последняя весна нашей юности

Nick Hakim — Light

Mount Tyrant — Sleepless paradise

RYYZN — Waited

Nicholas Bonin — Elf of Hell

Klergy, Valerie Broussard — Play God

Nicholas Bonnin — Nightmare

Рождественское утро выдалось действительно сказочным: белый свет заливает огромную спальню, за окном бело: крупными хлопьями падает декабрьский снег. Редкое явление. Почти чудо. Утро не только сказочное, но и одинокое. Соседняя сторона кровати пустая. Одеяло измято, на подушке лишь след спящего и уже проснувшегося. Чонгука нет. Вода в душе не льется. Куда-то ушел? Одна нога выскальзывает на прохладный пол — коттедж не успел прогреться за ночь. Хару поправляет края чонгуковой футболки, пропахшую им, но уже по-новому. Одеколон и что-то мятное. Хару первым делом навещает Саюри. Девочка уже не спит. Она сидит спиной к двери, спутанные волосы достигают поясницы. Успели так сильно отрасти. Как давно Хару не видела сестру… а она уже такая большая. — Хару… — На неё смотрят такие же, как у самой Хару, янтарные и огромные глаза, — Там снег идет… — Вижу, — Она шагает к сестре и садится на пол рядом с ней, обнимает со спины, а девочка забивается макушкой под подбородок. — С рождеством, сестренка. — С рождеством, онни. На первом этаже хлопает раздвижная дверь, раздается топот ботинок, какой-то шум и гул мужских голосов. Обе вздрагивают. Вдруг тут не так уж безопасно, как вчера заверял Чонгук? — Запри дверь и спрячься. Я проверю, что внизу, и вернусь. Поняла? Саюри не нужно повторять дважды, она быстро кивнула, но руку сестры разжала не сразу. — Не волнуйся. Просто проверю. — Хорошо. Дверь за спиной тихо закрылась, щелкнул внутренний замок. Хару, бесшумно переставляя стопы, зашагала по узкому коридору. Шум стих, голоса продолжали переговариваться. Среди них голос Чонгука. Уже не так страшно. Но Хару старалась прислушаться. — Нужно какое-то ведро, чтобы её установить, об этом ты не подумал? — Второй «переговорщик» — Хосок. — Нет. Я, знаешь ли, таким никогда раньше не занимался. — Ну и дурак же ты. — Впервые Хару услышала, как Хосок дурачится, почти как раньше в школе. — От дурака слышу. Можно выдыхать. Она выглядывает с лестницы, а глазам открывается следующая картина: Чонгук во всём черном, припорошенный комьями снега, держит не кустистую молодую ель примерно с его собственный рост, он в садовых перчатках, и как всегда без шапки. Хоть что-то неизменно. Оба будто чувствуют появление третьего в их пространстве и поднимают головы. — Доброе утро. — Чонгук изображает подобие улыбки. Но темные глаза блестят искренне, — Как спалось на новом месте? — Хорошо… — С рождеством. — Диалог завязался немного неловкой. Или таким его делало нахождение в доме Хосока. — Это ёлка?! — В диалог беспардонно вмешиваются. За спиной с восторженным глазами стоит Саюри, а Хару уже готова отчитать непослушного ребенка. — Я сказала сидеть в комнате! — Хватая за руку, не даёт Саюри сорваться вниз, — А если бы тут было опасно?! — Я услышала, что ты разговариваешь с Чонгуком, и вышла. Всё ведь хорошо. — А могло бы и не быть! — Нельзя терять бдительность. Ни на секунду. Нельзя расслабляться. — Да ладно тебе. Сегодня рождество. Улыбнись. — Чонгук вмешался в чтение нотаций. — Что за рождество без елки, так ведь? Хосок съездил в город и купил игрушки. Кто-то должен её нарядить… Он задорно глянул на Саюри, которая всё же сорвалась вниз. — Иди-ка настругай какую-нибудь подставку, брат. Ты в таком спец. Хосок неохотно и молча поднялся с корточек и покинул дом, предварительно сверкнув складным ножом. — Он мастер в резьбе по дереву. — Чонгук прислонил ель в камину, избавив себя от ноши, а Саюри принялась ощупывать зеленые иголочки, — Пожалуйста, оденься. В шкафу есть мои пижамные штаны. Хару даже не стала спускаться, когда обнаружила, что в доме ещё и Хосок. Он мимолетно скользнул взглядом по ногам и тут же отвернулся, но этого не скрылось от внимания хозяина дома. Хару не хотелось никого смущать, поэтому она поспешила в спальню. Одеваться. Когда она спустилась вниз, сестренка уже копалась в картонной коробке, распаковывая упаковки с елочными игрушками и гирляндами. Чонгук гремел на полупустой кухне. Когда взору предстала его вороная макушка, спина, ставшая чуть шире, обтянутая домашней футболкой, и колечки в ушах… Хару замерла. Даже вю. Уже было. Семнадцатилетний Чонгук когда-то тоже устраивал безобидные погромы на кухне, стараясь порадовать гостей своей обители какой-нибудь стряпней: то слишком сладкий печеньем, то морковным тортом, в котором слишком много моркови. Он слегка поворачивает голову, как прежде. Но уже не улыбается. И глаза холодные. — Мы купили кое-какие продукты. Подумал, что вам понравятся блинчики на завтрак. — Он взбивает тесто венчиком, вся столешница в муке, позади парочка бутылок с сиропами. Это тоже слегка абсурдно выглядит: такой возмужавший, холодный, весь в черных татуировках, глава диверсии, гроза врагов… преспокойно готовит блинчики. — В самый раз. Саюри их любит. — И ты тоже. – Внезапно. Чимин сказал, что память не может вернуться сразу, а будет возвращаться маленькими кусочками. И один такой встает на пустое место в пазле. — Ведь так? — Так. — Хару, кажется, забыла, как говорить. Всё — какой-то безумный сон. — Это всё по-настоящему… или я сплю? Чонгук слегка улыбается, хмыкая. — Ущипни меня, если не веришь. Или мне тебя ущипнуть? Они всё никак не могут насмотреться друг на друга. — Ты мне тоже кажешься сном. — Признается. Так и застыли. Пока в нос не ударил резковатый запах. — У тебя горит. И Чонгук возвращается к готовке. В гостиной Саюри цепляет игрушки на ёлку. Идилия. Или всё же сон? Или Хару когда-то успела умереть и попала в рай? Завтрак на вкус кофейно-клубничный, блинчики самые вкусные на свете, Саюри трещит без умолку, и суровое лицо Чонгука больше и не кажется таким суровым. А Хару… больше молчит, стараясь всё-всё запомнить. Будто кто-то это в любой момент безжалостно отберет.

***

Все трое обитателей новенького коттеджа, не считая Хосока, то и дело ощущали себя до боли странно. Хару ощутила это, когда увидела, как младшая сестренка наряжает ёлку. Подставку для неё соорудили добротную — Хосок постарался. Чонгук ощутил это, когда помогал Саюри обматывать ель бесконечной гирляндой. Саюри — когда смотрела на плоды своих трудов — первую настоящую елку за много лет. Конечно, в школе-интернате тоже наряжали елку, но та будто была лишена самого главного — семейного очага. Всем троим казалось, будто их выдернули из привычной, серо-холодной жизни и поместили в рождественскую открытку, на которых обычно изображают счастливые семьи, санта-клаусов и снеговиков. Саюри очень хочется слепить одного, и потому все дружно одеваются в уличную одежду и выходят во двор, огражденный высоким забором. Да таким, что ничего вокруг не видно. Хороший обзор на территорию открывается лишь со второго этажа, в целях безопасности. Двор огромный, и они далеко от коттеджа не уходят. Лепят снеговика так, чтобы его можно было разглядеть из панорамных окон кухни. Всем приходится даже приложить немало усилий, чтобы скатать огромные комья снега, а потом водрузить их друг на друга. Пуговицами становятся угольки из камина, для носа в холодильнике находится морковь, а шарф Чонгук снимает со своей шеи, чтобы пожертвовать его снеговику. Он улыбается всем троим своей впалой улыбкой и машет руками-веточками. Попутно его создатели успевают изваляться в снегу, побросать снежки друг в друга и промокнуть. И вновь это странное чувство — будто чхондонское прошлое стучится в дверь настоящего. Будто все трое — ещё дети. Хотя, на деле ребенок во дворе коттеджа лишь один, остальные два — взрослые. Затем, развеселившаяся компания возвращается в дом, по которому уже разлетаются ароматы праздничного ужина. На кухне кто-то шумит, и Хару бы искренне удивилась, если бы там хозяйничал Хосок. Неужели он помимо обязанностей домоправителя ещё и возложил на себя полномочия кухарки? Не такой он уж и грозный… — Это прислуга. — Пояснил на входе Чонгук, — Мы въехали вчера спонтанно, поэтому никто из персонала не успел выйти на работу и подготовить дом толком. Я тут редкий гость. — У тебя есть персонал? — Хару было сложно в это поверить. Ведь она — девочка из бедной семьи, которая всегда жила скромно. Конечно, были у них маленькие торжества и роскошества вроде персикового пирога и малинового джема по особым случаям, но справлялись они с хозяйством всегда своими силами. — Конечно. Я — не последняя персона в японской армии. — Сказал без лишней помпезности. Холодная констатация факта. Хару ещё не совсем понимала, насколько высокую позицию он занимает. Чонгук пока явился ей как выживший дезертир, ныне капитан маленького диверсионного подразделения. Но задавать лишних вопросов при Саюри не хотелось. Да и портить Рождество тоже. — Мыть руки и за стол. — Он глянул на Саюри, которая тотчас послушалась, что заставило Хару ощутить некий укол ревности — с ней младшая постоянно брыкается, а у Чонгука как по струнке ходит. Он помогает снять зимнее пальто, а потом уходит за дровами для камина. Хару же чуть ли не на цыпочках крадется в гостинную, из которой прекрасно видна кухня. Осторожно поглядывает на «персонал» — это женщина, немолодая, но и не старая, черные волосы убраны в аккуратный пучок, на ней серое платье и белый фартук. Японка. Она не замечает притаившегося наблюдателя и занимается едой. Всё-таки, сложно поверить в реальность происходящего: Чонгук — какая-то важная шишка, у него целый коттедж с охраняемой территорией, прислуга, солдаты в подчинении… Сон при температуре сорок. Он возвращается довольно быстро со стопкой дров и начинает растапливать камин. Саюри уже весело бежит на первый этаж, сразу подбегая к нему. Спрашивает, может ли ему помочь. А он снова улыбается. Не так, как раньше. Теперь он взрослый, возмужавший и познавший… тяготы войны. Улыбки семнадцатилетнего мальчика больше ждать не стоит, и Хару это принимает. Чонгука изменила не только потеря памяти, но и война. Она безжалостно рвет душу на части, перекраивает её куски и сшивает что-то новое — варварское, холодное и жестокое. Хару такая же. Или всегда была такой? Ведь того оленя в Чхондоне много лет назад она бы убила, не моргнув и глазом, в отличии от… — На стол уже накрыли. Давайте поедим. Он поблагодарил женщину на японском, кратко ещё и обговорив кое-какие домашние дела, и потом она их оставила втроем. Стол ломился от японских традиционных блюд и закусок. Нетрадиционно, на столе ещё и горели свечи, придавая ужину атмосферу праздника. Кроме того, дом пропах елью, свет гирлянды мягко разливалось по всей гостинной, потрескивал камин. В голове крутился всё тот же вопрос. Это всё по-настоящему? — Ты сказал «персонал», будто в доме работает не один человек? — Хару просто любопытно. — Не один, но и не так много в целях безопасности. Это была госпожа Сато — домоправительница и горничная. Есть ещё шеф-повар и его помощник, но у них сегодня выходной. Один садовник, глава охранной службы и охранники периметра. В целом, не так уж много. — А по-моему очень. — Чонгук, ты что, теперь богач? — Саюри не занимать в детской непосредственности. У Хару бы язык не повернулся спросить. Чонгук передает девочке палочки и несколько маленьких чашечек с разными закусками. Вид у него делается важным, а может, это потому что он сидит во главе стола, как истинный хозяин дома. — Просто выполняю очень важную и ответственную работу. Чем выше твоя должность, тем больше у тебя денег и бонусов. — Вроде этого дома? — Дома, машин, прислуги. — Ты тоже работаешь на корейскую армию, как Хару? Ох, Саюри, лучше бы ты молчала. — Этого я сказать не могу. — Чонгук же едва улыбнулся, — Военная тайна. И Саюри тут же смолкла. К таким вещам она относилась с пониманием, ведь сестра ей много чего не рассказывала, просто потому что не могла. И девочка со временем привыкла. — Ты один тут живешь? — Вопросы теперь хотелось задавать Хару. — Не слишком ли это большой дом для одного человека? — Это моё убежище, о котором никто не знает. Чаще я нахожусь в своей квартире, в Сеуле, тут появляюсь редко. — Я думала, ты живешь в лав-мотеле. Чонгук тут же усмехнулся, опустив взгляд. — У меня много тайных нор. — Вот как… — Но думаю, теперь это изменится. Буду больше времени проводить здесь. Ведь дом не будет пустовать. Стук палочек о тарелку прекратился. — Что ты имеешь в виду? Ей до сих пор было не понятно то, что Чонгуку казалось очевидным. — Вы с Саюри останетесь здесь. Саюри тут же восторженно завизжала, в глазах взорвались фейерверки. Конечно, она в свои одиннадцать о таком и мечтать не могла: большой дом, елка, вкусный ужин… Некое подобие мамы и папы. — Хару, это правда? Мы правда остаемся?! — Конечно, подтверждение нужно было получить вначале у сестры. — Мы это ещё не обсуждали. — Не то, что бы Хару была против. Ей ничего кроме Чонгука не нужно, но это решение даже и решением-то не было. Сначала нужно всё обдумать. Она ведь не может просто так… сбежать. Скрыться от своей службы, выдернуть сестру из школы, бросить Чимина. На словах Чонгуках это прозвучало так просто: «вы останетесь здесь». Но на деле так просто это не было. — А что здесь обсуждать? Разве есть ещё варианты? — Чонгук и вел себя так, будто это ерунда. — Предлагаешь мне сбежать? Прямо, как… — Хару осекается. Встречается с его твердым взглядом на другом конце стола. В темных зрачках поблескивают огоньки свечей. — Как я? — Озвучивает то, что вращалось на кончике языка. С вызовом. Чонгук изменился — теперь разговаривать с ним было так же рискованно, как играть с огнем. — Это не то, что я хотела сказать… Вся праздничная обстановка, созданная усилиями Чонгука и госпожи Сато, быстро рассеивается. Даже бойкая и говорливая Саюри притихла, лишь внимательно наблюдая за зарождающимся спором. — Разве это не то, чего ты хотела? — Лицо у Чонгука не смягчилось. И голос тоже. Наоборот, он на глазах превращался в закаленную сталь, — Дом, безопасность, сестра под боком. И я. — То, но… — Тогда не вижу никаких причин пререкаться. — Пререкаться? Раньше мы с тобой не так разговаривали. — Я не помню, как было раньше. Мальчишеская робость пропала. Осталась лишь мужская жесткость. — Можем мы поговорить об этом наедине…? — Ругаться при ребенке не хочется. Да и ругаться в целом. Чонгук откладывать не стал. — Саюри, под ёлкой лежат подарки. Хочешь открыть? — Можно прямо сейчас? — Неудивительно, что её хмурая мордашка тут же прояснилась. — Конечно, можно. Саюри и след простыл. Остались лишь подрагивающие огоньки свечей, нетронутые блюда и напряжение. — Ну, говори. — Настроение у хозяина дома быстро портилось, а Хару от такой резкости даже опешила. — Раньше… — И мысли уносятся далеко в зеленый Чхондон и в их зеленую юность, — Ты мне не указывал. Когда нужно было принять решение, мы его обсуждали… И лишь однажды Чонгук не потерпел обсуждений, когда сел на тот злосчастный поезд, унесший его на войну. Чонгуку потребовалась пара мгновений, чтобы переварить сказанное. А когда переварил, нашел, что ответить. — Я многое не помню, Хару. — Её имя из его уст прозвучало с оттенком зимы, — Но помню, как всякий раз, когда я пытался тебя защитить от школьных хулиганов, твоего друга детства, а ты меня останавливала. И я очень отчетливо помню то чувство безнадежности и собственной никчемности. Я помню, как ты страдала, а я молча смотрел. Потому что ты не разрешала тебе помочь. Больше я смотреть не буду. Ты останешься здесь. — И что, запрешь меня здесь, если я вдруг не соглашусь? — Хару будто интересно узнать его новые пределы терпения. Сейчас Чонгук не выглядит, как человек, с которым можно спорить. А может, он слишком сросся со званием капитана, отдающего приказы? В любом случае, сейчас он чем-то даже напоминает Тэхёна. Лишний незримый гость за праздничным столом. Мысли мрачнеют. — Не запру. Но ты останешься, если и дальше хочешь меня видеть. И со мной быть. — Это ультиматум? — Не так давно ты сама меня об этом умоляла. Чтобы я больше не исчезал. Чтобы не был твоим призраком. Вот я здесь, перед тобой. Из крови и плоти. И больше не собираюсь исчезать. Только и ты от меня не убегай. — Ты хотя бы ради приличия мог со мной это обговорить. — Всё-таки, прошло столько времени. И чем больше Хару находилась близ капитана Чона, тем больше понимала, какая между ними за эти годы разрослась пропасть. Хватит ли сил перепрыгнуть кому-то из них? Чонгук ждёт у другого края, раскрыв объятия и заставляет прыгнуть Хару. Он уже своё напрыгался. Теперь дело за ней. — На войне о приличиях никто не думает, родная. Одно слово может завершить затяжную войну? Одно слово может вернуть к жизни? А растопить декабрьские льды? Одно слово только что разгладило морщинки на молодом лбу. А Чонгук взял, и укротил. Одним лишь «родная». Пусть и сказанным всё ещё без прежнего тепла. Но как мог. — Чонгук подарил мне огромный набор лего! — Саюри подбегает к столу с коробкой в руках, в глазах отражаются все рождественские огни этого мира, — А ещё там набор для рисования, холст и настоящие масляные краски, куча настолок и ещё коньки и ролики! — Коньки — кататься сейчас, ролики — весной. На вырост. — Застывших губ касается улыбка. Кажется, ожесточившееся сердце Чонгука растопит вовсе не его первая любовь, а маленькая девочка, к которой он проявляет почти отцовскую заботу. — Не стоило покупать так много подарков… — Бурчит Хару. Делать из Саюри избалованную принцессу не хочется, хотя она всегда старалась достать для сестры всё самое лучшее. Или хотя бы, не хуже, чем у остальных детей из школы. — Хосок за ними ездил, я попросил не мелочиться. Саюри осторожно ставит коробку с конструктором на пол и бросается на шею своего нового героя. — Чонгук-и, спасибо! — Бубнит в крепкую шею. А он обнимает в ответ. — Садись за стол. Еда стынет. Давайте поедим. Рождество же. Рождество. Первое счастливое рождество. Первое, за пять лет.

***

Ужин проходит умиротворенно, желудки полные, сытость усыпляет. Но Саюри тянет взрослых в гостинную, к елке, и они все вместе раскрывают коробку с тем самым лего. У него символичное название «башня ведьмы». Ведьмой она нарекла сама себя. Ведьмой она была на поле боя. Ведьмой она стала после всех пережитых невзгод. Ненавистное «Ведьмы слезы не льют» слетело с ненавистных губ. Чонгук возвел для неё башню, которая её наконец-то скроет и защитит. Саюри подарок пришелся по душе, а Чонгук даже несколько раз переспрашивал, всё ли ей понравилось, будто для него это было действительно важно. Девочка не уставала подтверждать свой восторг частыми кивками. За этим занятием прошла пара часов, и оно вдруг так напомнило Хару, когда они когда-то в Чхондоне, в их скромном жилище, так же, на полу гостинной делали поделки в школу Саюри или складывали из бумаги бумажных журавлей. Она ловит потеплевший взгляд Чонгука, и хочется верить, что сейчас он думает о том же самом. А потом Саюри засыпает с полусобранной деталью в руках. Они заложили основу, но башню предстояло строить не один день. — Рим тоже не за день строился. — Чонгук прочитал мысли. — Для тебя у меня тоже есть подарок. — Унесу эту мартышку наверх. Мартышка. Он часто в письмах писал «Передавай привет маленькой мартышке!». Неужели начинает вспомнить? — Тебе помочь? — Нет, я сам. Я включу ночник, не волнуйся. Чонгук уносит девочку наверх, пока Хару принимается прибирать разбросанные детали. А потом ей будто резко некуда себя деть… идти в спальню одной? Неловко. Вчера она просто свалилась от усталости и переизбытка чувств. — Ты-то спать идешь? — Она и не заметила, как Чонгук преодолел половину лестницы. Весь такой домашний: в пижамных штанах, — Поднимайся. Я сейчас приду. Нужно сделать пару звонков. Он проследовал в сторону кухни, а она послушно отправилась наверх. Считая ступени. Одна. Вторая. Третья. «Если хочешь, мы просто ляжем спать. Я не собираюсь делать тебе ничего плохого… слышишь?». Он сказал, что ничего не будет. Но это было вчера. А что будет сегодня? Четыре, пять и шесть. Снова счет. Но ведь с Чонгуком бояться нечего? В лестнице оказалось восемнадцать ступеней. И тысяча ударов сердца. Спальня, как и вчера, встретила мягким приглушенным светом. Верхний не горит. Кровать аккуратно застелена. Госпожа Сато даже сменила постельное: оно теперь серое, под цвет стен. Но они холодными не кажутся, несмотря на цвет камня. Хару решает забраться на кровать, устраиваясь у изголовья. Сидя. Ноги прячет под легкое одеяло. Появляется мысль даже притвориться спящей, когда Чонгук придет. Но это… глупо. В конце-концов, Чонгук — не Тэхён. И не враг. Он всё ещё Чон Чонгук. Мальчик из Пусана. Сирота из Чхондона. Любящий персиковый пирог её мамы. Защитник и сосед по парте. Её первая… настоящая любовь. Он возвращается не так быстро, с бутылкой янтарной жидкости в руке и двумя стаканами. Вздыхает, будто даже устал. На противоположной стороне от туалетного столика есть узкий рабочий стол и небольшое кресло. На нём он и устраивается, окидывая Хару, оборонительно забившуюся под одеяло. — Будешь? — Он наливает себе стакан, — Это виски. Восемнадцатилетней выдержки. — Ты хочешь выпить? — Будто за ужином он не пил красное вино. Хару не очень нравится эта идея. Да и самой ей не хочется напиваться. Напиться — вообще не очень хорошая идея. Напиться в спальне — идея ещё хуже. — Я устал. В последние годы это мой единственный способ расслабиться. — Я думала, у тебя сегодня выходной. — Устал за всё это время, а не за сегодня. Сегодняшний день — это даже не выходной. Это настоящие каникулы. Как в школе. Он достает из тумбы стола банку с таблетками, которую Хару уже много раз видела. Несколько штук он сразу проглотил, запив янтарной водой. — Ты снова принимаешь эти таблетки? — Он делал это, когда принес елку. Делал это за ужином. Принимает их сейчас. — Как часто тебе нужно их пить? Она в течение всего этого дня видела, как он морщится ни то от боли, ни от внутренней борьбы, словно каждая минута давила на него невидимой тяжестью. Он это прятал, но от Хару не скрылись эти перемены. — Ты сказал, они помогают тебе справиться с контузией? — И не только. У меня почти всегда болит голова. И почти никогда не проходит. Мигрени. Но не с ними. Ещё они придают сил и поддерживают мою дееспособность. — А без них ты не можешь? — Без них я умру. Руки похолодели. От упоминания костлявой. И от того, как хладнокровно он это сказал. — Что ты имеешь в виду? Как это? — Не беспокойся. Смерть не входит в мои планы. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом, умоляю. Он снова хмурит брови. Головная боль вернулась? — Хорошо. О чем ты хочешь поговорить? Ещё один глоток, и лицо разглаживается. — С твоим появлением, моя память… начала возвращаться быстрее. Но обрывками. Будто киноленту кто-то порезал и собрал куски не в той последовательности… а про некоторые и вовсе забыл. Я даже не знаю, которые из них — настоящие, а какие — мой вымысел и сон. — Расскажи мне. — Она даже откидывает одеяло, и подползает к краю кровати, чтобы быть ближе. Чтобы уловить все-все: каждое слово и каждую тайну. — Многое из того, что ты рассказала той ночью, в лав-мотеле, я вроде бы вспомнил, но смутно. Есть и другие моменты, которые я всё прокручиваю… сыграем в одну игру? Третий стакан. — Какую? — Хару почему-то шепчет. От нового Чонгука ожидать можно что-угодно. — Было или не было. Я рассказываю своё воспоминание, и если оно действительно было, то пропускаю глоток. Если не было, то пью. — Какая-то глупая игра… — Да ладно тебе… — Редкая улыбка, и Хару сдается, кивает. — Саюри сказала, что у меня была собака. Бам. По телу расползается неприятное такое чувство: от которого даже сохнет во рту. Он хочет растормошить самые болезненные воспоминания… которые давно похоронены. — Его убили? Я помню туннель и много крови. И яму, которую я копаю. Небольшую, явно не для человека. А ещё в том видении я плачу. Было? — Было. — Кто это сделал? И вот игра превращается в допрос. — Тот же мальчишка, который разбил мне нос, когда мы с тобой познакомились? Тэхён? — Да. — Слова превратились в шепот и громче больше не становились. — Мы дрались с ним? На какой-то арене… мутный свет, много песка и холод. Дрались за твой поцелуй? Было? — Эта арена называлась ямой. Свалка в овраге. Развлечение чхондонской молодежи. Все делали ставки, а двое сражались… Тэхён тогда сломал тебе пару ребер. — А отцу моему мы сказали, что на нас напали неизвестные на ржаном поле? Про Тэхёна тогда… ты умолчала. Было? Её медленно начинает наполнять старое чувство вины. Хару будто всегда пыталась выгородить самого худшего своего врага. А потом из-за этого страдал самый лучший человек, которого она не заслужила. Знала бы это тогда семнадцатилетняя Хару… — Было. — По щекам текут горячие слезы, которые Чонгук игнорирует. — Пусан. Заброшенный и разбомбленный небоскреб. Мы стоим у края, и он наводит пистолет. А потом стреляет в спину. Было? — Было. — Той весной в Чхондоне мы играли в салки на железнодорожных путях. Мы убегали, а он с дружками догонял. Я бегал с переломанными ребрами и с дыркой от пули. Однажды он разбил мою голову об камень. Мы ведь до последнего бегали? До самого выпускного, да? Нет даже необходимости говорить «было». Чонгук вспомнил. Он и так знает, что было. — Прости меня. — Шепот. Извинения толком и не даются из-за кома в горле. Хару может лишь беззвучно плакать. — Я спрашиваю, не потому что собираюсь тебя в чем-либо обвинить. Если я делал это, я сам так решил. Всё. — Тогда зачем? — Я хочу понять его. — Тэхёна? Хару столько лет пыталась, и не смогла. Ей не нравится, что его имя звучит в этой спальне. Что тень чудовища в этой спальне. — «Если ты знаешь врага и знаешь себя, то тебе не стоит бояться результата сотни сражений.» Он ведь… он тебе навредил той ночью. Когда ты пришла ко мне в мотель? Было? Хару настолько плотно сжала губы и опустила голову, что и слово вымолвить сложно. На сером постельном расплывались маленькие пятнышки слез. — Я убью его. Чонгук, наконец, выпивает свой стакан. И голос не дрогнул. — Я столько лет хотел это сделать. Я убью его, и никто мне не помешает. В этот раз Хару останавливать не станет. Тэхён им обоим причинил столько боли и страданий. Будто и без него жизнь — сахар. — Ты любила его. Было? Тишина. Как Чонгук мог такое сказать? Хару столько лет убегала от своего чудища, столько всего натерпелась. Но это ему и сложно было понять. Зачем столько времени нужно было от него убегать? Зачем нужно было продолжать эти безумные гонки? — Не было. Как друга — возможно. Как прошлое — возможно. Как мальчика из детства — возможно. Но никогда Ким Тэхёна — как мужчину. — Ты любила меня. Было? — И всё ещё. Я не переставала, Чонгук. Их глаза встречаются. Её светлые — от слез, его темные — от алкоголя. — Пустой холодный дом. — Он продолжает свою игру, — Рождество. Холодно. Растопленная печь и пыльные футоны. Вьюга за окном. Самый лучший секс в моей жизни. Не просто секс. Любовь. Было? Пять лет назад. А он это помнит. Хару тоже помнит. Она помнит всё, что связано с Чонгуком. — Было. Он ставит стакан на стол с легким стуком. Шумно сглатывает. В глазах разгорается огонь. Холодная рука касается её щеки, чтобы вытереть горячие слезы. — Будь моей. Сейчас только моей. Та же рука притягивает за подбородок, Хару приходится вцепиться руками в край кровати, чтобы не упасть. Кресло, в котором сидит Чонгук совсем рядом, но до него приходится тянуться. Его губы горячие и влажные от виски. Жгутся. А её — тертая клюква с сахаром, искусанные и соленые от слез. Пьянит. Этот поцелуй углубляется, распаляется и всё никак не прекратится. Чонгук поднимается с кресла, надвигаясь на Хару, очень быстро и естественно они оба оказываются на кровати, будто продолжая тот самый поцелуй. Он над ней, её ноги интуитивно обвивают его пояс. Огонь чхондонской печи, огонь от виски, огонь всех рождественских гирлянд мира разгорается внутри. Случилось то, чего она боялась — Чонгук слишком распален, чтобы останавливаться. Он уже покрывает такими же глубокими поцелуями шею, даже болезненно оттягивая нежную кожу. Потом будут синяки, а сейчас у Хару глаза закатываются от удовольствия. — Ничего не бойся. Это я. Всё внутреннее пламя от него передается и ей. Оно вытесняет своим жаром темный и тягучий страх, сидящий внутри. Страха больше нет. Есть только она, Чонгук, и эта спальня. На нём уже нет футболки. Холод рук сменился теплом. Зноем. Лихорадкой. Ладони больше не ледяные, гуляют под её футболкой, беззастенчиво трогая всё, будто это всё — ему одному и принадлежит. Так и есть. Это всё принадлежит лишь Чон Чонгуку. Ему можно. Можно целовать. Можно касаться, гладить, кусать, сжимать. Ему всё можно. Оба плавятся, как масло на сковороде. Срастаются, слипаются в одно целое. Кожа к коже. Губы к губам. Сердце к сердцу. Он такой же диковатый, как и тогда, в чайной. Слегка огрубевший, но всё же старается всё делать нежно: завести руки над головой — аккуратно, снять футболку — медленно. Войти — бережно. Всё, лишь бы не сделать своей девочке больно или плохо. Ведь его девочка изо всех сил старается отогнать фантомные боль и ужас. Он прогоняет их нежными поцелуями, шепотом, гладит волосы, гладится о щеку носом. Ему сложно сдерживаться — Хару видит. Он ведь, всё-таки, больше не робкий мальчишка. А мужчина. Но сдерживается, и с её телом обращается очень осторожно. Будто она — фарфор. Правильно он сказал. «Это не секс». Любовь. Даже если он забыл, или помнит плохо. Время будто замирает и растягивается, Хару не знает, сколько прошло. Полчаса… или два. Чонгук мастерски растягивал свои нежные ласки, то прерываясь, то заполняя её вновь. А когда всё кончилось, он притянул её распаленную и обмякшую к горячей груди, нежно вплелся пальцами в волосы. И глаза на миг стали такими же — как раньше. Огромными и полными обожания. — Для тебя у меня тоже есть подарок. Хару даже на миг оживляется. Она ничего не ждала. Быть с ним — уже само по себе подарок. Но Чонгук на мгновение выпускает её из объятий и тянется к прикроватной тумбочке. А когда Хару привстает на согнутых руках, видит в его — черную бархатную коробочку. Глаза, должно быть, расширяются. В голове ясная и быстрая, как молния, мысль — кольцо. Чонгук молча открывает сверкающую дороговизной коробку, и встроенная подсветка освещает то самое кольцо. Хару не может проронить ни слова. Цепенеет. А может, слова и не нужны? Хлопья снега за окном тоже беззвучны. Чонгук молча и бережно достает тонкий обруч из белого золота — в виде веточки, в середине небольшой бриллиант. Молча надевает ей на безымянный палец. — Когда я увидел его, сразу подумал о тебе. О зеленых деревьях. О весне. О Хару. О моей Хару. Чонгук ещё при первой встрече спрашивал, почему её назвали «весной». — Чонгук… это…? Я правильно понимаю? — Глаза и так выражают вопрос, который словами не дается. Чонгук же видит растерянность. — Я тебя не тороплю. Мы пока знакомимся снова. И знаю, что, наверное, слишком рано просить тебя об этом. Но я хочу, чтобы ты знала, что моё предложение будет в силе, пока ты не будешь готова к ответу. Его теплая рука накрывает её. А потом он целует костяшки. В такие моменты люди обычно говорят друг другу «я люблю тебя». Но что Чонгук, что Хару знают, что такие вещи порой не требуют слов. Особенно на не остывших простынях. Оба не дают обещаний, зная, что не всегда в их силах их выполнить. Особенно в разгар войны. И оба научились ценить эту хрупкую тишину, когда слова не нужны. Хлопья за окнами тоже падают в тишине.

***

Кто-то однажды сказал: «к хорошему привыкаешь быстро». И был прав. Увольнение превращается в настоящие рождественские каникулы, будто Хару откинуло на десять лет назад — в школьные годы. Как и подметил Чонгук. Воспаленный войной и бесконечной борьбой мозг слишком расслабился. Всё плохое забывалось не то, что быстро — Молниеносно. Пару дней Хару просыпалась в горячих объятиях Чонгука, и мир больше не разваливался на части. Потом снова закрывала глаза, а когда открывала — его уже след простыл. Дела. Ему увольнительную никто не давал. Почти неделю они с Саюри провели в охраняемом коттедже, окруженные заботой госпожи Сатто. На следующий день после рождества, Хару проснулась от стука в спальню. Наспех одевшись, открыла. В дверях оказался молодой парень — на вид японец, высокий и худой, но симпатичный. И в стильном костюме. В руках у него была куча пакетов. И он бойко представился личным стилистом, выполняющий поручение «господина Чона». «Стилист» привез кучу не дешевой одежды, идеально подходящей ей по размеру: кашемировые свитера, приталенные брюки, шерстяное пальто, зимние ботинки. Для Саюри одежду тоже купили. Чонгук не поскупился. Хару себя ощутила принцессой в кукольном домике, которой покупают наряды. А вовсе не выпускницей военного училища особой подготовки и разведывательно-тактическим снайпером на поле боя. Но от смены одежды, личина не поменяется. С Чонгуком они виделись уже за полночь, когда она возвращался уставшим и не в духе. Он плохо ужинал, выпивал таблетку, запивал всё немаленькой порцией алкоголя. Мало что говорил, ссылаясь на усталость. Но чаще всего не мог воздержаться от близости. Он приручал Хару постепенно: иногда они ограничивались поцелуями, пока он не заводился до предела. Иногда он концентрировался лишь на ней, доставляя удовольствие ловкими пальцами. Пока она не начала доверять и не перестала трястись от каждого прикосновения. А потом ночи стали жаркими и бурными. Такими, что ему порой приходилось закрывать рот Хару ладонью, чтобы несмотря на звукоизоляцию, не разбудить Саюри, спящую в отдалении от их спальни. Когда удавалось позавтракать вместе он постоянно интересовался, всё ли хорошо, не нужно ли им что-то ещё, и хорошо ли о них заботится госпожа Сато. Хосока Хару видела и то чаще: он появлялся в доме, чтобы лично проверить безопасность периметра. Предположительно, об этом объекте Чонгука почти никто не знал, кроме узкого круга лиц. Самое дорогое он берег с особым пристрастием. Однажды Хару попыталась выведать, куда он уходит и чем занимается днями напролет, но никаких ответов, конечно, не получила. Чонгук ей ещё не доверяет. Увольнительная близилась к концу, а Хару, вроде как, не собиралась возвращаться. То есть, близилось и её исчезновение из корейской армии и с лица Кореи в целом. Это не могло не пугать. Но обратного пути не было. В голову не сразу вдарила мысль, что об этом надо бы предупредить Чимина. Бросить его там — никак нельзя. Они, к тому же, должны были встретиться спустя пару дней, как Хару вышла в отпуск. Но Хару… пропала. Он, наверное, с ума сходит. В телефоне, который выдал ей Чонгук, уже был вбит номер друга. Но когда она взяла устройство в руки, оно не показало ни одной полоски связи. Хару даже пришлось одеться, чтобы выйти на улицу и побродить по огражденной территории. Но и там ничего не поменялось. Связи нет. Наружу — ей выйти не разрешили. Охранник строго сказал, что покидать территорию запрещено. И ещё рассказал, что спутниковая связь здесь глушится специально, а общаются они по внутренним радио-каналам. У Чимина тогда должна была быть рация, чтобы с ним связаться. Какой он, конечно, не располагал. В один из вечеров, когда Хару дождалась Чонгука, и они встретились за поздним ужином — то есть, столом, она хотела было поговорить на эту тему. Он неизменно не в духе и уставший. Под глазами залегли лиловые тени, а скулы будто стали ещё острее, щеки впали. — Чонгук, помнишь, я говорила про Чимина? Мы должны были встретиться в Сеуле. Мне нужно с ним поговорить. — Исключено. — Он жевал стейк, который накануне вечером готовил явившийся на работу личный повар. С ним Хару не перекинулась и парой слов. — Но он переживает… — Переживет. — Скрежетнул ножом и вилкой по тарелке — и вся реакция. — Ты говорил, что и для него что-то придумаешь… я не могу сама сбежать на сторону врага, а его бросить. К тому же… это твой друг. — И я думаю. Вы с Саюри не останетесь в этом коттедже навсегда. Это временное пристанище. В будущем нам нужно будет пересечь границу Кореи. На той стороне сейчас идут приготовления: дом, документы… Не всё так просто, как тебе кажется. Я тоже не всесильный. Похлопотать ещё об одном человеке — не пальцами щелкнуть. — Стой, стой. покинуть страну? О чем ты вообще? Ты собираешься перевезти нас в Японию? — Да. То, что он сам уже решил и спланировал, для Хару было ошеломляющей новостью. Её он снова не спросил. Сбежать из армии и прятаться в его доме — это одно, сбежать из страны — совершенно другое. — Но я не… я не хочу уезжать из страны. Я хочу вернуться в… — Чхондон? — Чонгук, наконец, оставил стейк, подняв полный решимости взгляд на шокированную Хару, — Не будь наивной. Как ты себе представляешь спокойную жизнь диверсанта и дезертира-снайперши в корейской глубинке? Мирно там жить не получится. Для нас уже нет возможности вернуться. Мосты сожжены. Мы можем только бежать. Бежать вперед, но не назад. — А как же твои слова о том, что ты бежать никуда не хочешь? Что теперь у тебя есть кого защищать? Это семнадцатилетний Чонгук говорил умоляющей его остаться Хару. — И я защищу вас. — Как? Переправив на вражескую территорию? — Это возможность начать с чистого листа. Для всех нас. — Он от своего не отступится. — Ты — моя, и находишься в моем доме, я несу за тебя ответственность. Так позволь мне делать, что должен делать мужчина — защищать и беречь. — А если я не захочу? Не захочу уезжать? — Сердце под шерстяным белым кардиганом болезненно бьется. А у Чонгука, как всегда, не дрогнул и мускул. Он слишком устал. — Двери дома открыты. Ты всегда можешь уйти, и никто тебя здесь насильно держать не будет. И каждое его слово отзывается в злосчастном сердце ещё большей болью. — Но имей в виду: вернуться ты уже не сможешь. Мы не сможем быть вместе, будучи по разные стороны баррикады. Ты согласилась быть здесь. Согласилась быть со мной. Так будь моим союзником, а не врагом, Хару. Я слишком устал, чтобы объяснять очевидные вещи. Двери дома открыты. Союзником, а не врагом. Очевидные вещи. Его слова эхом звучат в голове. Но даже несмотря на огромный массив обескураживающих новостей и грандиозность уготовленного им плана, Хару находит в себе способность соображать. — Мы можем хотя бы выбраться в город? Саюри уже с ума сходит от скуки. — Губы шевелятся и выдают какие-то слова. В голове вихрь: перед ней маячит будущее, которое ей не хочется принимать. — Я подумаю, как это устроить. Диалог окончен. Ужин тоже. — Хочу принять душ. — Он отодвигает тарелку в сторону, допивая красное вино из большого винного стакана. Хару в очередной раз замечает, какой он теперь весь из себя важный и властный. — Так прими. — Она не сразу разгадывает пламя в его темных глазах и не сразу считывает намёк. — С тобой. Притягивает за края пушистого кардигана, впивается губами в её. Он горячий, как печка, несмотря на то, что с мороза. Будто в нём спит Халласан. И вулкан этот даже гасит бурлящее внутри недовольство. Ведь любой момент может проснуться. Хару не может ему противостоять: плавится в его руках. А руки тем временем усаживают её на стол, прямо как тогда, на бильярдном столе. Они случайно смахивают стакан, и тот разбивается, но оба это игнорируют. Черт с ним. Чонгук снимает лишний кардиган. А губы всё целуют… целуют… целуют. Сейчас он нежный, а потом превратится в привычную сталь. Возьмет её несдержанно и немного варварски. А Хару это понравится. Потому что она и не против этого накала: сама готова прыгнуть в спящий вулкан и сгореть. Когда Чонгук считает, что прелюдии достаточно, подхватывает её так, чтобы Хару смогла обвить его бедра своими и держаться за разгоряченную шею, и несет наверх. В тот самый душ, о котором говорил. А там торопливо с тел летит одежда. Наспех включается вода, чтобы смыть минувший день. Просыпается Халласан. А потом Хару вместе с теплой водой на мгновение окатывает и страх. Душ. Душ — то самое место на опустевшей базе в Мокпхо. Душ, в котором они с Тэхёном впервые… Дыхание сбивается, а Чонгук уже поворачивает её к себе оголенной спиной. Уже проводит ладонями, заставляя выгнуться. Уже готов слить тела воедино. А она стынет в панике. В животном ужасе. Не видит ничего кроме грязной кафельной плитки той душевой Мокпхо. И блеклый свет, режущий глаза. — Расслабься, родная, это же я. — Его шепот в ухо вырывает из неприятных картин, из Мокпхо, из цепких рук чудовища. Чонгук заботливо откидывает мокрые волосы со спины и целует кожу, покрывшуюся мурашками. И крепко держит в своих руках, чтобы никакие навязчивые видения не смогли её из них вырвать. Больше никогда.

***

Сеул равномерно покрывается снегом. Крупные хлопья оседают на плечи новенького пальто: Чимин покупал его под конец прошлого сезона. С повышением должности до заведующего мед отделением военной части платить стали больше. На самом деле, должность только на словах звучит солидно. На самом же деле сплошная бумажная волокита и стандартные предписания от ОРВИ. Говорила же Хару идти в хирургическую ординатуру. Через пару лет стал бы практикующим хирургом, как всегда мечтал. Но совесть не позволила. К тому же, он слово другу дал. Разве мог иначе? Как только Пак Чимин прибыл в Сеул в свой отпуск сразу же набрал Хару. Абонент недоступен. Это он решил отложить на потом и сначала сделать дело более важное. А более важным значилось посещение одной фармацевтической лаборатории или точнее визит одному старому товарищу по училищу. И потому Чимин направляется в сеульскую подземку, чтобы поскорее доехать до нужной станции. Там холод пронизывает до костей, и новое пальто не спасает. Зима нынче жестокая. А может, не только зима? В голове роятся странные мысли. Они, впрочем, уносятся к Чха Ыну — красивый мерзавец, как его нарекли в медучилище. Высокий, смазливый и из богатой семьи. К тому же, далеко не глупый и был первым по химии. Наверное, поэтому его родители и пихнули на фармацевтику. В этом была и ещё одна причина — так Ыну смог избежать армии. Армии избалованные сеульцы боятся как огня. Отдать сына в армию означает — его потерять. Сыновей терять не хочет ни один здравомыслящий родитель. И Чимин Ыну не презирал. Наоборот, даже как-то с ним сдружился, несмотря на то, что они были на разных курсах и направлениях. У Чимина вообще было не так уж много друзей там. А на Ыну он наткнулся по случайному стечению обстоятельств. Не у кого было просить сигарету, и тогда Чимин подошел к курящему за углом училища Ыну. Тот, несмотря на происхождение из богатых, не поспешил делиться. — С чего это я тебе должен давать сигарету? — Нахмурил идеальные брови и зыркнул как-то недоверчиво. — Ты совсем что ли жлоб? — Чимин не растерялся, — Или правду говорят, что богатые — самые жадные люди? — Я лучше буду жадным, чем делиться сигаретами с кем-попало. Чимин такой наглости не вынес и разбил обидчику нос. Оба могли вылететь с учебы за драку, если бы это кто-то заметил. Но закончилось всё тем, что оба после драки курили. Ыну — зажав нос, чтобы кровь не текла, Чимин — с разбитой губой. Так и началась их училищная дружба. А теперь Ыну работает в ведущей лаборатории страны. Кажется, даже ей заведует. А если не заведует, то это не за горами — родители уж постараются. Сыночка пропихнут к верхушке. В своих мыслях Чимин и не заметил, как уже добрался до небоскреба фармакологической компании. На входе его тормознула охрана, но волшебное имя Чха Ыну и один звонок охранника в лабораторию сотворили чудо и открыли двери. Этаж уже опустел: вечер, сотрудники спешат домой. В помещении — царстве Ыну уже даже выключен верхний свет, зато горит куча других его источников — витрины, лампы, компьютеры. Чимин будто попал внутрь игрового автомата: все охвачено неоном. И эти огни отражаются в больших очках Ыну, которые ничуть не портят его смазливость. А белый халат всегда придавал ему солидности. — Чимин-щи! — Голос у Ыну громкий, из-за высокого роста двигается он слегка неуклюже. Спешит с распростертыми объятиями, будто они лучшие друзья с пеленок, — Сколько зим… — Ну чего ты такой сентиментальный? — Чимин все эти сантименты никогда не любил. К тому же, он тут по делу. — Я ненадолго. Ты уже взглянул на мой образец? Лицо Ыну озаряет неподдельное счастье. Он хоть и баловень судьбы, от своей работы реально торчал. Про таких говорят — человек на своем месте. — Это просто безумие, бро! — А ещё Ыну частенько сыпал английскими словечками, которых нахватался на доп курсах в Америке, — Просто факин крейзи! Идём! Он быстро лавировует среди пустых рабочих столов своих коллег, чтобы добраться к своему — на нём куча колб, микроскопов, несколько компьютерных мониторово и куча бумаг. Если Чимин — перфекционист, то Ыну — настоящий хаотик. Он вводит замысловатый пароль, а потом открывает файл с подробными описанием. Чимин бегает по строкам глазами, но понять общий смысл сложно — слишком много химических формул. А он по большей части хорошо штопает. А не разгадывает формулы. — Присаживайся, друг, рассказ будет рили лонг. — Он подкатывает ещё одно кресло к своему столу, предлагая его гостю, — Это просто чума, я не знаю, где ты это дерьмо нашел, но я такое впервые вижу. Я назвал его «нексорфин». — Не тараторь. Подробнее. — Вспоминай латынь, бро. Nex — и orphin. Nex — смерть. Ыну не стал бы разбрасываться такими словами шуток ради. Orphin — скорее всего от «морфин». Что, в общем-то, тоже ничего хорошего за собой не несет. — Что-то мне не нравится твоя креативность. — А чего ты хотел от героинового аналога? Героин? — Смотри, это его формула. Модифицированный диацетилморфин плюс C9H13N — амфетаминоподобный стимулятор и, самое безумное, это ещё и синтетический нейропептид! Чимин не селен в формулах и химических соединениях. Из всего этого он четко понял только «героин». — И что это всё, нахрен, такое? Может, ещё рано паниковать? Может, это обычный военный симулятор. — В основном он действует как героин — мощный анальгетик и эйфоризатор, молекула модифицирована для быстрой проницаемости и вызывает мгновенный эффект. Именно поэтому его не обязательно колоть, достаточно закинуться этой пилюлей. Ыну как всегда в своём потоке — слишком в восторге от той херни, про которую рассказывает. — Помимо этого, он ещё и стимулирует центральную нервную систему — чем-то похож на амфетамин для улучшения реакции, концентрации и выносливости. Усиливает высвобождение дофамина и норадреналина, повышая бдительность и физическую активность. А ещё это синтетический аналог нейропептидов, регулирующих эмоциональное состояние. Проще говоря, очень сильно бьет по гормонам. Я предполагаю, что «нексорфин» вызывает повышение агрессии и снижение эмпатии. — Короче говоря… — Чимин предпочитает сохранять голову холодной, прежде чем паниковать, — Эта химоза снимает боль, улучшает реакцию и выносливость, убивает усталость, и вероятно, сонливость. А ещё делает кого-то чертовски злым и бесчувственным. — Абсолютно верно! Я провел небольшое исследование по материалам, которые находятся в общем доступе и не засекречены. Очень напоминает модуляторы, которые часто используются в армиях. Но если те модуляторы — просто витаминки или скорее спортивный допинг, то это — просто самая безумная наркота, которую я когда-либо видел. Наркота, делающая из солдата… — Идеальную машину для убийств. Даже дурак поймет, что заумным языком пытается объяснить Ыну. — Серьезно, где ты это раздобыл? — Кто-нибудь об этом знает? — Чимин мрачнеет на глазах, — Ты показывал кому-нибудь? — Нет, всё строго секретно, как ты и просил. — Распечатай мне вот это всё, файл удали, а образец уничтожь. Всё счастье с лица Ыну улетучивается, улыбка оседает. — Что? Почему? — Не задавай вопросов, если тебе жизнь дорога. Это нужно уничтожить. — Но… бро, почему? Зачем? — Потому что это не корейская разработка. — Сквозь зубы процедил Чимин. Чонгук ввязался во что-то серьезное. В полное дерьмо. Со всеми характеристиками, которые расписал Ыну, несложно и догадаться о побочных эффектах. И почему он назвал препарат смертью. Дело плохо. Очень очень плохо.

***

В чем Чон Чонгук остался неизменным — так это в способности держать своё слово. Хару хотела в город, а Чонгук пообещал эту просьбу исполнить. В один из январских дней он не стал уходить до рассвета. Остался дома, и они даже вместе позавтракали. Точнее, Хару и Саюри завтракали. Чонгук же залил в себя чашку черного кофе без всего. Выглядел он неважно — весь бледный и разбитый. Но всё ещё стальной и будто всесильный. — Сегодня поедем в Сеул. Ты умеешь кататься на коньках, Саюри? — Да, мы пару раз катались с Чимином и Хару! Мне очень понравилось! — Но разве это… не опасно? — Хару спрашивает чуть ли не шепотом. Не хочется разрушать хрупкий и розовый мир младшей сестры. Она ведь далека от всей этой истории с диверсантами, разведчиками, врагами. И знать не знает, что капитан Чон — вообще-то, на вражеской стороне. — За нами не будет никаких хвостов. Никто не знает, что вы здесь. Этого дома даже нет на картах. Пытаться найти вас в городе в праздники — всё равно что искать иголку в стоге сена. Всё будет в порядке. К тому же, с нами поедет Хосок. — Хосок-оппа забавный. Такой крутой. — Саюри в восторге от всего этого мира, в котором оказалась. И кажется, уже слишком к нему привыкла. — Я рад, что Хосок-оппа тебя не пугает. — Чонгук вымучил из себя улыбку, положив в тарелку девочки ещё немного риса. — Ешь. Сегодня ты потратишь много энергии, поэтому нужно хорошо поесть.

***

Уже знакомый черный внедорожник с тонированными окнами везет всех троих, не считая водителя — Хосока и ещё одного охранника, вниз по склону холма, на котором и высится дом. Хару всё ещё сложно привыкнуть к отсутствию камуфляжной формы — её сменили шерстяные пальто и свитера. Все трое выглядят как абсолютно обычные жители столицы. Будто перебрались из Чхондона в город. Неожиданно Чонгук сплетает свою руку с её. Мир, прежде разорванный на лоскуты, сшили обратно. Сшили кривовато и с грубыми стежками, оттого картинка уже не такая безупречная, какой могла бы быть. Но в их истории всегда были шрамы, синяки, сломанные ребра, сумасшедший бег. Идеальной картинка их жизни никогда не была. И не будет. Но пока Хару всё устраивает. Нет ничего более временного, чем постоянное. Очень страшно потерять этот новообретенный криво сшитый и очень хрупкий мир. Особенно, когда вокруг война. В столице этого, как всегда, не ощущается. Многие уже повыходили на работу с рождественских выходных, но тем не менее, народу в городе всё ещё много. Веселье продолжается: люди позволили себе миг радости во времена скорби и грусти. По улицам гуляют семьи и парочки, шумные подростки и даже старики. Спешат в торговые центры, наслаждаются уличной едой или вываливаются, опьяненные и распаленные, из закусочных. Хосок подъехал на парковку перед «Сеул Плаза». У городской мэрии каждый год открывают самый большой каток в городе. Чонгук явно играет с огнем, ошиваясь у самого главного органа, качающего кровь всей страны. Все впятером идут в пункт выдачи коньков. Хосок с охранником держатся на отдалении. Кроме того, за ними следовал второй внедорожник с целым отрядом личной охраны, которая рассосалась в толпе так, чтобы не вызывать подозрений. Так, Хару, Чонгук и Саюри выглядели молодой и обычной семьей. Только двое взрослых слишком молоды для роли родителей. Хару не совсем уверенно стояла на льду, Чонгук в этом плане даже удивил тем, как легко ему давались коньки. Саюри… — ребенок без инстинктов самосохранения, каталась она резво. Чонгук умудрялся следить сразу за двумя своими девочками. И в этот миг, когда холодный ветер омывал лицо, а острые лезвия коньков разрезали лед, всех троих охватила неподдельная радость. И сердце будто на миг забыло про пережитую боль. И про войну. Снег в их маленьком стеклянном шаре продолжал размеренно сыпать. Так пролетела пара часов. — Пора уходить. Можно попить чего-нибудь горячего. — Чонгук не может веселиться вечность. Хорошего помаленьку. — Нет, Чонгук, я хочу ещё покататься, пожалуйста! Ещё полчаса… — Саюри как всегда дует губы и делает щенячьи глазки. Не то, что Хару, даже посуровевший Чонгук не смог отказать. — Ладно. Покатаешься с Хосоком. А мы с Хару пройдемся. Подожди, пока он возьмет коньки. — Он взял девочку за руку и направился к выходу, у которого ошивался хмурый страж. Хосоку предложение покататься не понравилось. — Я, что, нянька? Надо было нанять гувернантку. — Проворчал, но всё же выполнил «приказ», чуть деревянно выкатившись на лед вслед за своей подопечной. Чонгук же с Хару сняли коньки и направились к ларькам со всякими угощениями. Там он взял два кофе и медленно побрел в небольшой уединенный парк в виде аллеи. — Пойдем. Покажу тебе одно место. Хару двинулась за ним. Изо ртов вылетают облачка пара, руки мерзли, но их согревал горячий стакан. На улице почти стемнело, но сумерки не скрыли ониксовые мемориальные плиты и белые, как снег, хризантемы — траурные цветы. — Зачем мы здесь? — Глаза бегло читали бесчисленные имена на плитах и пытались различить лица молодых павших солдат. А потом наткнулись на одно выделяющееся среди остальных. И всё сразу стало ясно. Семнадцатилетний, слегка улыбающийся, глаза круглые и как у олененка. Мундир будто велик, а берет чуть съехал в бок. Во взгляде плещет юношеский максимализм и лихое «мы победим!». И подпись «Чон Чонгук. Провинция Чхондон». — Я тут похоронен. — Он с нескрываемой ненавистью глядит на собственный портрет. — Это не просто мемориал. Братская могила. Здесь Чимин опускал гроб с прахом и кидал горсть земли. Сюда приходят по сей день, чтобы возложить цветы. — Я обещал рассказать тебе, почему теперь я на другой стороне. Он так и замер спиной к спутнице. Крупные хлопья посыпкой оседают на его темных волосах и широких плечах пальто. — Хотя, я всё рассказал тебе ещё на ханганском мосту, но этого не хватило, чтобы тебя убедить. Я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушала. Всё, что я тебе скажу — не просто слова, это правда, которую я узнал, пройдя через ад и забвение. Ты видишь эти имена? Жертвы войны, но не все они погибли ради мира. Многие из них — всего лишь пешки в игре, где правительство играет на продолжении конфликта, а не на его завершении. Такой же пешкой был и я. — Ты никогда не был пешкой, Чонгук… Хару хочется мирно оспорить услышанное. — Ты защищал то, что тебе дорого. — Она отваживается коснуться его плеча. А он разворачивается, и глаза его не смягчаются. Лицо, наоборот, будто окаменело. — Это война, а не партия в шахматы. — Война — это бизнес. Способ удержать власть, контролировать ресурсы и подавлять любые попытки изменений. Наше правительство боится революционных движений не потому, что они опасны для страны, а потому, что они угрожают их монополии на власть и прибыль. Они жестоко подавляют тех, кто выступает за добровольную аннексию — за мир, который могли бы построить вместе с врагом, если бы только захотели. И за смену той самой власти. Они выставляют этих людей предателями, врагами народа, обвиняя во всех бедах, чтобы отвлечь народ от настоящих причин войны и сохранить статус-кво. Война выгодна элите, и они не остановятся, пока не добьются своих целей. — Ну и в чем же выгода элиты? Наслаждаться своим богатством, пока другие бедствуют? — Когда народ в страхе и бедности, он становится послушным. Элита использует конфликт, чтобы отвлечь внимание от своих ошибок, чтобы подавить любые попытки перемен и сохранить свои позиции. Они кормят людей ложью, заставляют ненавидеть друг друга, пока сами продолжают богатеть и обжираться, как свиньи, скупать дорогие машины, квартиры и дома. Мы — просто разменная монета в их игре. Но я не хочу быть частью этой игры. Я хочу остановить её. — А ты не думаешь, что тебе просто промыли мозги? — Они открыли мне глаза. Я потерял память, когда оказался на их стороне — но именно там я увидел правду. От простых людей многое скрывают. Теперь я знаю, что настоящая битва — не на фронте, а внутри самих нас, внутри той системы, которая заставляет нас сражаться друг с другом вместо того, чтобы искать мир и свергнуть коррупцию и расточительство. А что если ему и правда промыли мозги? А теперь он промывает мозги Хару? — Я слышу только высокопарные слова о военной несправедливости. Но где доказательства, Чонгук? Ты пока ещё не привел ни одного. — Я видел их своими глазами. Уж моим-то глазам ты можешь поверить? Я не прошу тебя верить мне сразу. Я прошу лишь одного — не отвергай правду, даже если она тебе не нравится. Потому что только когда мы увидим реального врага, мы сможем остановить эту войну и построить будущее, где не будет больше таких мемориалов. — Он снова скользит взглядом по мраморной плите. — Значит, ты теперь строишь из себя всемирного спасителя? Я даже не знаю, чем ты занимаешься целыми днями напролет, когда уходишь из дома. Когда приходишь мы лишь видимся в постели, и то, не разговариваем. У тебя так много секретов, как я могу тебе верить? Отчаянная и наболевшая правда. Горячая. А кофе уже остыл. — Чтобы открыть все эти секреты, нужно время, Хару. Я не могу выложить тебе всё вот так сразу. — Значит, ты мне не доверяешь? Чонгук лишь мрачнеет. И лицо его уже такое же темное, как и пальто. — Ещё пару дней назад ты сказала, что даже не хочешь переезжать со мной, чтобы жить спокойной жизнью. О каком доверии идет речь? Дети, беззаветно любившие друг друга, выросли. И научились друг друга ранить. Кольцо на пальце — всего лишь залог обещания, а не само обещание в бесконечной любви и доверии. — Полчаса уже прошло. Нам пора возвращаться. Попытки убедить Кан Хару Чонгук посчитал тщетными. — Мне нужно зайти в туалет. — Она смотрит в сторону «Сеул Плаза» — торгового центра. — Дай мне пять минут. До универмага они дошли в гнетущей тишине. А там Хару с ним ненадолго рассталась, затерявшись в коридорах здания. В большом туалете с кучей кабинок оказалось не так много народу, и Хару, проводив глазами одну из дамочек, тут же бросается искать в карманах пальто телефон. Уж тут-то сеть ловит. Включив его, видит кучу пропущенных от Чимина. Он наверное с ума сходил! — Я с ума сходил! — Тут же подтверждает он сразу после пары гудков. Так приятно вновь слышать его голос. — Где ты, черт тебя побери? В квартире полковника никого, в интернате говорят, ты забрала Саюри и исчезла! Я себе места не находил! — Притормози, Чим. Я сейчас с ним. — Что, прямо сейчас? — Нет, пришлось отойти. — Где ты сейчас? Хару не может сказать. Сказать — всё равно, что подвергнуть риску и Чонгука, и саму себя. Но от ответов всегда можно уйти. — В торговом центре. Слушай, я не могу говорить долго. Всё это время я была у Чонгука. У него есть коттедж черт знает где. Там глушат телефонную связь, и я не могла до тебя дозвониться. Я больше не вернусь. Чимин не надолго замолчал. После его горячей речи молчание ощущалось стужей. — Что значит «не вернусь»? — Не вернусь на службу. Я выбрала сторону. Я теперь с Чонгуком. Даже если она не уверена в правильности своего решения. — Значит, ты теперь с японцами заодно, да? Ему, наверняка, устроили головомойку. И он тебя вслед за собой потянул? А как же страна? Как же Саюри? — Саюри я заберу с собой. Чимин не из тех, кто давит на жалость, да и о себе он вообще никогда не заботится. Всегда у себя на последнем месте, но… — А я? — Попытка хоть за что-нибудь зацепить ускользающую из пальцев подругу. — Он обещал и за тебя подсуетиться, Чимин. Ты, главное, не пропадай. Я пока сама ещё ничего не понимаю. Но, если мы сможем выжить все вместе, мне плевать на всё. — А мне не плевать. Я клятву давал. Я ему обещал, что буду защищать и тебя, и родину. Не моя проблема, что он всё забыл, а ты ради него всё готова бросить. — Чимин, пожалуйста… — Не хочется заканчивать разговор на такой ноте. Глаза уже мокнут. — Если для тебя все эти клятвы не имеют значения, то есть кое-что ещё. Те таблетки, которыми его пичкают… Он хоть сам знает, что ему там дают? Сердце больно бьет о клетку ребер. — Что «таблетки»? — Не будет у вас «долго и счастливо» по ту сторону моря, Хару. Ничего хорошего по поводу этих таблеток я сказать не могу. — Чт...что? Почему? Связь пропадает… — Или просто в ушах звенит? — Потому что они его убивают. Всё вокруг плывет. А голос Чимин превращается в мягкий шум. — Нам надо встретиться. Я много интересного могу рассказать. Вам обоим. Время предательски поджимает. Хару не может торчать в туалете вечность. — Тогда… будь на связи. Связь обрывается.

***

Сказки не длятся вечность. Их можно бесконечно выдумывать, фантазировать, и оттягивать неизбежный конец. О его неизбежности Хару знает лучше всех. В ее жизни нет места сказкам. Никогда не было. Выдуманные сказки рано или поздно умирают под тяжестью некрасивой реальности. И когда их свет гаснет, остается лишь холодная тьма. Стеклянный шар не защитит. Рано или поздно — наступило поздней ночью пятницы. Мирный сказочный сон разрушил гул сразу нескольких голосов и утробный рев, какого Хару не слышала в жизни. Он заставил сердце рухнуть в пропасть и подскочить прямо на кровати. Винтовки, которая бы давала чувство безопасности, под рукой нет. И под кроватью тоже. Чонгук не видел надобности в том, чтобы хранить в спальне оружие, ссылаясь на то, что дом хорошо защищен и на присутствие в нем ребенка. Хару не перечила — это было бесполезно. Теперь же жалеет. Но это ей все же не помешало стащить один из кухонный ножей и хранить его в нижнем ящике прикроватной тумбы. Такое себе оружие, но лучше чем ничего. Всегда будь начеку. Так научила жизнь. Не раздумывая, она на ощупь хватает рукоять и вырывается из теплой спальни. Убедившись, что дверь в комнату сестры плотно закрыта, она осторожно двигается на шум. Внизу мельтешат люди в черной униформе, в которой она впервые увидела Чонгука. На них маски, и все они заняты одним человеком — раненным. Интенции подниматься наверх, чтобы прикончить ее и Саюри у них явно нет, и Хару тогда переключает внимание на того раненного, уже зная наперед, кто это. Не найдя его выделяющийся фигуры среди людей, она знает, что он тот — кто пачкает кровью диван. И голос его даже в крике она узнает. Чонгук никогда так не кричал. Никогда. Хару это слышит впервые, и кровь в жилах стынет, ведь кричит он надрывно и так, что стены дрожат. Это не крик — рёв. Не чувствуя тела, Хару слетает вниз по ступеням, перепрыгивая сразу несколько и рискуя расшибиться. Но это неважно. Уже на последней, среди темных фигур она мельком видит его бледное лицо, надломленные брови и глаза. Абсолютно безумные, одичавшие глаза. — Убей меня! Хосок, лучше убей меня! Его крупно трясет, за плечи его держат сразу несколько человек. Кто-то давит на бедро. Рана там, но не может же человек так кричать от пули или пореза? Её кровь превращается в лед. Любящее сердце знает — тут что-то не так. — Что с ним? — Она спрашивает будто у всех разом, втискиваясь в плотное кольцо незнакомцев. Чонгук бледный, как мел, на лбу испарина, волосы все промокли от пота, а на шее проступили артерии. Цепкими и неожиданно сильными руками он пытался ухватиться за шею своего подчиненного, что почти получилось. — Хосок, что с ним? — Вопрос задан дрожащим голосом, а ответа все нет. Пол и диван залиты кровью, бедро под чужими руками кровоточит сквозь штанину. Ноги Хару подкашиваются. В голове мешанина. — Я сказал, убей меня! Это приказ! — Чонгук цепляется за спецовку Хосока, тряся его и сам содрогаясь всем телом. Чонгук сейчас будто раненый и больной бешенством зверь. — Звоните Накамуре! Где ее черти носят?! — Хосок же игнорирует и Чонгука, и Хару. На нее бросает озлобленный взгляд и кому-то приказывает, — — Ее оттащите отсюда! — Я убью тебя, сука! Я клянусь, я убью тебя! Я всех вас прикончу, твари! Крики заполнили дом до потолка. — Я горю, Хосок, я, блядь, горю! Хару грубо хватают под локоть и отводят в сторону кухни. Она даже не видит и не может разглядеть — кто. Безликий солдат в черной маске, он загораживает собой вид на гостиную. Его и так застилает туман перед глазами. — Пожалуйста, скажите, что с ним происходит? — Хару и сама сейчас, наверняка, бледная. Она часто испытывала нечеловеческий страх. Но сегодня этот страх — сильней всего. — Ломка. — Только и бросает солдат. Когда у Чонгука кончились силы на проклятья, он перешел на мучительные рыдания. Потом его начало рвать. И Хару крепко зажмурилась, лишь надеясь, что эта чертова смерть не отнимает его снова. Только не сегодня. А потом в дом входят еще люди. Среди них молодая девушка в белом халате. Она быстро скидывает пальто на пол, открывая тот самый халат. В руке чемоданчик. Мелкими и быстрыми шагами она идет к дивану, сохраняя на лице ледяную маску. Новоприбывшие и крепкие ребята — японцы приходят на подмогу удерживающим трясущееся в агонии тело. — Крепче держите. — На чистом японском командует «доктор». Все, что было дальше — происходило за ее спиной, и разглядеть было сложно. Но она беспрестанно доставала все новые и новые наполненные шприцы из своего чемоданчика, по всей видимости, пичкая ими Чонгука. А когда крики и стоны поубавились, Хару вышла из-за спины своего стража. Он и не стал препятствовать, зная, что подопечной ничего не навредит. Пугливой поступью она приближается к злосчастному дивану, видя, что Чонгук на нем обмяк. — Огнестрел? Он сорвал жгут и потерял много крови. Чемодан и лампу. — У нее приказной и ровный тон. — Разрежьте одежду. Кто-то из ее команды открывает второй чемодан с хирургическими инструментами. Она надевает новые перчатки, пока ассистент режет штанину Чонгуку. Хару все это видит будто в замедленной съемке, обмякшая от шока. Не может глаз отвести с бледного лица, воспаленных век и проступивших вен «пациента». Доктор копается в ране скальпелем и пинцетом, выбрасывает в металлические ванночки тампоны и окровавленные марли. Затем накладывает повязку. Новая пуля в его теле. Первую он словил еще в шестнадцать. Сколько их было потом? Больно думать об этом. Хару будто тоже вместе с ним их вбирала в тело. Экстренная операция закончена, повязка наложена. Люди постепенно рассасываются и исчезают. Кто-то из них успел прибрать лужу крови и рвоту — Хару и не заметила. Японка затем начинает устанавливать несколько капельниц сразу: одну с донорской кровью, другую с жидкостью ядовито-оранжевого цвета. Такого же цвета таблетки в банке Чонгука. А когда она закончила, от внимания Хару не ускользнул один маленький, но многозначительный жест — белая докторская ладонь скользнула по бледной щеке. Совсем не по-докторски. Излишне нежно. — Следи за его состоянием и пульсом. — Она нашла глазами Хосока. — Он будет долго спать, это нормально. Звони мне, если что-то пойдет не так. Хосок коротко кивнул. А потом цепкий и холодный взгляд «Накамуры» задерживается на растерявшийся и потерянной Хару. Они смотрят друг на друга в немом молчании пару секунд. Пары секунд хватает, чтобы все понять. Для этой девушки Чонгук — не просто пациент. Об этом кричат холодные глаза, горящие враждой и неприязнью. Земля из-под ног уходит раз сотый. Слишком много событий и потрясений для одной ночи. Ночи, которая уже ускользала — за окнами плещутся рассветные сумерки. Девушка не говорит ни слова, собирает свои чемоданы и со своими людьми идет на выход. Ей на плечи надевают пальто, и ни с кем не прощаясь, она уходит. Хару оживает резко, будто кто-то щелкнул выключателем внутри нее. Запустил мыслительные процессы. Током оживил эмоции. Сейчас или никогда. Ее единственный шанс все для себя понять и разъяснить вышел за дверь пару секунд назад, и она еще успеет его догнать. Будто по выстрелу гоночной пушки бежит следом, босиком на засыпанную снегом дорожку. — Постойте! — Кричит в ровную спину в красивом приталеном пальто. Девушка слышит. И замирает. Не поворачивается, чтобы снова не смотреть в глаза той, кого Чонгук впустил в свое уютное гнездышко на полных правах? — Между вами… что-то было? Так ведь? Она глядит пустым взглядом из-за плеча. Вся такая собранная, как натянутая ниточка. А Хару сейчас — разбитая чашка — Он сегодня чуть не умер, а тебя волнует, спали ли мы? — Надменный тон. Почти смешок. Больно. И совестно. Она права — совсем не это сейчас должно волновать Хару. Но женское сердце так просто не успокоится. — Было или не было? — Чуть более настойчиво. А докторша и не собиралась оставлять ее без ответов. — Было. Контрольный выстрел. И кольцо на пальце — всего лишь залог клятвы, а не сама клятва. И стеклянный снежный шар раскололся на огромные острые куски, до самого основания. Не соберешь и не склеишь. Хару ведь прекрасно знала — сказки долго не живут. И эта тоже рассеялась.