последняя весна нашей юности

все порой совершают глупости,

только разный у них габарит:

одни мастера сжигают рукописи,

а другие — своих Маргарит

ольга аринина

и пусть идёт снег…

Стóит Тэхёну открыть окно, как его лицо щекочет вихрь снежинок. Нужно было впустить холод внутрь затхлой квартиры, внутрь себя, внутрь того пепелища, что осталось после минувшей ночи. Ночью Ким Тэхён горел. Вместе с ним горела и Хару. И квартира тоже горела. Стены накалились, а потом вспыхнули. Окна чудом не выбила ударная волна пламени. Пламя Тэхён сдержал, но сам изнутри превратился в пепел. И пеплом этим запачкал свою беглянку. Золушка, как и планировалось, сбежала после полуночи. Осталось подобрать туфельки и последовать по её следам, пока их не замел снег. Поспешно приведя себя в божеский вид, Тэхён набрал Джина, но тот не взял. Было решено отправиться в его владения без предупреждения. Но шестое чувство работало очень даже хорошо, чтобы предположить, что Джин по каким-то неведомым для Тэхёна причинам, его попытается избегать. Именно поэтому Тэхён набрал уже другого абонента, завязывая шнурки берц. Сиплый голос ответил сразу же. Юнги только открыл глаза. На часах раннее утро. Подъема в части ещё не было. — Что хочешь? — Нужно навестить одного старого друга. Юнги сразу смекнул, что к чему. — Раз тебе нужно, ты и навещай. — У Юнги что-то в мозгах повернулось после того случая с Чон Хосоком на их междусобойчике по случаю выпуска из школы. Передоз Хосока — не был виной Джина, но Юнги так не считал. Они редко пересекались после того, как Джин вышел из мест не столь отдаленных. — Дело важное. Мне позарез нужен Джин. — Ведь Джину сейчас наверняка известно, где скрывается Призрак. Если, конечно, чутье не обманывает. — Но он не ответил на звонок. Юнги вроде как даже проснулся, вник в разговор, ожил. — А ты не думал, что это потому что сейчас неприлично рано? Спит человек. — Нет. Он бы ответил в любое время. Приезжай. Тебе он пойдет навстречу. Я чувствую, что что-то тут нечисто. Джин никогда не скидывал звонки. Просто приезжай. Ничего не спрашивай. — Хорошо. Жду адрес этого… бара… или что он там открыл. Мин, ворчливый как старый дед, но всегда поможет, стоит Тэхёну попросить. Тэхён уставился на начищенные носки кожаных ботинок. Он уже решил, что намотает несколько кругов по району, покурит и может выпьет кофе, пока ждет Юнги. Нужно бы остудить себя, впустить снег на выжженную внутри пустошь, надышаться снежинками, остыть. Стать прежним холодным и бесчувственным Ким Тэхёном. Подавить вину и сделать вид, будто всё так и нужно было. Будто всё, что было вчера — правильно.

***

Заспанный Юнги является в Сеул спустя каких-то полтора часа. Ворчит про оформление увольнительной, пропусков и сетует на бумажную волокиту. В шапке лохматых волос путаются крупные снежные хлопья. Снег уже успел завалить тротуары и автобусные остановки. Тэхён стоически игнорирует дедовский бубнеж, и бодрым шагом они идут к бару, что теперь во владении Ким Сокджина. Бывшего короля чхондонского приюта. По пути курят. Много. Тэхён объясняет план. Наспех. — Как зайдешь в бар, проси позвать хозяина. Представься, он сразу выйдет. — Ты не пойдешь? — Я зайду через десять минут после. Разговори его, чтобы не успел дать разворот-поворот. Понял? Это важно. — Объяснишь, что случилось-то? — Мин даже притормаживает, глядя своими небольшими глазами-полумесяцами в упор. Но Тэхён непреклонен. Не тот момент, чтобы о таком трепаться. — Вот поговорим с Джином, и всё узнаешь. — Он подбадривающе хлопает по плечу зимнего мундира, и оба продолжают путь по узкой улочке Итэвона. — Бар в конце улицы, топай. И, Юнги, я на тебя расчитываю. — Ага. — Мин фыркает. Он не очень-то хочет махать белым флагом после долгих лет холодной войны. Но когда Тэхён просит… Вскоре его силуэт скрывается за дверьми паба. Тэхёну же остается уповать на мягкотелость Джина. Ну или верить, что зря параноил с утра, и Джин действительно просто спал после тяжелой ночи. Хотя, когда хоть предчувствие его подводило? Тэхён всё знал наперед. Десять минут вдруг показались затянувшейся вечностью. Снег успел запорошить ворот куртки, облепить ресницы и склеить волосы. Щеки защипало. Юнги не торопился выходить из помещения, значит разговор с Джином уже завязался. А значит, можно уже почтить их своим присутствием. Да, Тэхёну пришлось использовать Юнги как прикрытие, но угрызения совести его не терзали. До бара двадцать шагов, рука толкает дверь, взгляды с Джином пересеклись. Его глаза вмиг округлились — испугался. Тэхён хорошо выучил этих двоих и знал даже, что порой означают микровздохи или случайный взмах руки. Джин, кажется, даже дернулся с места, будто где-то пальнул пистолет, что используют во время спринтов, но опомнился и замер. — Что ж. — Тэхён был прав. Что-то стряслось. Тяжелым шагом он проследовал к столику, за которым напротив друг друга сидели двое. Снял мокрую от снега куртку и опустился на стул рядом с Юнги. — Ты, по всей видимости, хотел избежать встречи. — Не без причины. — Сокджин чернее тучи. А усталость, отпечатавшаяся на лице, сейчас схожа на усталость старика. — И в чем же, блять, тогда причина? — Тэхён не постеснялся плеснуть себе в чистый стакан из бутылки виски, что стояла на столе. Неплохой такой завтрак. Он ярко ощущал, как омертвела атмосфера, стоило ему переступить порог бара. Будто сам воздух наэлектризовался. Внутри помещения так же холодно, как снаружи. Джину ничего не пришлось говорить, он лишь коротко кивнул на Юнги. Тэхён сперва даже и не понял, пока не обернулся. Прямо меж надломленных и густых бровей друга замерла крохотная лазерная точка снайперского прицела. Она затем медленно переползла с Юнги на Джина. А с Джина луч сместился на Тэхёна. Показательно. Чтобы поняли, что за ними наблюдают. Чтобы не рыпались. Одно движение, и всем троим конец. — Ты меня, конечно, извини, Тэхён-и, но если мой язык развяжется, то мы все тут не жильцы. Как и Ынрён. А она ребенка ждет. Я на такой риск не пойду. Она и так натерпелась из-за меня. Никогда Ким Тэхён ещё не оказывался в таком положении. Когда все козыри в руках человека напротив, вот они — потянись, да забери. А никак. Джин будет молчать, если дело затронуло Ынрён. Тут уж ничего не поделаешь. Гадство. — Кто сел на хвост, знаешь? — Вопрос сквозь стинстутые зубы. Джин, опустив взгляд, кивает. Но сказать не может. Тэхёну жутко хочется стиснуть бокал и разбить его об стену или об стекло окна, через которое за ними наблюдают. Ситуация, прямо-таки, патовая. — И во что вы оба вляпались? — Даже обычно на всё плюющий Юнги замер. Покачал устало головой, смыл наваждение глотком крепкого виски. — Ты даже не представляешь, во что. — Джину и нечего больше сказать. Он чувствует себя встрявшим по самое нехочу. Чувствует себя знающим больше, чем кто-либо. Он даже знает, кто тот человек, кто наводит лазерный луч на их лбы. Кто смотрит на Мин Юнги через линзу винтовки. У кого, наверняка, сейчас дыхание сперло (быть может), от неожиданности. А может, ни один мускул и не дрогнул на лице. — Мой тебе совет, Тэхён, брось ты это всё. — От Джина ничего больше и не добиться. — Мои люди вывезли Ынрён в безопасное место. Я и сам собираюсь залечь на дно. Прости, Тэ, но я тебе не помощник. Лицо у старшего бледное, как мел. Смиренное. Будто он уже ко всему готов. Будто за ночь все обмозговал и принял решение. А в глазах сейчас — горечь сожалений, что вообще во всё это ввязался. — Ты хотя бы скажи, это тот, о ком я думаю? Это он? — Возможно, это последний шанс всё узнать сейчас. Но Джин молчит. — Я ничего тебе не могу сказать, Тэ. Забудь. Ясно? Если хочешь жить, забудь. Ещё какое-то время они уперто глядят друг на другу. А потом, Тэхён резко хватает куртку и тянет Юнги за рукав кофты. — Мы уходим. До встречи, хён. Вот и весь разговор. — Берегите себя, парни. — Что-то подсказывало, что увидятся они не скоро. Джин будто надолго прощался. — И ты. Снайперы, затаившиеся где-то недалеко, для пущего эффекта навели прицелы ранним гостям паба в спины. Напоследок Тэхён слышал, как Джин командует бармену закрывать бар на неопределенный срок. — Ну, как поговорили? — Приличия ради спрашивает Тэхён, когда они протаптывают две тропинки следов от бара. И от Хондэ куда подальше. — Или твои обиды не стареют? — С натяжкой. Я тянул время, пока ты не явишься. — Настолько старик невыносим? Юнги молчит. Лезет в карман за сигаретой. Сейчас покурит и заговорит. — Не могу ему простить тот косяк. Мои обиды не стареют, да. Мимо мелькают машины, превратившие снег на дорогах в серую кашу. Их гул чуть заглушает слова Мина. — Что было, то было. Столько лет уж прошло. Может, пора уже всё это отпустить? И Хосок уж давно… Тэхён осекается, буквально ощущая всеми фибрами, что продолжать не стоит. Юнги не любит теребить старые раны. — Чего замолчал? Скажи как есть. Умер. Да и что я слышу? Отпустить и забыть — от тебя? Сам-то… Тэхён же в свою очередь молчит. Собеседник всё подметил справедливо. Он взвешивает все «за» и все «против». Решает. Юнги и так уже впутан, чего мелочиться. Делится своим предположением. — Я бы уже не был так уверен. — Да боже, может, ты просто параноик? Сейчас ты веришь, что Чон Чонгук жив. Хосок с ним за компанию, получается? А завтра кто восстанет из могилы? Твоя мать? — Ну про мать — это слишком. — Согласен, перегнул. Но суть ты уловил. Не верю я, что к жизни вот так легко вернуться. Что мертво, ожить не может. Понимаешь? Если бы только Юнги сейчас знал, как сильно ошибается. Если бы только знал, что за его макушкой пристально наблюдают два карих охладевших глаза, что когда-то казались ему такими теплыми… Тэхён же в своих догадках был уверен. И во что бы то ни стало, решил докопаться до истины.

***

Ботинки утопают в снежном насте. Зима нынче пришла быстро. Тонкий иней хрустит под подошвами, а шаг всё медленней. Голову кружит дежавю. Хару уже возвращалась точно так же однажды: как беглянка, добровольно идущая в свой плен. Ещё один шажок, …ещё один, и ноги будто совсем не идут. Она замирает перед невысоким зданием, что напоминает бетонную плиту, огражденную колючей проволокой, и ёжится от мороза. Куртка, не её, теплая, но не слишком. Хару дали, что нашлось. Ботинки тоже не впору, и даже не женские. Но выбор был не велик. Минувшей ночью платье было разорвано в лоскуты, а потерянная обувь — последнее, о чем она думала. «Ведьмы слёзы не льют». Так он сказал той ночью. Зверь. А может, даже звери милосерднее этого чудовища? Они вовсе не плохи и ничего дурного, в отличие от него, не сделали. Иней переползает с пучков жухлой травы на ноги и сковывает кандалами. Как сделать шаг? Как пойти? Какое же это безумие — возвращаться в логово льва… …но по-другому она не может. По-другому нельзя. Хотя, Чонгук просил этого не делать.

***

Его теплые руки обвивают талию всю оставшуюся ночь — жуткую, кошмарную, чудовищную, которую хочется выкинуть из памяти. Руки — молочные речки, нежные ленты с россыпью родинок и чернильных рисунков. Эти руки за ночь и наспех сшивали разорванную на уродливые куски душу. Эти руки штопали, собирали: пальцы неустанно трудились, чтобы соединить куски воедино. Наспех, но любовно. Небрежно, но как умеют. — Я чувствую, как ты на меня смотришь. — Проговорил он, даже не открыв глаз. Стискивает объятия сильней, — Как спалось? Тебе лучше? Лучше. Только с тобой. Целительный дар Чон Чонгука. Стоит им создать дистанцию, как на нет сойдет и этот дар. А Хару… Хару вновь поглотит тьма. — Да. Они говорили до самого рассвета. Говорили и говорили, стараясь заполнить словами годы отсутствия и скорби. Заполнить бездну, пролегшую между ними. Хару рассказала про тот единственный год в Чхондоне, когда зима не хотела прощаться с городком, когда весна была чрезвычайно зеленой, когда небо взрывалось от звезд и бомб, когда… они закончили школу, и когда поезд оторвал их друг от друга. Она осталась в зеленеющем Чхондоне, он — упорхнул на другой конец страны. Хару не помнит, как уснула в его руках. Но точно помнит, как слабым голосом просила больше не оставлять её. Никогда больше. — Что будет дальше? — Очень хотелось пребывать в этом вакууме, разросшимся в пределах старого номера лав-мотеля. За пределами этого вакуума войны, диверсии, правительства, армии… а тут, внутри, тихо. А они с Чонгуком замрут и просто будут слушать дыхание друг друга. Да, вот этого очень хочется. Но мозг человеческий так уж устроен, что ему дано думать наперед. И всегда тревожиться о будущем. — Останься? — Это не приказ. И не просьба. Это… осторожный вопрос. И решать лишь Хару одной. Как это — остаться? Тут? В мотеле? С диверсантами? Диверсантом. Врагом своей страны? По другую сторону от того, за что он «умер» и того, что Хару возвела в идеал. А как же Саюри? А Чимин? А вся её прежняя жизнь? Чхондон, в который она обещала себе вернуться? Могила мамы? — Не можешь. — Констатирует. И внутри поселяется горечь. Хару пока только пробует этот сухой факт на вкус, а ведь ей предстоит с ним смириться. И на вкус он именно горький. — У меня тут… Саюри. И Чимин. Как я их брошу? — Хару вмиг оказалась перед невозможным выбором, по одну сторону которого — семья, а по другую — часть её души. Отколовшаяся, изменившаяся и темная, но всё ещё её. — Я не прошу их бросить. — Чонгук привстает. И вот, утреннее пробуждение превращается в переговоры. — Я что-нибудь придумаю. Хару тоже садится, накрывая голые бедра его футболкой. Теперь глаза снова на одном уровне. Её — напуганные, его — серьезные и колючие. — Что ты предлагаешь? Сбежать? Из армии? На сторону врага? — Они свалились друг другу как снег на голову. И оба вполне прекрасно осознают, как сильно далеко друг от друга их раскидала жизнь. Там, между ними, не то что пропасть, там бездна. И смогут ли они её заполнить? Никто не знал. — На мою сторону. — Ты на стороне врага. — Напоминает Хару. Быстро и резковато, хотя и не хотела… так. Всего лишь факт. — Почему ты не вернулся в корейскую армию? Почему остался там? Ты ведь был готов умереть за свою страну. Из-за тебя и я стала готова умереть за родину и тех, кого люблю. Я такая, потому что ты таким был. Его лицо, мгновение назад ещё слегка безмятежное, вдруг леденеет. Черты становятся жесткими, а глаза тускнеют окончательно. Будто его голову пронзила боль. — Ты многого не знаешь. — Даже голос стал металлическим. — Так расскажи? Хару пугается таких разительных перемен. И хочет, чтобы её мальчик вернулся назад. Мальчик с теплыми руками-молочными речками. Её голос дрожит. — Я не враг ни тебе, ни корейским гражданам. Я перебежал на другую сторону не только, потому что там меня спасли. Не из чертовой благодарности. Я сам сделал этот выбор, когда мне его предоставили. Мне просто открыли глаза. — Я не понимаю… — Я расскажу, когда придет время. — И когда оно придет? — Когда мы увидимся снова. — Чонгук уже давно понял, что она не останется тут — в сыром и холодном здании, рядом с ним. За его стенами у неё есть близкие, которых она ни за что не покинет. А он сейчас — совсем чужой человек. И до того момента, пока он не придумает план спасения для них всех… Кан Хару рядом с ним не будет. Но разве объяснишь все эти вещи любящему сердцу? Оно обвязано красной нитью, как коконом, и за него не пробиться. И не пробить. — Тогда пусть этот момент настанет поскорее. — Напоследок Хару опутала его теплую шею своими тонкими ослабшими руками. Жаль, что и объятия не могут длиться вечность. Рано или поздно, они размыкаются.

***

Как и в прошлый раз человек Чонгука отвез Хару обратно и высадил чуть поодаль от военной части. Оставалось проникнуть на территорию как ни в чем ни бывало, что-нибудь наплести про Тэхёна… Тэхён. Тот, кого Хару знала как Тэхён, наверняка уже там. Её не пугал КПП. Не пугали возможные допросы. Её пугало чудовище, которое до неё всё же добралось. Дорвалось до тела и растерзало душу. Они бегали кругами на протяжении долгих лет. Друг за другом по восьмерке. Перевернутая бесконечность. Хару казалось, что эти догонялки никогда не прекратятся. Что она вечно сможет убегать, с развевающимися волосами и лентами в них. Но зверь ухватился, схватил и поймал. Что ждет её теперь, когда, казалось, самое страшное уже произошло? Хару чувствует себя полоумной. Никто в здравом уме на её месте не вернулся бы назад. Никто в здравом уме никогда бы и на милиметр не приблизился к такому человеку, как Ким Тэхён, после всего, что он сделал. Но Ким Тэхён — это Ким Тэхён. И Кан Хару — это Кан Хару. И их двоих не поменять. Хару не боится проклятий, которыми они повязаны. Она намерена их разорвать. Ноги вспоминают, как сделать шаг. И вот она уже пружинистой походкой спешит на КПП. Сегодня там изъясняться не приходится. Достаточно назвать свой номер жетона, и её пропускают без лишних допросов. В самой части, в оживленной казарме Хару думает о том, что хорошо бы найти Чимина, и обо всем поговорить. Она ведь всё рассказывает ему. Параллельно тревожным взглядом выискивает своего мучителя. Но его нет. Его тут нет, и можно выдыхать. Значит, она его опередила, и Тэхён ещё в Сеуле. Все только расходятся с завтрака. Хару попала в самую толкучку. Никто особо и не заподозрит то, что она только-только с улицы, хотя ноябрьский морозец успел покусать нос и щеки, а волосы чуть оледенеть. Обзор вдруг загораживает Чхве Хун — сослуживец, с которым они чудом вернулись с первого и рокового совместного задания. С Хуном она редко пересекалась с той самой прощальной церемонии Ушика. Тяжело было смотреть ему в глаза, будто она как-то причастна к кончине его лучшего друга. Хотя, конечно, причастной не была. Но с тех самых пор, как нога её переступила порог убежища японских диверсантов, она чувствовала себя… перебежчиком. Предателем. Соучастницей. — Привет, Хару. — Хун… привет. — Он явно не просто так подошел. И даже ближе, чем стоило бы, чтобы просто поздороваться. — Меня просили передать. Хару даже и не понимает, что именно его просили передать, ведь здоровяк даже не переводит взгляд с её глаз. Она лишь чувствует, как его рука, незаметно для остальных, опускается в карман её куртки. Инстинктивно хочется полезть туда же и проверить, но Хун коротко качает головой. А потом маскирует передачу чего-то явно секретного дружеским хлопком по плечу. — Увидимся. Хару, ничего не понимая, тоже кивает и направляется прямиком в свой кубрик. Про то, что намеревалась поговорить с Чимином, она поспешно забыла. Хун выбил из колеи. Рука позже в кармане куртке нащупала кусочек бумаги, причудливо сложенный. И гадать долго не пришлось, она уже и так знала — там бумажный журавлик. Как и тот, что она однажды нашла на своем окне. Быстрым шагом несется в комнату, позабыв про всё на свете. Не стягивая куртки, падает на кровать и достает оригами. С виду совсем белоснежный, как наст на земле. Сейчас расправит крылья и взлетит к потолку. Стоит развернуть крыло, как взгляду открывается надпись. «В твою первую увольнительную». Его почерком. Чонгук — хоть теперь и Призрак, но всякий раз оставляет ниточку, крошку, надежду на новую встречу, которая непременно состоится. Он нашел способ с ней связаться даже в безнадежном месте. Очень трепетно Хару прижимает журавлика к груди, будто может пустить его пожить в свою грудную клетку.

***

Молодой врач неизменно в своих покоях. Хару вдруг кажется, что друга она видела вечность назад. Минувшая ночь длилась несколько лет… десятки, а может быть, даже столетия. И лишь на пороге медкабинета девушку настигает чудовищное осознание того, что произошло. Очень хочется броситься ему на шею, очень хочется всё рассказать. Заплакать. Выдать, как на духу. Что-нибудь услышать. Едкое и утешительное одновременно. Очень хочется… … Но нельзя. Покажется слабой. Хрупкой и сломленной. Такой, какой её Чимин всегда и считал. Обвинит во всех её бедах, как делал это однажды одним пьяным рождеством в Чхондоне. Лучше подобрать слезы, и куски себя заодно, собраться и сделать вид, будто ничего с ней и не случалось прошлой ночью. — Как ужин? — Вопрос исподлобья. Чимину эта идея изначально не понравилась. Вот и начался допрос. — Я сбежала. К… — Медкабинет чуть ли не единственное место во всей части, где можно было говорить, не боясь, что их кто-то слушает, но осторожность не помешает. Хару замолчала. Чимин и так всё понял. — И как? — Он изменился. — Признает это Хару как не самый приятный факт. — Будто его мозги… чем-то промыли. Нес что-то про корейское правительство. Про то, что мы чего-то не знаем. Падает на стул напротив стола, а распасться хочется самой. На маленькие частички. — Почему я не удивлен? От японцев чего-угодно можно ждать… Чимин подходит к окну, чтобы закурить. А Хару ежится: холодно всё-таки. — Он мало что помнит про свою прошлую жизнь. Мы говорили про Чхондон полночи. Но всё, что я рассказывала… будто просто выпало из его памяти. Он и понятия не имел, о чем я говорила. — Память так быстро не возвращается. Это сложный процесс. — Чимин выпускает струю дыма, оглядывая подругу из-за плеча. Взгляд у него, как и в юношестве, хитрый, как у лиса. — Это всё равно что строить былую крепость по кирпичикам. Медленно. — Ты много знаешь об этом? — Не очень. Я изучаю хирургию, а не неврологию. Его бы показать грамотным специалистам… Или хотя бы узнать, чем его там пичкают… — Чимин, задумавшись, прислонился к подоконнику. Порыв ветра чуть растормошил его волосы. Только сейчас в свете кабинетных ламп Хару увидела, каким уставшим и измученным выглядит друг. Будто… не спал пару ночей подряд. — Кстати об этом… — Хару лезет в карман брюк и достает маленькую капсулу. Осторожно кладет её на стол. — Это он постоянно пьет. Мне кажется, без этих таблеток… его будто ломает. Или голова болит… — Не удивлюсь, если это наркотик. — Чимин осторожно помещает пилюлю в специальный маленький контейнер. — Сдам в лабораторию одному знакомому. Пусть посмотрит. Чимин вскоре критически оглядывает подругу, теперь, когда героя дня обсудили. — За тобой не было хвоста? Ты была осторожна? — Был. Ким Сокджин. Брови у Чимина ползут вверх. — Разве он не сидит за хранение и распространение? Громкое было дело. — Видимо, вышел. Но вопрос с Джином решили. — Что значит «решили»?! Его… — Парень провел большим пальцем по шее, показывая, что Джин, должно быть, не жилец. — Нет. Он просто под наблюдением. Вряд ли он разболтает что-то. — Даже догадываюсь, кто его послал. Что Тэхён, кстати? Был хорошим мальчиком? В горле вдруг образуется ком. Ком размером с высоковольтную лампочку. Если Хару заговорит, та лопнет и осколками вопьется в нёбо. — Если это так можно назвать. Она прячет взгляд. Стыдливо. Хорошо, что сиянки на руках, которые сильно стискивали, скрывает одежда. Как и на бедрах. Хорошо, что глаза Чимина этого всего не видят, иначе бы она точно сгорала от стыда! — Ты меня не обманываешь? — Но глаза Чимина порой видят насквозь. Не хуже медицинского рентгена. — Зачем мне тебя обманывать? Тысяча причин. И первая из них «страх осуждения». — Если этот выродок хоть пальцем тебя… — Всё хорошо, Чимин. Со мной всё в порядке. — Вести этот разговор вдруг становится невыносимо. Хару вскакивает со стула. — Узнай, что это за таблетка, ладно? Как можно скорее. — Уже уходишь? А как же чай… — Они ведь всегда пьют чай с конфетами. Когда не пьют коньяк. — Я хочу отдохнуть. — Вы договаривались о следующей встрече? — В мою увольнительную. Под рождество. — Хару. — Голос у Чимина вдруг делается твердым. Настойчивым. И она тормозит у самой двери. — Устрой мне с ним встречу. Я хочу его видеть. Она кивает, хотя понятия не имеет, как это сделать. Она и сама не знает, как бы увидеться с ним так, чтобы никто их не выследил и не раскрыл.

***

В часть Тэхён возвращается только под вечер. Полчаса улетает на КПП с кучей бумажек и объяснительных насчет неявки в указанный срок. Ещё часа три Тэхён торчит в кабинете командующего частью. Где ему устраивают разбор полетов. Под который он ещё и должен был написать подробный рапорт. И сам Тэхён, и командующий прекрасно понимали, что чутье — недостаточно весомый аргумент, чтобы устраивать слежку за Кан Хару — потенциальной ниточкой к Призраку, которого так жаждет заполучить верхушка. Для этого не будет никаких дозволений, а если всё же пойти против устава, и если это вдруг вскроется, солидная фигура, стоящая за девчонкой Кан в виде некого Полковника этого так просто не оставит. У Кан Хару тоже есть могущественные друзья, что б её. Командующий напирал с подробными вопросами, будто ответы на них как-то могут помочь. К концу этой эпопеи Тэхён был выжат, как… лимон. Снег за окном к тому времени вновь сменился дождем. Осень сходила с ума. Или он сам сходил с ума? Когда дверь за его спиной захлопнулась, в голове лампочкой горела лишь одна мысль. Один коридор. Одна комната. Одна дверь. Его влекло. Его тащило. Его тянуло. Как будто давным-давно его приворожила одна ведьма, и с тех пор это нерушимое проклятье исправно приводит его к ней. Совесть можно было заткнуть на целый день. Тэхён и затыкал. Сигаретами, кофеином, виски, бесцельной ходьбой по городу. Но сейчас она неистово царапает внутренности и черепную коробку. Бьёт по вискам. А Тэхён её бьет ногой в ответ. Но тягу… тягу он преодолеть не в силах. Поддается. Идет по этому единственному коридору. Ноги… сами знают маршрут, как и тропинки сквозь лес, ведущие от чхондонского приюта до её дома на окраине. Ведь ведьма и их когда-то заговорила. Будто где бы Кан Хару ни была, стоит ему закрыть глаза и подумать о ней, ноги сами его приведут туда, куда нужно. К моменту, когда он оказывается у двери, внутри уже всё сковали вечные льды. От утреннего пепелища ни осталось и следа. Но вот он, стоит перед дверью, замер, и чувствует, как кости внутри начинают… плавиться. Кан Хару для него — опасное пламя. Аритмия. Приступ астмы. Яд и погибель. Но почему же он будто привязан к ней самым крепким узлом? А разорвать… никак не получается. Хару — его. Даже если сама этого не признает. Даже если и он сам пытался отрицать. Но она его, и по-другому не будет. Тэхён толкает дверь, погружаясь в безмолвную тишину. Принцесса в башне спит, повернувшись на бок. Или ведьма в своей забытой богом хижине? К нему спиной. Глаза быстро привыкают к мраку. Свет уличных фонарей и луны падает через окно на пол и обрамляет серебристой кромкой каждый предмет. Тэхён тяжело опускается на стул, выдыхая пролетевший день и усталость. Вот они снова вдвоем. И никого больше. Тэхён не знает, зачем он пришел. И что будет делать, если бдительная и чуткая ведьма вдруг очнется от сна. Он позволяет тишине, теплу комнаты и её запаху мыла и каких-то легких духов заползать в нос, а потом мешаться с собственной кровью. Добровольно дышит ядом, надеясь хоть так выработать антидот. Может, в этот раз получится? Уставшая голова соприкасается с прохладной стеной. Взгляд ещё раз скользит по силуэту на кровати. А потом останавливается на оконном косяке. Пластиковая рама чуть отошла от стены, а в этом просвете белеет кусочек треугольника. Без задней мысли Тэхён задевает кончиком ногтя тот самый треугольник, так, любопытства ради, и вот на его ладонь падает приплюснутый бумажный журавль. Чудная вещица. И зачем её хранить в оконной раме? И зачем прятать? Точно так же, ещё не складывая два и два, он разворачивает лист. В свете зажигалки вспыхивает и надпись. Оставленная не рукой Хару. Слишком хорошо Тэхён знает её почерк, хоть она ни разу и не писала ему писем. Но он их читал. И запомнил. У неё буквы мелкие, аккуратные, как бисер. А эти размашистые с наклоном влево, а не вправо. Несложно догадаться, чьи. И вот, чуть подплавленные кости уже пылают огнем. Легкие сводит тисками. Пшык ингалятора их расслабляет. И будит принцессу, ставшую ведьмой, что буквально подпрыгивает на кровати, врезаясь взглядом в незваного гостя. Дышит громко и хаотично. — Напугал? Извини, не хотел. Из его уст это звучит как будто насмешка. А может, это она и есть? — Что ты тут делаешь? Уходи! — Её голос — даже не крик. Лишь едва содрогнул пространство. Воздух даже не задрожал. Тэхёну нестерпимо хочется открыть окно, и впустить ливень в душную комнату. Пусть затопит всё и остудит до температур Антарктики. — Ты так внезапно сбежала прошлой ночью. Я тебя искал. — Да неужели?! — В её голосе звучит яд. Кан Хару научилась огрызаться. Это Тэхён давно подметил. — Убирайся отсюда. Пока я не закричала, Тэхён. Просто уходи, и я ничего никому не скажу. Но попытка угрозы лишь вызвала смешок. Астматический спазм прошел, и теперь Тэхён мог даже смеяться. А астма его в последнее время редко беспокоила. Он даже удивился. — Скажешь? А кому ты можешь об этом рассказать? Ни папе, ни маме… Ты уже большая девочка, Хару. Жаловаться некому. — Командующий. За такое тебя вышвырнут отсюда и лишат всех званий. — А ты сможешь представить доказательства? — Тэхён поднимается со стула, медленно подступая к ней, как лев к газели. Чувствует, как девушка превратилась в сплошной комок страха и нервов. Он опускается рядом с ней, осторожно убирая пряди с лица. — Доказательства того, что я сделал? Медработник зафиксировал следы насильственного полового акта? Тут-то её глаза в темноте и задрожали. Тэхён знал, что поймал её в свои сети и подловил. — Гематомы, синяки, разрывы? Биоматериал? — Видит, как с каждым словом ей становится неприятно. Как она зажимается, отмахиваясь от его ладони. И это даже приносит укол удовлетворения. — А хоть одна камера может подтвердить, что мы заходили в мою квартиру вдвоем? Скажу заранее, что дом новый, его сдали не так давно. Камер повесить ещё не успели. Шум есть, а драки, выходит нет. Слишком несерьезно, мышка. Крыса превратилась в ласковое «мышка». Последнее он прошептал на ухо. А потом почувствовал толчок в грудь. Или в сердце. — Уйди! А вот этого делать не стоило. Её руки уже в замке над её головой, на подушке. Она пустым взглядом смотрит в потолок и часто дышит. Тэхён это чувствует собственной грудью, ведь они плотно прижаты друг к другу. Их отделяет лишь пара слоев одежды. — Не нужно мне угрожать. Это я сейчас для тебя представляю угрозу. Для тебя и твоего ненаглядного. Каждое слово — горячий выдох. Кажется, даже дыхание накалено до пределов. А когда их тела и кожа соприкасается, но пылает всё вокруг. Тэхён, как бы ни старался остыть, снова горит. И перед глазами стелется пелена злости. — Я всё прекрасно знаю. Про тебя. Про него. Про то, где ты была ночью и с кем. — Он обращается в привычное чудовище, которым всегда был. Некий оборотень. Даже зубы, кажется, сейчас станут клыками, готовыми разорвать девичью шею. — Ты думаешь, что достаточно умна, чтобы водить меня занос. Да и он может мнить из себя кого-угодно, но поверь мне, настанет день, когда я его догоню. И достану. — Я не знаю, о чем ты. — Писк. Просто лживый писк. И пальцы вдруг стискивают её челюсть. Заставляют взгляд метнуться в его холодные темные глаза. Карий вдруг обратился в почти черный. — Ты плохая лгунья. Крыса из тебя получше вышла. Её дыхание, ложь и испуг мешаются с внутренним жаром молодого мужчины. Всё сливается в один электрический разряд, сшибающий с орбиты сразу обоих. Тэхён снова хочет сорвать с неё одежду и повторить то, что делал вчера. Эти мысли плавят не только кости, но и мозги. Рвут легкие и жалкое сердце в клочья стаей пираний. — Не хочешь говорить, в какой норе он прячется? Тогда, может, займемся чем-нибудь поинтереснее? Не зря же я пришел. Одна рука также держит её запястья в замке, другая — горячая ладонь ползет змеёй по похолодевшей коже под футболкой. Дыхание расползается по её шее и волосам. Вновь они неприлично близко. А его будоражит её животный страх. Наркотик в чистом виде. В юности Тэхён баловался той синтетикой, что толкал Джин. Перепробовал много: экстази, лсд, метамфетамин, кетамин, соли и спайсы. Практически, всё, что только мог. Однажды даже баловался кокаином, но продукт был слишком дорогим и редким, не прижился. Ни в Чхондоне, ни в употреблении Тэхёна. Пробовал понемногу и ради интереса. Переламывая формирующуюся зависимость и желание отрешиться от реальности. Ведь кайф был силен. Но ни один из этих наркотиков не дурманил так сильно, как страх Кан Хару. Особенно, когда он был так близко. Она не умоляет остановиться. Не просит прекратить, когда та же рука, гуляющая под футболкой, тянет резинку её штанов для сна вниз, по-хозяйски раздвигая бедра. Хару просто терпеливо ждет. Чтобы в самый подходящий момент на одном дыхании выпалить, — — Ну давай. Предоставь мне все основания обвинить тебя в изнасиловании. Завтра утром я первым же делом пойду в кабинет Чимина, и он зафиксирует всё, о чем ты распинался. Камера видеонаблюдения в коридоре наверняка засняла, как ты стоишь у моей двери. С этой записью и медэкспертизой я потом заявлюсь к командующему. Или даже не буду ждать утра. Подниму на ноге его прямо ночью. И всю часть. И что тогда, Ким Тэхён? Я выиграю? Хару остужает получше ветра. Ливня. И самой суровой пурги. Может расплавить за секунду и сковать льдом. В этом сила Кан Хару, перед которой Тэхён… бессилен. Ведьмовская сила. И что тогда, Ким Тэхён? Я выиграю? Не в этой жизни. Ведьмы не повеливают солдатами. Солдаты не пляшут под ведьминские дудки. Ведьм сжигают на кострах. Тэхён быстро приходит в себя. — Ты всегда была смышленой мышкой. — Он соскальзывает с её тела как холодный ручей с горы. И даже комнатная температура по ощущениям достигает нуля, если не минуса. Хотя окно остается закрытым. Скрипнув кроватью, встает. Поправляет одежду. Идет к двери. — Сладких снов, Хару. — Надеюсь твои будут кошмарами. — Бросают из угла. Хару сейчас — крохотный комок, забившийся на кровати. Хару и не подозревает, что Тэхёну они и так снятся каждую ночь. В сегодняшних его кошмарах непременно будет она. Гореть на костре.

***

Сон заканчивается ещё до того, как прозвонит подъем. Слух мучают звуки топающих мимо двери комнаты берцев. Хару больших трудов стоило заснуть после того, как в её комнату нагло заявился названный гость. Теперь же её и вовсе нагло трясут за плечо, вырывая из того самого страдальческого сна. Перед глазами в полумраке встревоженное лицо Бо Гёна. Что он делает тут? — Ведьма, подъем! — Обращается по призывному командным тоном. — У нас спецзадание! Явка в гаражом отделении через пять минут. Бо Гён не тратит время и ретируется. — Что…? — А Хару требуется доля секунды, чтобы понять смысл сказанного. Далее срабатывает ещё в академии вбитый механизм быстрого подъема и сборов, пока горит спичка. Как говорила директриса: «Это военная дисциплина. Нет боли. Нет крови. Есть враг». И всё. Ты повторяешь это как мантру, встаешь, когда не хочешь, собираешься в полное обмундирование, стоишь на плацу в дождь и вьюгу. Лезешь в окоп с винтовкой или на чердак полуразрушенного здания. Ты не жалуешься, не ноешь, не жалеешь себя и не скулишь. Это военная дисциплина. В коридоре на ногах больше никого. Остальная казарма спит, значит, задание действительно «спец». Только для маленького подразделения. Мимоходом Хару забегает в оружейную. Не так давно ей предоставили код доступа от двери как раз на случай экстренной тревоги. Там хватается уже за излюбленный «сумрак», предназначенный и собранный будто для её рук. Тишину оглушает стук собственного сердца. Не чувствуя ног, она бежит по коридорам в указанное старшим по званию место. Там уже собрался весь её отряд. Хотя, совсем не весь. В сознание врезается отсутствие Ушика и Чимина. Второй, наверняка, сейчас спит, ведь он, как военный врач, не обязан присутствовать на спец заданиях. Вместо этих двоих, помимо уже знакомых Чхве Хуна, Мин Юнги и Бо Гёна тут ещё человек тридцать, едва знакомых Хару. За исключением капитана, конечно. Он в полной экипировке и выглядит так, будто готов прямо сейчас столкнуться с целой армией. Хоть видно и то, что он совсем не спал. Все ждали именно ведьму. За ней больше никого не последовало. Тэхён тут же вводит всех в курс дела. Коротко и ясно. «Код Д» — донельзя просто расшифровывайся — диверсия. «Простой военных грузовых поездов под Ёнсаном подвергся атаке и мародерству. Задача любой ценой остановить врага и предотвратить расхищение военных ресурсов. Крыс берем живыми или мертвыми». От старого тэхёновского «крысы» у Хару переворачивается желудок. И предчувствие сразу такое… мерзкое. Все кивают и рассыпаются по машинам. Бо Гён прихватывает Хару за локоть и тенет в капитанский внедорожник. Хару не очень-то рада терпеть присутствие омерзительного капитана, но она не в том положении, чтобы выбирать. И несмотря на внутреннее отторжение и омерзение, мысли у них сейчас вибрируют на одной и той же частоте. Об одном и том же человеке. Капитан Ким взбудоражен навязчивой мыслью поимки своего призрака. Кан Хару охвачена страхом за него же. За окнами машины светает. Земля укатана белым одеялом выпавшего за ночь снега. Шины чертят на нем узоры, и время будто даже останавливается. Хару жмурится и хочет думать, что всё это просто сон. Но звуки, запахи и голоса слишком реальные. Капитан зажимает кнопку рации и его голос фонит, искажаемый радио-волнами. — Подразделение, говорит Беркут. Слушать план действий. Момент, в который нужно собраться и вслушаться в ненавистный голос. — Идем в прямое наступление. Машины подходят к станции максимально близко. Авангард поражает цели в упор и гарантирует защищенность отряду два и один. Отряд два возвращает всё, что эти гады успели забрать. Предотвратить транспортировку ресурсов. Отряд один — Взгляд его обрисовывает салон быстро движущегося внедорожника, а то есть, тот самый отряд один, в который вошли Ястреб, Кобра, Буревестник, Капитан-Беркут и Ведьма, — Прикрывает спины остальных с тыла. Прием. Отряды дают обратную связь вереницей «прием» — «прием». А Хару все никак не может проснуться. Время в пути невероятно короткое. Станция простоя находится не так далеко от военной базы. Чонгук со своим отрядом подобрались слишком близко к мышеловке. Сердце сделало вольт от осознания, что её журавлика могут сегодня поймать, запятнать белоснежные крылья кровью, запереть в клетке. Глаза выдавали капитана своей непроницаемой жаждой мести. Остальную часть лица он закрыл защитной маской. Первая машина уже начала стрельбу прямо на ходу. Тут же вырисовывались замершие вагоны, что так ярко навеяли родной Чхондон и простой рядом с её маленьким королевством. Пути, по которым Хару ходила после школы домой. И по которым нередко бегала от своих преследователей. Но это не Чхондон. Она больше не школьница. А рядом враг. Из бронированных военных автомобилей высыпали люди. Черные точки так отчетливо виднеющиеся на белоснежном фоне снега в предрассветных сумерках. Их же авто чуть отстает и взбирается на холм, припорошенный снегом. Не снайперский аванпост, но место отдалено от горячей точки и дает лучший обзор. Капитан открывает дверь и чуть ли не рывком выталкивает обомлевшую Хару наружу. Там её подхватывают руки Бо Гёна. И тащат за машину. Руки действуют на автомате: устанавливают «сумрак» на капоте высокой машины, перезарядка, прицел быстро находит цели, но выстрелы Хару не производит. Пока только приглядывается и считает. — Юнги, Гён, Хун вы подбираетесь близко к спинам авангарда. Обеспечить укрытие с тыла. Я остаюсь тут. — Ты не снайпер. — Раздражение не получается сдержать. — Хару пытается возразить. Не нужна ей тут его помощь. — Чтобы стрелять с десяти метров много ума не надо. Сердце ускоряет ход. Хару не отрывается от прицела, видит, как сослуживцы бегут вниз по склону. Тэхён спускается чуть ниже вместе с ними, но всё ещё остается на возвышенности. Быстро устанавливает свою винтовку на земле и ложится животом прямо на перину снега. Поза лежа даст большее преимущество для метких попаданий тому, кто не специализируется на снайперских задачах. Тэхён так же прекрасно видит каждого врага, как на ладони, как и Хару. Ей страшно смотреть в линзу. Страшно увидеть там Его. Страшно держать его на мушке. Ещё страшнее, если кто-то из сослуживцев её опередит. А если прицел Тэхёна захватит Чонгука первым? Её нутро знало, что он непременно должен быть тут. А что если… Судорожно Хару металась от одного крохотного человечка к другому, попутно сражая предположительно врага. Она бы никогда не перепутала Чонгука ни с кем другим, но его не было видно. Пока стена их авангарда подступала к кольцу диверсантов и не могла прорваться к загруженным оружием и патронами грузовикам, другая часть вражеских солдат продолжала погрузку под огнем. Огнем Хару и Тэхёна. Гёна, Юнги и Хуна. И всего их отделения. Снять их было сложно, учитывая то, что фигурки постоянно прятались за металлическими стенами железнодорожных вагонов. Дразнили, мелькали, скакали как блохи. А потом выстрелы их тэхёновой винтовки прекратились. Так уловило ухо. И Хару сразу поняла: он выискивает. Она, правда, его опередила. Чонгука увидела первой. Его рост, силуэт, движения, лицо скрытое маской, шапка развевающихся смоляных волос и сережки в ушах. Ни с кем не спутать. Глупый. Даже не надел защитный шлем. На что только надеялся? Думал, ночь будет спокойной? И вот, она будто вновь видит его впервые. Тогда тоже снег ещё не растаял. Волосы у него развивались так же, как и звенели сережки в ушах. Румяное лицо тогда не скрывала маска. Улетай же, журавль. Лети! На тебя уже нацелились. Подбирают лучший момент. Хару не успевает ничего сделать. Ни сказать, ни толкнуть. Глаза лишь ловят, как неподвижно тело в паре метров от неё. Тэхён максимально сосредоточен, и через миг случится страшное. Изо рта не выходит крик. Выходит лишь пар. Время растягивается, замедляется и рассыпается на миллиарды крупиц. Но отдачи не происходит. Нет и хлопка. Нет патронов. А Тэхён звереет. На лице воинственный оскал. Он шарит в рукой по земле, но сумка с патронами у Хару на капоте. Тэхён, вероятно, быстро истратил весь магазин на пустые выстрелы. В отличии от Хару, которая гораздо чаще попадала по целям. Взгляды пересекаются. Их мысли находят друг на друга, как волны на скалы. Буря. Он поднимается с земли молниеносно, цепляя хлопья снега и бежит к ней. — Снимай его! И оба ведь знают, о ком речь. — Снимай! — Крик превращается в несдерживаемый львиный рык. А у Хару сами руки превратились в лед и примерзли к оружию. Никак не двинутся. — Дай сюда! — Отмереть заставляет его рывок: Тэхён схватился за приклад и фактически вырвал винтовку из хвата Хару. Хотя она старалась намертво прикипеть к ней, так, чтобы никто и никогда не отнял… А он уже целится, в полной готовности стрелять. Вариантов немного. Мозг не перебирает все. Останавливается на одном: толкнуть. Резко и всем телом. Резкий и громкий хлопок. Будто выстрел ушел не вдаль, а случился прямо тут. Или даже два. Хару не успевает понять, ведь оба падают в снег, поднимая вихрь снежинок. — Какого черта, сука! — Он нависает сверху, тряся её за плечи. Глаза совсем звериные. Будто Тэхён сейчас волк, готовый её разорвать. — Тогда в тире ты сказала, что выстрелишь! Ты говорила… Тэхён не успевает договорить. Ведь оба видят силуэт, темнеющий в нескольких шагах от их потасовки. Он шмаляет пулей по снегу прямо над головой Хару. Тень одета в черное, целится из обреза в упор. В нем молниеносно узнается некто иной, как Чон Хосок. Который как нельзя вовремя. А за его спиной ещё один силуэт. Им хватает одного короткого взгляда, чтобы во второй раз за это утро остановить время. — Хосок? Хрипловатый голос выдает Мин Юнги. И его искреннее и даже чрезмерное удивление. Имя упомянутого виснет в морозном воздухе. — Юнги. Вот так встреча выпускников. — Медленный и мрачный взгляд врага обводит собравшихся: переходит от одного лица к другому. Веки у Хару трепещут, смыкаясь. Кажется, смерть подступила слишком близко. Хосок переводит дуло автомата с Тэхёна на неё и обратно. Пока в его спину наведен автомат Мина. Ситуация прямо как из какого-нибудь боевика. Но это не боевик. Это вполне реальная война. И кому-то в этой битве не суждено дожить до рассвета. — Юнги-а, — Голос у Хосока почти ласковый, — Опусти-ка свою пушку, пока я не снес башку твоему капитану. Ты ведь знаешь, я сейчас не шучу. — Не смей. — Но капитан у них слишком упертый, чтобы цепляться за свою жизнь перед лицом гнусного врага. — Я бы поболтал с вами подольше, но у меня нет времени. Просто опусти ствол и разойдемся мирно. Без потерь. — Хосок пытается выйти на мировое соглашение. Под его подошвами скрипит снег. «Сумрак» Хару, который Тэхён выхватил ранее, был выбит ей же из его рук. Зарылся дулом в снег. Может, и к лучшему. И Хару даже не пришлось целиться во врага, с которым она якшалась. — Без потерь не выйдет. — Тэхён стоит на своем. — Ну раз так… — И тогда Хосок уверенно переводит автомат на Хару. — Начнем с неё. И оказывается куда более смышленым, чем Кан Хару. Чем Ким Тэхен. Чем они оба вместе взятые. Он уже давно всё про них знает. Знает, что между ними. И что Тэхён никогда не позволит ему выстрелить в Хару. Он просто знает. Даже если эти двое уперто делают вид, как их тошнит друг от друга. — Юнги, опускай. Вот тебе и непоколебимый и беспринципный капитан Ким. Покрошился как преданный щенок… глаза хоть и стеклянные, но разок блеснули от волнения. Вспышка была. И Чон Хосок её отчетливо разглядел. — Сделай-ка одолжение, дружище. Обрез в мою кобуру. Юнги, весь скованный, будто оловянный солдатик, с лицом цвета мела, делает деревянные шаги к застывшему статному силуэту. Выполняет. Ни единого слова. И даже не моргает. Смотрит на врага пристально. Будто увидел мертвого, восставшего из могилы. А ведь так оно и есть. Что Хосок, что Чонгук — оба восставшие мертвецы. К жизни вернулись. Но уже не другими. Часть их, возможно, навечно умерла. — Ну, бывайте. Что-то подсказывает, что ещё свидимся. — Суровый до мозга костей Хосок вдруг дарит всем тень улыбки. Совсем едва заметную. И исчезает такой же тенью за их спинами. Пока никто не погнался за ним, ещё какое-то время держа на мушке, двигается спиной вперед. А потом исчезает, и время продолжает свой ход. Хару выпускает выдох облегчения в рассветное небо. Наконец прикрывает глаза, пока Тэхён осыпает её отборными ругательствами, беснуется, швыряет её винтовку почти в неё, но всё же мимо, не вызывая никакой реакции. Всё о чем думает Хару — белый журавлик и его крылья. Остались ли они белыми или окрасились в алый? Успел ли он улететь? Успел ли взмыть в небо? Хорошо, если успел. Не мог не успеть.

***

… за стеклами треснутого шара

Время после атаки на поездной простой тянулось невыносимо долго. Хару провела его сначала в лихорадке, которая вылезла в следствии бега босиком по замерзшему Сеулу в порванном платье. А потом она пребывала в мучительном неведении. Лихорадило Хару долго. Около недели она провела в пламенном бреду в лазарете. Чимин от неё практически не отходил, но выходил из лазарета. Даже приезжала врачебная комиссия из столицы. Люди в белых халатах единодушно вынесли вердикт: двусторонняя пневмония. Диагноз, между прочим, Чимин и сам поставил ещё до них. Это всё было так, для галочки и документов. Чтобы точно подтвердили, что Хару не баклуши бьет, а вообще-то, отчаянно борется за своё здравие. Ещё неделю она приходила в себя: свалила слабость и непреодолимый упадок сил. Одно радовало: в лазарет никого, кроме Чимина не пускали. Хотя, он говорил, что к ней порывался Бо Гён и Чхве Хун. Проведать. Но и они, и она бы пережили. Главное, что и чудовище сюда пройти не могло. В лазарете Хару могла не страшиться незваных гостей и ночных кошмаров. Хотя в лихорадочных иллюзиях звериный силуэт мелькал то у изголовья, то в ногах. Иногда ей даже слышался его голос. Снова и снова на повторе. — Ты снова его пытаешься спасти. — С презрением и иронией, на которую только способен, он померещился сидящим на её кровати. К ней полубоком. Хару видела лишь профиль и нависшую на лицо чёлку. — А ты — убить. Почему? — Странно — разговаривать со своими иллюзиями, но Хару за это не ручалась. — А ты почему — спасти? — Я люблю. — Хару не говорит «его», потому что это и неважно. Или потому что сил не хватило. Но любовь — сама по себе уже весомая причина. Когда любишь, всегда будешь спасать. — Вот и я по той же причине. — Выдуманный Тэхён тоже не говорит «тебя». Любовь — сама по себе весомая причина, местоимения не важны. — Ты не умеешь. — Я это уже слышал. Незримая фигура хмыкнула в привычной ядовитой манере, а потом Хару проглотил сон. Радовало только то, что это всё ненастоящий Тэхён. Всего лишь злые шутки разума. Всего лишь страхи, вырвавшиеся наружу. А когда ясность сознания вернулась обратно, её накрыл чистый ужас: воспоминания о том задании возвращались кусками. Чонгук на прицеле, белый снег, как руки Тэхёна яростно топят её в нем, как снежинки забиваются в нос и в рот, толчок, встреча с Самураем. Это позывной Хосока, который Чонгук упоминал неоднократно. Хару, как безумная, крутила это кино снова и снова, пытаясь воссоздать момент выстрела. Пытаясь разглядеть в своей памяти, попал ли капитан в него? Попал? Промазал? Попал? И чем чаще Хару смотрела это кино, тем больше замыливался взгляд. Дни тянулись, а она даже не могла выйти. Не могла сбежать. Не могла броситься в опустелый мотель, чтобы проверить, на месте ли его обитатель. Оставалось только ждать. И ловить взглядом снежинки, пролетающие за окнами лазарета.

***

«На волю» или скорее в «неволю» Хару вышла в конце декабря. Пока Чимин в сотый раз не убедился, что она полностью здорова. А может, специально дотянул до её увольнительной. Хару и сама не очень-то хотела возвращаться в казарму. Зная, что по ночам в коридорах бродит звериная тень. Тень, умеющая взламывать замки. Тень, проскользающая в комнаты без спроса. Хару хотела всё сделать быстро: ни с кем не пересекаться, не разговаривать, избежать взглядов и взаимодействий. В комнате, наверное, всё покрылось сантиметровым слоем пыли. Открывая дверь, Хару будто открывает дверь своей тюремной камеры: скромной и аскетичной. Тут всё до невозможности просто: те же пустой стол, стул, шкаф, кровать застелена предположительно Чимином, ведь он заходил, чтобы взять её вещи. Будто тут никто и не живет. Сборы будут не долгими. Хару всё быстро скидывает в небольшую дорожную сумку. Всего лишь на неделю ей много вещей не надо. Это неделю после рождества она планирует провести с Саюри, которую не видела уже так давно… Но первым делом она пойдет вовсе не в приют, а в китайский квартал. В чайную. В обитель белого журавля. Перебирает свои гражданские вещи, под которыми спрятана коробка с сокровищами: тут письма, посмертные ордена Чонгука, их маленькие амулеты, фотографии… Хару берет с собой всё. И непременно покажет ему, когда увидит… Увидит же? Должна увидеть! Дверь за спиной отворяется, и Хару первым делом вздрагивает, но успокаивает себя тем, что это Чимин. Он ведь обещался зайти перед отъездом. Он тоже уйдет в отпуск на пару дней позже, если получится. — Необязательно было меня провожать. — Бросает через плечо. Но Чимин молчит. Чимин никогда не молчит. Тяжелое молчание ядовитым паром распространяется по комнате. А ещё сигареты и лимонная жвачка, бергамот. Хару безошибочно знает, кто стоит в дверном проеме. — Хотел проверить, как тут мой солдат. Почти полтора месяца в лазарете не уничтожили Ким Тэхёна, и не вытравили из памяти. По телу бегут старые добрые мурашки. Не добрые. Самый настоящий разряд тока от копчика и вверх по позвоночнику прямо в мозг. Он делает медленный и тяжелый шаг внутрь. Продолжая говорить с воздухом. — Двусторонняя пневмония? Серьезный диагноз. Все беспокоились. Он по-хозяйски садится на стул у стола, закидывая ногу на ногу. Взгляды их, наконец, пересекаются. При свете дня его глаза сияют запорошенной корицей, её — янтарем. В его глазах бесстыдная наглость. В её — упрямство, граничащее с безрассудством. И ни капли страха, которого внутри на целый океан. — Чего напряглась? Не бойся. Я ничего дурного не сделаю при свете дня… моя глупая маленькая Хару. От «глупая» корежит. От «маленькая» тошнит. От «моя» хочется вскрыть собственные вены, лишь бы доказать, что это не так. — Ты, наконец, дождалась своей увольнительной. — Из нагрудного кармана он достает чуть помятого и уже не такого белого журавлика, который ему не принадлежит. — Ради этого? Журавль грязными крыльями касается пыльного стола. А у Хару сжимается сердце. Хочется его забрать, расправить, склеить трещинки. Но Хару застыла. Не может и на сантиметр сдвинуться, чтобы не дай бог сократить расстояние между. — Как жаль, что эта встреча так и не состоится. Ведь я тогда… всё же попал. Комната плывет. Плывет в снежной буре, её засыпают снежинки, или глаза застилает белая пелена? — Чего лицо так побледнело? Ты разве этого не видела? Я думал, ты всё увидела своими глазами, хоть и пыталась мне помешать. Язык больше не может хранить молчание. Мириться с той ложью, что чудище сейчас говорит. — Лучше бы я этого не делала. И тогда бы Хосок продырявил бы твою спину. Я бы сейчас не стояла и не выслушивала бы твои бредни. И мне бы не пришлось сейчас терпеть твоё присутствие. Тэхёну требуется секунда, а потом её маленький подбородок оказывается в плену его цепких пальцев, которые болезненно сдавливают челюсть. — Ах вот мы как запели? Ловко ты это вывернула. Прикидывайся лживым спасением, сколько хочешь, но мы оба знаем, что это было. Как и оба знаем, что Он жив. По её лицу сейчас мечутся безумные глаза голодного зверя. Зверя, у которого она прямо из пасти выхватила добычу. Хару выбила его из равновесия, тем самым одержав моментную победу. Тэхён сейчас выглядит не просто одержимым, он выглядит жалким. — Забавно. — Хару же удается сохранять ледяное спокойствие. Этому она годами училась у него. — Раньше ты так был одержим местью мне, а теперь одержим Чонгуком. Твои предпочтения сменились? Или ты уже окончательно сошел с ума, раз начал верить в призраков? Его руку ей удается скинуть со своего лица. И с гордо поднятой головой шагнуть за дверь.

***

Чем дальше от части, тем легче дышать. База с витиеватыми коридорами, казармой, болезненным лазаретом, жестким уставом, дисциплиной и Ким Тэхёном остается позади. Впереди маячит неизвестность. На всякий случай, чтобы избавиться от возможных хвостов, Хару заказывает такси не до Сеула, а до вокзала Ансана, откуда уже на электричке поедет в столицу. Так проще затеряться. А людей в форме или подозрительных преследователей в общественном транспорте раскусить проще. В Сеуле, как и задумывала, первым делом она идет в заброшенный лав-мотель, так как Чонгук запретил наведываться в чайную. Но входная дверь затянута дополнительной подъемной дверью, и никто так ей и не открыл. В окнах не мелькали силуэты. Никаких признаков жизни. На шум лишь из переулка вышел какой-то сумасшедший бездомный, который тут же начал что-то вопить что-то про бога… Хару поспешила ретироваться. На поиски своего. В чайной… та самая бабушка, которая её встретила в первый раз, теперь же встречала с презрением и неодобрением на морщинистом лице. А что Хару сделала, чтобы их заслужить? Старушка ничего не стала объяснять, ни на ломанном корейском, ни на китайском. Вытолкнула её на улицу, и ваших нет. Куда ещё ей идти? Где ещё его искать? А может… Тэхён не врал… И Чонгук действительно… Может, Тэхён все-таки попал? Может… Слезы катятся по холодным щекам, когда Хару думает об этом, медленно перебирая ногами по мосту над рекой Хан. К тому моменту на улицу уже стемнело. Река так и не замерзла и не скована льдом, снег валит в её черную бездну. И мешается с горячими слезами. Горькими. Ведьминскими. По её белоснежному журавлю. Где же ты, журавлик? Где же ты сейчас летаешь? Где-то среди этих белых хлопьев? Или горящих вдали высоток мегаполиса? Ведьмино сердце очень тебя просит: «найдись». Прилети. Прилетает. Черный джип с тонированными окнами. Он всё это время, пока Хару брела в беспамятстве, следовал тенью. Пока она не увидела отражение собственного заплаканного лица в его темной тонировке. А потом как током ударило. Первая мысль «Тэхён». Хотя он разъезжает на белом лексусе. Окно опускается. Снежинки беспорядочно летят внутрь. И путаются в черных волосах. Тают на лиловых тенях его скул. И кажется, тонут в бездне глаз. Цел и невредим. Услышал зов и прилетел. Он улыбается: слабо и не так, как раньше. С сомкнутыми губами, будто челюсти онемели. Как и сама Хару. — Живой. — Только и говорит она. — Конечно, живой. Благодаря одной очень смелой девушке… — Он весь в черном: короткое двубортное пальто, брюки и… армейские берцы. На фоне облачения лицо кажется болезненно бледным. Снег тает на его губах. А потом на губах Хару. Он целует. Так внезапно, что Хару и не успевает отреагировать. Обвивает руками, словно крепость. Притягивает к себе, как дом. Окутывает теплом, запахом кофе и сигарет, едва уловимым парфюмом. Живой, целый и невредимый. Хару боится, как бы в очередной раз не встретила призрака. Как бы он не оказался фантомом и выдумкой от горя. — Он сказал, — Глаза наводняются реками, — Что выстрелил… и попал… И реки бегут по щекам. И мешаются со снежными хлопьями. — Он попал. — Чонгук едва касается груди справа. — Но не убил. Чуть промазал. Хосок сказал, ты толкнула его вовремя. Холодные пальцы осушают реки, собирают снежинки, нежно гладят. — Я так испугалась… я думала, ты… — Не в этот раз. Я тебя больше не оставлю. — И снова холодный, и будто из мрамора, он оживает. На миг перед Хару появляется её прежний Чонугк: тот, что вступился за неё на железных путях, даже не зная толком соседскую девчонку, тот, что дрался за неё в Яме, тот, что лечил её ранки на разбитых коленках. — Я больше не хочу видеть тебя в своём прицеле, слышишь? — Она хватается за ворот его пальто и пытается въестся янтарем своих глаз в его бездны. — Что ты вообще там делал? На этом простое... Я прошу тебя, Чонгук… давай бросим всё это? Я армию, ты диверсию, войну… И вот, вновь снег его холодит, он вновь превращается в мрамор. Ответ слишком очевиден и не требует слов. Всё видно по глазам. «Не могу» и «невозможно». Он опирается об ограждение моста. Подставляя лицо ветру и снегу. Думает. — Или хотя бы вспомни, ради чего… — Хару лезет в сумку, в ту самую сокровищницу, чтобы достать то, что лелеила годами, — Ты всё это делал и во что верил. И за что получал эти ордена… Чонгук просил принести их. Он удостаивает металлические значки холодным взглядом с тенью призрения. Ухмыляется будто насмешливо. Касается руками, гладит холодное железо и прочные ленты. А потом швыряет целую горсть этих орден в черноту неба. Они затем падают в воду, но всплеска внизу даже не слышно. Слишком высоко. Хару не успевает даже вскрикнуть. Как же так? Она хранила, а он выбросил их за мгновение. А потом ещё один. И ещё. — Чонгук… — Она зовет осторожно, когда он отдышался, когда опустил голову низко, упираясь руками в перила, — Зачем ты так? — Это просто побрякушки. Они ничего не значат. Куски железа за отнятые жизни. Блажь корейского правительства, пущенная в глаза на утеху близким погибших. Красивая блестящая блажь. Понимаешь? — Нет… — Ничерта Хару не понимает. — Я объясню. Но позже, хорошо? — Почему не сейчас? Я устала от этих тайн и загадок… — Ты не поверишь, вот так просто. — Чонгук будто знает наверняка. Смотрит недоверчиво из-за плеча. Всё ещё не доверяет. — Я тебе верю. И Хару не врет. Верит. Во всё, что он скажет, поверит. А он вздыхает, взглядом показывая Хосоку в авто отъехать чуть поодаль и оставить их одних. — Ладно. Раз ты этого так хочешь. Слушай внимательно. — Чонгук становится серьезным, как никогда прежде. Будто и вырос лет на двадцать за один миг. Нахмурил брови, лицо суровое. — Хорошо. — Всё, что нам скармливало правительство со своим президентом — ложь и обман. Япония все эти годы могла одержать победу: быстро, жестко и жестоко. С большими потерями с нашей стороны. Но японская сторона милосердна. Из года в год с её стороны Корее поступало предложение о мировом соглашении, капитуляции и добровольной аннексии. — Снова стать японской колонией? Нет уж, спасибо. Всю историю корейцы воевали за свою свободу и независимость, чтобы так глупо сдаться?! — Чтобы сохранить миллионы жизней мужчин, женщин, стариков и детей. — Четко, как будто рубит топором, поправляет Чонгук. — Кому нужна эта чертова независимость, если она завоёвывается кровью и смертью? Правительство Кореи не просто не хочет прекращать войну, оно ещё и фальсифицирует «вражеские» нападения на многие города. Бомбежка, мины… систематические бомбовые атаки. Всё это время это были не японцы. Что я там делал? На том простое? Мы не обворовывали корейскую армию, мы её разоружали, чтобы это чертово оружие прекратили использовать во зло. — Я не стану говорить, что это бред, ведь я сказала, что верю тебе. Но зачем нашей стране делать такое? Это преступление против собственного народа, никто бы не стал… — Ты прекрасно знаешь о восстаниях и мятежах. О том, что многие корейцы грезят о том, чтобы «солнце воссияло вновь». Не раз внутри страны зрела Гражданская война. Все эти фальсификации — жесткий способ их подавить, надурить народ, и напугать. — Но… зачем… я всё ещё не понимаю… — Страх. Людьми правит страх, похлеще любой силы. Хару молчит. Весь её привычный мир только что пошатнули. Все её идеалы назвали мнимыми. Всё, ради чего она жила и дышала последние несколько лет подвергли сомнению. — Я именно так и убедил Чхве Хуна примкнуть к нам. — Так вот, как я получила того первого журавлика… — Открыть ему глаза было не сложно. Он и сам всё понял: вашей армии было плевать на ваш крохотный отряд. Вас просто бросили нам на растерзание тогда в Мокпхо. Никто бы не пришел на помощь. Это и правда так. Никто не явился на сигналы тревоги, которые они посылали неоднократно. Подкрепление не явилось и на следующие сутки, как было оговорено. Чонгук, видя недоумение на лице Хару, решает сменить тему. — Я не прошу тебя поверить мне прямо сейчас. Со временем я приведу более убедительные доказательства. А сейчас… Давай… — Он приобнимает за предплечья. Пытается сгладить шок в душе Хару, — Давай отпразднуем рождество? Как полагается… Пара секунд чтобы отмереть. Чтобы сердце вновь забилось. — Тогда… нам нужно заехать в ещё одно место. Я хочу познакомить тебя кое с кем. Хару решает отложить весь этот разговор на потом. И спутанные мысли и шокирующую правду на потом. В конце-концов, сегодня Рождество. Семейный праздник. На его лице плещется недоверие. Чонгук не торопится давать свое согласие. — Ты можешь мне верить, Гук. Тем более, этот кое-кто будет очень рад тебя видеть. — Раз так, просто скажи Хосоку адрес. Они оба забираются в авто, где в зеркале заднего вида Хару пересекается глазами с водителем. Вот и свиделись, как он и предсказывал. Взгляд как и прежде остывший и слегка колкий. — Прости за тот выстрел. — Он имеет в виду, когда стрелял в землю рядом с её головой, чтобы привлечь внимание Хару и Тэхёна, слипшихся в комок на снегу. — Это нужно было для убедительности. Это «прости» звучит как двинувшийся лед. Но Хару ворчит. — Что ж, это было убедительно. Заедем в школу-интернат «Ихва». Машина двигается с моста, и вся дорога проходит в тишине. Холодные пальцы Чонгука и теплые — Хару переплетаются в замок. Изредко он поглаживает её указательный своим большим, а Хару хочется, чтобы это длилось вечность. Оказавшись у дверей интерната, Хару просит пару минут. Чтобы оформить отпуск для Саюри и помочь ей собраться, много времени не требуется. Хару до сих пор не уверена, правильно ли поступает, подвергая сестренку такому риску, но часть её сердца хочет воссоединения всей семьи. Когда они выходят вместе, взявшись за руки, Хару видит силуэт Чонгука на улице под фонарем и снегопадом. Он курит, суровым взглядом окидывая всё вокруг. А потом в его поле зрения оказывается девочка, и нахмуренные брови разглаживаются, глаза замирают. Хару приходится мягко притормозить Саюри за плечо, чтобы та не бросилась на шею парню. — Чонгук, ты помнишь Саюри? Мою сестренку? — Всё в порядке, пусть обнимет, если хочет. — Он отмирает, тряхнув заснеженной шевелюрой. И даже опускается на корточки, чтобы девочке было удобнее его обнять. Она почти ревет. — Мы думали, ты умер… — И кажется ему такой повзрослевшей. Сколько же ей было, когда он видел её в последний раз? Шесть? Восемь? Сейчас ей, должно быть, лет одиннадцать или двенадцать. — Я думал, ты не будешь такой высокой! — Он трепет её макушку. И правда, Саюри довольно высокая для своего возраста. Лишь на голову ниже Хару. — Ты меня помнишь? Хару сказала, что… твоя память… — Помню, помню. Твоё любимое животное пони, ты любишь цветные колечки на завтрак и делать открытки. — Фу, это для малышни. Мои вкусы сейчас совсем другие! Хару поражает, как быстро Чонгук отыскал в своей памяти такие детали. Почему же он не мог вспомнить… её? — Поедим вместе? — Курочку? — Саюри наверняка строит бесхитростные глазки — её коронный трюк, после чего Хару готова на всё. — И токпокки. — Кивает Чонгук. Он открывается Хару с новой стороны. С прежней стороны. И надежда… пускает новый корень. На то, что однажды всё снова вернется на свои места. Их скромная компания добирается до одной полупустой забегаловки в безлюдном переулке. Внутри тихо и спокойно. Хосок следует с ними, хотя Хару не особо-то и радует такая компания. Но видимо, по-другому нельзя. — А это точно безопасно для тебя? Вот так разгуливать по городу? — Переулок под наблюдением. Всё это время за нами следовало ещё две машины с моими людьми. Нечего опасаться. — Мужчина — по-другому Хару сказать не может — спокоен и собран одновременно. Даже под светом ламп его кожа выглядит болезненно бледной, и свет же оголяет скопившуюся на лице усталость. Перед ними очень быстро оказываются разные закуски, кастрюля ароматного рамёна, желанная Саюри курочка, токпокки, пиво и соджу. Для Саюри какая-то газировка. — Ты правда нас не помнишь? — Саюри решается заговорить. У неё, должно быть, сейчас шок. Несмотря на то, что она была очень маленькой, когда проводила много времени с Чонгуком, всё равно его помнила. Очень хорошо. — Моя память повредилась после контузии. И сейчас я помню всё частично. Но тебя-то вспомнил. Тебе не о чем переживать. — А что ещё ты помнишь? — Я учил тебя делать бумажных журавлей. — А про Бама? — Бама? — Переспрашивает Чонгук, переводя вопросительный взгляд на Хару. О да, Саюри очень хорошо помнила Бама. — Твой пес. — Сердце совестливо ноет. Хару до сих пор чувствует, будто кровь пса на её руках. Ведь это тогда именно из-за Хару Тэхён решил сорваться на бедном животном. — Мы очень часто с ним играли, а потом он заболел и умер… — Для Саюри это тогда был удар. Не такой, как для Чонгука, но всё же… Чонгук же ушел на время в глубины памяти, посуровел и помрачнел. Вспомнил что-то. — Помню, но плохо. — А персиковый пирог нашей мамы? А… — Саюри… Чонгук устал. — Хару замечает всё: замечает морщинку меж бровей и стиснутые челюсти. Будто у него снова болит голова. И руки, что потрясываются, расплескивая рюмку соджу. — Девочка пытается помочь. — В разговор вклинивается ранее молчавший Хосок. Он не особо заинтересован в их разговоре. — Ничего. Всё в порядке. — Чонгук же отмахивается. И получив зеленый свет, Саюри, оторвавшись от курочки, лезет в свой рюкзак. — А это? — У неё в руках мелькает предмет, который Хару не сразу узнает. — Это помнишь? Перед ними стеклянный шар, стеклянный и испещренный заделанными трещинами. Внутри у застывшего пластикового моря высятся здания и канатная дорога. На них оседает искусственный снег. Пусан в снежном шаре. Сувенир, который Чонгук захватил для Саюри много лет назад. И который потом же склеил. Он взбалтывает шар и поднимает хлопья снега. Такие же, как и те, что валят за окнами забегаловки. — Помню. — Отчетливо говорит он. А во взгляде лентой кинофильма мелькает прошлое. — Очень хорошо помню. Он думает о чем-то своем, недоступном Хару. А спросить она не решается, предоставив эту волю ему — расскажет, когда придет время. Остаток ужина хоть и состоит из ломаных диалогов, без прежних смеха и веселья, но всё же вместе… ощущается это так, будто все они — кусочки инсталляции внутри снежного шара, такого же когда-то разбитого, но склеенного заново. А на улице валит снег. Будто этот шар только что кто-то хорошенько встряхнул. Хару очень не хочется, чтобы этот миг заканчивался. Хочется остаться в этом снежном шарике навечно. Но время безжалостно. Саюри, наевшись вдоволь, засыпает на стуле. И Чонгуку даже приходится взять ребенка на руки, чтобы спящую переместить в машину. Там Хару называет адрес своей квартирки, которую знакомый Полковник предоставил ей и Саюри «пожить», но Чонгук отмахивается. Машина едет совсем в другом направлении — прочь из города, в округ Кёнгидо. Там виляет по узким улочкам, плохо освещенным. Заезжает в закрытый район, где каждый дом огражден высоким забором. — Куда мы едем, Гук? — Хару шепчет, чтобы не разбудить Саюри. Да и неизвестность ей не особо нравится. — Домой. Машина в это мгновение проезжает через открывшиеся входные ворота, шуршит гравием подъездной дорожки и останавливается на парковочном месте поодаль современного коттеджа. Разглядеть сложно — Хару лишь видит графитовые стены и большие окна в свете фар. — Что это за место, Чонгук? Чонгук молчит. Улыбается загадочно, что даже в полумраке видно. Сгребает Саюри, которая, наверняка, лишь притворяется спящей. — Пойдем, ты сама всё увидишь.        Хосок идет вместе с ними. Разблокировывает электронный замок отпечатком пальца. И открывает им дверь. Внутри темно, но тут же включается дополнительное освещение настенных подсвечников. Взору предстает просторная гостинная с панорамными окнами и огромным диваном, плазменный телевизор, даже камин. Немного пусто, но стильно. Хару бы даже сказала «роскошно». Такие дома она видела лишь в журналах или по телевизору.        — Нравится? — Чонгук кажется счастливым. Настолько, насколько вообще может быть в своем новом образе. — Ты ещё не видела кухню… Наверху спальни со своими ванными и гостевые комнаты. Тут даже тренажерный зал есть и кабинет…        — Чонгук… Чонгук, что это за дом?        — Это наш дом. Помнишь, я сказал, что что-нибудь придумаю? Тут мы можем видеться без опасений. Периметр охраняется моими людьми. Каждый сантиметр под видеонаблюдением. Ни одна мышь сюда не проскользнет. Даже моё управление не знает про это место…        — Но как же… — Хару мельком смотрит в сторону Хосока, — Твои люди?        — Им можно доверять. Я доверяю своим людям не только свою жизнь, но и самое дорогое.        Хару чувствует, что он имеет в виду их с Саюри.        — Тут будь спокойна. Ты можешь пробыть здесь столько, сколько захочешь. Или можешь. Давай унесем эту обезьянку спать.        Чонгук шагает вверх по лестнице, осторожно неся Саюри в одну из спален. Там опускает её на кровать и дает Хару время, отвернувшись спиной, чтобы она помогла младшей полуспящей сестре переодеться в пижаму для сна. После без слов включает ночник на прикроватной тумбочке. Он забавный: в виде кота, выбивающийся из всего новомодного интерьера комнаты.        Чонгук помнит, что Саюри боится спать без света.        В интернате её за это засмеяли. И ей было не сладко. Почувствовав теплый свет на своем лице, девочка улыбнулась.        — Я вас люблю. — Нежно пролепетала и погрузилась в сон.        — Она такая спокойная. — Подмечает Хару.        — И счастливая. — Его руки обвивают со спины. Губы шепчут и нежно обхватывают мочку. — Тебе тут нравится? А от давно забытой нежности по телу пролетает рой бабочек.        — Да.        — Пойдем, я покажу спальню.        Чонгук увлекает Хару в длинный коридор и идет в противоположный его конец, значительно дальше комнаты Саюри. Толкает одну из дверей и на элеткронной панеле включает подсветку по периметру потолка. Эта спальня значительно больше. Роскошнее, но всё такая же минималистичная: темные стены, туалетный столик из дуба, огромная кровать с белыми простынями. Пустовато, но Хару уже видит, как это место может заиграть новыми красками и стать оплотом их уюта под её чутким руководством. Чонгук всё так же за её спиной, скидывает пальто и притягивает спиной к своей груди, стаскивая пальто и с неё.        Сердце ускоряет ход.        Животный инстинкт. Самосохранения. Механизмы, ранее работавшие против только одного человека, работают теперь и против него. Осознание этого слишком яркое и шокирующее. Но ударяет не сразу.        Он цепляет пальцами прядь её отросших волос и перекидывает на другой бок. Горячие губы припадают к шее.        Но Хару больше не приятно, как прежде.        Её телом овладевает вовсе не страсть, а страх.        Страх того, как сильно он её к себе прижимает.        Страх возбуждения, которое уже ощущается под ремнем его джинс.        Страх сильных рук, обвивающих талию. Он слишком быстро стаскивает с себя черную футболку, под которой таился массив мышцы и медицинский пластырь справа под ключицей. Место — куда пулей попал Тэхён. Делает пару шагов вперед, увлекая её с собой — к кровати, и мягко опускается на прохладный матрас вместе с ней. Осознание ударяет, хоть и медленно. Наконец, сигнал поступает в мозг.        — Остановись! — Хару кричит, забывая, что в другом конце коридора спит Саюри, и наверняка может проснуться от крика.        Её глаза огромные, дыхание сбито, а тело — одна сплошная дрожь. Чонгук напуган не меньше.        — Хару… — Она толкает в грудь настолько сильно, насколько может.        — Не надо! — Дрожь перерастает в озноб. Озноб в слезы. Тело цепенеет. А потом Хару прытким движением выпрыгивает из-под него прямиком на пол.        Рыдает навзрыд, закрыв лицо руками. Чонгук опускается рядом, пытаясь осторожно отнять от лица руки, заглянуть в глаза, спросить в чем дело.        — Не трогай меня!        Эти слова говорит не Хару, а кто-то другой внутри неё: забитый и испуганный зверек. Он показывает клыки, шипит и дыбится.        — Хару, что с тобой…?        — Я не могу, Чонгук. Не надо… — Рыдания настолько сильные и неконтролируемые, что если бы были водой, то непременно были бы цунами. Оно накрывает и Хару, и Чонгука и всю эту комнату… наводняет и катится смертельной волной на первый этаж.        Чонгук осторожно сгребает её в объятия. Как хрустальную вазу. И шепчет. Шепчет громче, чем её бушующее цунами.        — Всё в порядке, тише. Если хочешь, мы просто ляжем спать. Я не собираюсь делать тебе ничего плохого… слышишь?        — Угу… — И только тогда рыдания стихают. Только тогда Хару слышит не только свое сердце, но и его — под горячей кожей. Оно как и раньше ровно бьется. Любимой мелодией ровных «тук-тук-тук».        Так они и сидят на полу, пока Хару не выплакивает всё. Пока рыдания не превращаются в тишину. Пока она не становится похожа на опустевший сосуд. Чонгук затем поднимает её, как бесчувственную куклу, и ведет в ванную, где умывает лицо холодной водой. Помогает переодеться.        А она в этот момент настолько выключена, будто севшая батарейка. Будто марионетка в любящих руках, которые и правда ей не причинят зла.        Чонгук всё понял.        Может, и не детально. Но понял, что с Хару случилось что-то очень и очень плохое. Опять молча всё понял и утешил.        В его объятиях она уснула беззаботным и долгожданным сном. А за окнами, как и в стеклянном шарике, по-прежнему валил снег. Ведьма нашла своего журавля. Журавль белыми крыльями закрыл свою ведьму от всего плохого, что бушует за пределами их снежного шара.        Всё так, как наконец и должно быть.        Пусть и лишь на одно мгновение.