделикатней сказать, что из родных у него остались лишь она, да Чимин. Или вдруг он это уже знает? — Только позже вспомнил, что родных у меня нет. — Уже знает. — И ещё я вспомнил, как мне сказали, что ты умерла. Взрывы на ткацкой фабрике. Это я хорошо помню. Но почему было так плохо тогда, я вспомнить не мог. — И это всё? Чонгук не хочет её расстраивать. Наверное, поэтому так долго молчит. А самому уже нестерпимо хочется закинуть очередную таблетку в рот, чтобы сбавить давление внутри черепа и нарастающую мигрень. Каждая такая поездка в прошлое дается ему тяжело. И не без последствий в виде мигреней. — Да. — Но он не из тех, кто умолчит правду. Лучше правда, чем ничего. — Я бы… — Она осторожно подбирает слова, оставив чашку с недопитым чаем. Опускает глаза, под которыми залегли лиловые тени, — … могла рассказать тебе. Чонгук, не заботящийся обычно о чьих-то хрупких чувствах, о существовании которых на войне можно смело забыть, вдруг не хочет её обижать. Он пока ещё и сам не решил, хочет ли он этого. Воспоминания болезненны, и играться с ними, как и с прочими когнитивными процессами после контузии, очень опасно. Он чувствует, что если и решится погрузиться в прошлое, пути назад уже не будет. Для них двоих. Новая личность, построенная на обломках памяти, претерпит неизбежные перемены. И Чонгук не знает, готов ли к ним. А Хару непременно расценит это как надежду, и Чонгук не хотел бы, чтобы она была ложной. Готов ли впустить эту хрупкую, но в то же время, успевшую окрепнуть девушку в свой смертельно опасный мир? Но вот она сидит напротив, и чуть ли не задыхается от важности того, что хочет рассказать. Вот оно — сидит и дрожит — его прошлое. — Ты устала. Тебе нужно отдыхать. — В голосе металл. А Хару будто умирает. Ведь ей так не терпится поговорить обо всем: об их роковой встречи в Мокпхо, о том, что значат его многочисленные татуировки, о том, больно ли ему было из-за ножа Чимина, об их первой встрече во дворе дома, и как он в первый же день знакомство окрасил кровью снег, как запачкал её шарф и как ел персиковый пирог, испеченной её мамой. Всё это просто жизненно необходимо обсудить! — Пожалуйста, не отталкивай меня. Она вдруг робко касается его собранных в кулак пальцев. Рука мирно покоилась на столе. А потом её как обожгло. Чонгук уж больно отвык от чужих прикосновений, которые теперь отчего-то жгут огнем. — Я не хочу тебя снова потерять. Я не могу тебя потерять. Годы реабилитации, проведенные скорее в одиночестве, чем в какой-то компании, тяжелые тренировки, задания, в которых он много раз чуть не погибал — закалили и ожесточили его дух и нрав. И за все эти годы он ни разу не проронил ни слезы, не позволял себе и минуты грусти. И уж точно не надеялся, что кто-то будет вот отчаянно взывать к нему и бояться его вдруг лишиться. — Пожалуйста, позволь тебе всё рассказать. Сам не отдавая себя отчета в действиях, будто воспаленный рассудок помутнился, он осторожно тянет её тонкие запястья на себя, а Хару, как пушинка, повинуется этому порыву. А со стула переносится прямиком в его объятия. Крепкие руки бережное окольцовывают тонкую талию. И голова его склоняется у её живота. И боль в голове затихает. И шум в ушах. И бешено бьющееся от недосыпа сердце. Всё проходит в одночасье. — Расскажи. А потом, Хару, будто очнувшись от замешательства, осторожно поглаживает его короткие волосы и уставшие плечи. И плачет. Только Чонгук этого не видит. Как и она не видит, как плачет он. Скупо и молча, даже не хлюпая носом. И только сдавленный голос выдает его, как раньше, — — Расскажи мне всё. За окном стелется туманная дымка. Рассветы в ноябре не бывают яркими, птицы за окном не поют. И пока у них есть это время, Хару, забыв про собственные раны, непременно всё ему расскажет. — Мы встретились в конце зимы. Был ясный день, и стоял мороз. Военный грузовик въехал в наш двор на окраине городка, и из него вышли капитан Чон, твоя мама и ты. У тебя на голове не было шапки… И про разбитый нос, когда он так самонадеянно вступился за неё впервые перед Ким Тэхёном. И про пистолет, который она тогда стащила из вагона с военной провизией в простое. И про то, как позже он учил её стрелять и не позволил убить олененка, завидев в нем родственную душу. Как незаметно пришла весна, затянув их в круговорот цветущих почек, травы, шумящих деревьев и трелей птиц. Как они отыскали рыжеволосого Чимина среди обломков города, который некогда был Пусаном. И как резвились у кромки моря. Хару не просто так так судорожно и бережно хранила все эти воспоминания. Теперь она с достоверной точностью готова поделиться ими с тем, кому они так отчаянно нужны. И Чонгук готов слушать.

***

Ночь выдалась без сомнений тяжелой, и была бы ещё тяжелее, если бы не выпитый крепкий американо на заправке по пути и не две подряд скуренных сигареты. В зеркале заднего вида Сокджин видит, как на молодом лице залегли тени. Виной бессонная ночь или непрекращающаяся работа? Ещё и просьба Тэхёна, в которой он бы рад отказать, ведь своих дел по горло, но просил друг. Просил Тэхён. Младшему он бы никогда не отказал, попроси тот отрезать собственную руку и отдать, в случае если бы его собственную оторвало бы снарядом. Сокджин с приюта привык жертвовать всё младшим. И привычке, как оказалось, не изменял. Даже если Тэхён в очередной раз задумал что-то страшное. Джин всё понял, когда увидел белеющего во тьме мотылька — Кан Хару, которая мало чем изменилась со школьной скамьи. Разве что волосы стали короче. А в глазах по-прежнему плескался страх. Лицо её Джин видел лишь мельком и то издалека, но этого краткого мига хватило, чтобы понять, что к чему. Чтобы всё сложить и сопоставить. Её платье было ни то порвано, ни то полурастегнуто, но вид говорил за себя: то были следы борьбы. На ногах никакой обуви. Про верхнюю одежду и речи не шло. Вид у девчонки почти душещипательный, если бы Сокджин, конечно, располагал милосердием. Но годы лишений и тягот его закалили и сделали ещё более черствым, чем в приютские годы. Вид несчастной его не тронул. И тем более, не удивил. Слишком уж он хорошо знал Тэхёна. Образ белого мотылька с ободранными крыльями лишь смутно всколыхнул те болезненные воспоминания, которые Сокджин давным-давно запечатал внутри. Перед глазами на миг встал образ его заплаканной девочки, обесчещенной и глубоко раненной. Наваждение исчезло, когда машина тихо двинулась за целью. Фар Сокджин не включал. Так и промотал за ней пару кварталов, пока девчонке не удалось поймать такси. А на магистрали уж прибавилось жизни. Он спокойно следовал за такой же, как и её платье, белой машиной. Остановиться за углом — дело пустяковое. Оставалось наблюдать. Надежды на то, что в заброшенном здании буйной гостье отворят двери, было мало. Но всё же отворили, и втянули в темноту помещения. Лав-отель лишь на мгновение ожил вспышкой коридорного света, а потом вновь… затих. На этом можно было бы разворачиваться и с чистой совестью отослать адрес Тэхёну. Но вот незадача: телефон сдох. А любопытство вдруг… взяло верх. Произойдет что-то ещё? Правда ли сам Чон Чонгук жив? Покажется ли он собственной персоной? Джину хотелось увидеть мертвеца собственными глазами. Ведь он думал, что тот парнишка с заячьими зубами откинет коньки ещё не закончив школу. Ото сна спасал недопитый американо, который Сокджин растягивал как мог. Молодой человек то и дело заглядывал в темнеющие окна отеля через бинокль, пока не нашел его бледное лицо, склонившееся на письменным столом. Чон Чонгук. И Джин почти не поверил собственным глазам. Повзрослевший и возмужавший. Вот теперь тэхёновы догадки точно подтвердились. А Чон, будто ощутив на себе далекий взгляд смотрящего, всикнул голову. Вряд ли он увидел, что за ним следят. Джин слишком далеко в проулке, а поблизости ни одного фонаря. В кромешной тьме ничего не разглядишь. Но Сокджин оказался неправ. Чон его всё же засек. Через какие-то считанные минуты из здания отеля вынырнули несколько фигур, направившихся прямо по проулку. У Сокджина в бардачке глок, но вряд ли он спасет от армейских пулеметов. Явный знак того, что пора уносить ноги. Не помня себя, он рванул прочь на всех скоростях, так и не включив фары. Выдохнул уже на освещенной трассе, ведущей в центр города. Когда убедился, что погони нет. Кровь вновь прилила к коже, хотя внутри начало зреть недоброе предчувствие. Оно же и подтолкнуло втопить педаль газа в пол. И поскорее оказаться дома. Это всё, о чем он думал. Лишь бы скорее оказаться дома. Но не чтобы забаррикадироваться, подобно испугавшейся крысе, а чтобы убедиться, что белокурой красавице в их спальне ничего не грозит. У белокурой красавицы под сердцем зарождается их ребенок. И без сомнений, эти два существа — самое дорогое и ценное, чем владеет Ким Сокджин — чхондонский сирота, наркоторговец, бывший заключенный и владелец паба. Все его ипостаси сливаются в одну единственную — семьянин. Муж и отец. И всё остальное становится вмиг неважным. Мимоходом он успевает покрыть проклятиями Тэхёна, уже напридумывав себе худшее. Ведь это он втянул его во всю эту… западню. Хотя, всё ещё может обойтись. Погони ведь нет. Его вряд ли кто-то видел. И всё ещё может быть хорошо. Просто Сокджин всегда готовил себя к худшему и к беде, ведь она приходит, когда не ждешь. Паркует машину еле как, даже не ставя её на сигнализацию, и выскакивает пулей из салона под стену дождя. Стремглав мчится вверх по лестнице, ведь, кажется, что даже лифт будет медленным. Слабой рукой вставляет ключ в замочную скважину, а другой сжимает заряженный пистолет. Темнота квартиры приветствует хозяина. Что странно, ведь Ынрен перед сном не выключает телевизор, если его нет дома: так она не чувствует себя одинокой. Сейчас же телевизор молчит. Джин стискивает пистолет крепче, на нетвердых ногах шагая в гостинную. На диване уже ждет силуэт. Весь в черном, на лице маска. Рассмотреть сложно лишь в оконном свете. Вряд ли это сам Чон Чонгук. Джин без разбора наводит пистолет на непрошенного гостя. — Опусти-ка свою игрушку. — Голос кажется ужасно знакомым. Но в панике вспомнить сложно. А Сокджин совсем теряет рассудок, когда Ынрен что-то грозит, — Просто поговорим. Но Джин лишь перезаряжает пистолет, выказывая готовность стрелять. — Советую тебе этого не делать. В спальне два моих приятеля, которые выпустят всю обойму в девушку, если услышат выстрел. Перед глазами плывет, а ноги будто подкашиваются. Никогда ещё Сокджин не чувствовал себя таким беспомощным с того самого случая, когда с Ынрен случился тот инцидент по его вине. Даже в колонии, а потом тюрьме, он не чувствовал себя таким слабым, как сейчас. — Да и в конце-концов, разве так встречают старых друзей? — Парень снимает маску, и в слабой сиянии таблоидов за окном, Джин видит, что он никто иной, как Чон Хосок. Парень, с которым таскался Юнги. Шутник класса. А сейчас на лице и ни тени улыбки. Тот, кому Джин продал нечеловеческую дозу колес, и кто пытался эту дозу принять. Делец тогда ни сном, ни духом не знал, что покупатель собирается покончить с жизнью. Лучше бы довел дело до конца. — Не поделишься, кто тебе приказал покрысить? Своих не сдают. Сокджин своих не сдает. — С чего бы мне говорить? — Друг мой, преимущество сейчас не на твоей стороне. Вы, — Враг скользит глазами по ещё не собранной детской кроватке у стены, — Ребеночка ждете? Какой срок? Обидно будет потерять сразу и жену, и ребенка. — Не смей. — Джин от злости хочет размозжить его голову рукояткой пистолета. Хочет прикусить собственный язык до крови. — Тогда советую начать говорить. — Тэхён. Ынрен и ребенок, которого она подарит Сокджину, несомненно вытеснили всё, чем прежде он дорожил. Своих не сдают. Но не когда речь идет о семье. Джин совершил предательство, но на кону оказались самые дорогие ему люди, и сделал это он, не моргнув и глазом. — Уже успел слить ему точку? — Хосок не собирается тут сидеть до рассвета. Он жаждет быстро получить ответы. — Если будешь отвечать четко и ясно, я быстрее уйду. И никто не пострадает. — Нет. Телефон сел. — Хорошо. Очень хорошо. — Он, как довольный удав, медленно кивает. Нога вальяжно закинута на ногу, и Джина даже бесит, что выглядит сейчас Хосок как хозяин его собственного дома! — Ты ведь понимаешь, что должен держать язык за зубами? — Да. — И некий Ким Тэхён ни в коем случае не должен узнать о заброшенном лав-отеле. Я ясно выражаюсь? — Да. — Не думай, что сможешь уберечь их, даже приставив своих людей или заперев в квартире. Снайперы будут неустанно дежурить по периметру твоего дома. Если, и как только отель будет раскрыт, ты их немедленно потеряешь. — А если это буду не я? Если не я выдам ваш гребанный отель? — Голос дрожит. Джин понимает, что его ставят в проигрышное положение. — Будем надеяться, что про отель никто не узнает. В противном случае, не будет иметь значения — кто его рассекретил. Твоя беременная жена по-прежнему будет под ударом. Это ясно? — Это... нет, так не пойдет! — Он возмущения голос становится громче, а Хосок спешит его заглушить тихим «шшшш». — Ты ведь не хочешь разбудить жену? Небось ещё напугается, закричит, выкидыш… Не шуми. — Разве это дело? Это несправедливо! — Сошка банды преступников рассуждает о справедливости. Вот ирония. — Хосок впервые хрипло смеется. Но не так как в школьные годы: громко и заливисто. А скорее… без всякого веселья внутри. — Сказать честно, японцы не очень-то разборчивы в том, кто прав, кто виноват. В войну нет времени на все эти разбирательства. — Так вот, какие у японцев порядки? Даже удивительно, как тебя занесло на ту сторону. — Просто прими как данность. И молчи. Понял? Сокджин не видит смысла возражать. Ужасно хочется прижать теплую ото сна Ынрен к груди. И чтобы он поскорее ушел. Поэтому Джин кивает. — Вот и хорошо. Надеюсь, мы с тобой больше не увидимся. И что этот ребенок всё же родится. Хосок встал с дивана и направился было к выходу. Пока голос Сокджина его не притормозил. — Ты сильно изменился. Юнги тебя вряд ли узнает. Что-то заставило врага выдержать паузу. Окаменеть в квартире, которая для него была явно маленькая. И в которой он казался неуместным: при полном обмундировании и с автоматом в руке. Тем не менее, Сокджин смог сразить его и без оружия. И он это понял по затянувшейся паузе. — И пусть. — Слегка безразлично и с прохладой в голосе, в которую Сокджин почти поверил. Как и обещал, Хосок ушел вместе со своими людьми, бесшумно покинувшими спальню. А хозяин дома судорожно поспешил к жене. Как и подобает хозяину, убедиться, что дом и его обитатели в порядке. Ынрен удивительно крепко спала, обнимая подушку, вместо Джина. За приоткрытым окном, наконец, светало. И пела одинокая птица. Одной лишь ей известно, о чем.