меня не отшили

Естественно, мокрый и пьяненький – Такемичи никуда гулять не уходит, потому что я его не отпускаю. Любезно предоставляю свою футболку и шорты: эти вещи мешковато висят на нём, но он выглядит лучше, чем во всех моих ебанутых фантазиях. Пиво ему я дал, потому что курить – пройденный этап. Сгорел сарай – гори и хата. Мы сидим в гостиной, ведь звать его к себе – поебень полнейшая. От одной мысли меня бьёт нервная дрожь. Это не потому, что я – повелитель пыли. Не потому, что мои бычки на тумбочке сложены в первую кандзи его имени. Он просто не должен видеть место порока, где я дрочу на него так, как монашки молятся на пророка и– Пиздец. Если бы я стал репером, то был бы самым конченным в истории. Мы закусываем немецкое светлое клубникой и почему-то нам обоим нравится это ебанутое сочетание. Такемичи, оказывается, устроился продавцом мороженого. С гордостью сообщает, что он – не просто человек, а ходячий киоск, который бывает и у моего магазина, и в парке аттракционов, и даже где-то на станции, где подтаявшее едят бездомные пёсики, кайфующие от сладкого так же, как я от его загара, глаз-хамелеонов и опухших от солнца губ. Они становятся совсем алыми, когда он присасывается к горлышку, а потом говорят: — Вообще, знаешь… я это дело не особо люблю, — он морщит лоб и вертит бутылку, — Ну, бухать – не моё, понял? Дитятко, это видно невооружённым глазом. — Это для храбрости. Майки сказал, мне поможет… должно было помочь, хах. Это мне уже ничего не поможет… Стоп. Майки сказал? А разве ты не к нему шёл? Что-то не клеится. — В смысле? Мои тупые нотки так и проскальзывают, поэтому пить мне тоже не заходит. — В прямом, — он смотрит мне в глаза, и у меня предательски скручивает живот, — Он мне рассказывал, что тебя отшивают, а ты постоянно ноешь об этом, типа тебе… тяжко. Я знаю, что это больно. Понимаю. Он бормочет так мягко, тихо, нежно. И неведомая сила меня склоняет и тянет к нему. Пьянею – правда, пьянею, – не от пива, а от его лица, запаха, взгляда. Сутулюсь, становлюсь ближе… Тепло в животе, в конечностях тяжело, в голове – лёгкость. У меня такое только в детстве было: засмотрелся на огонь в жаровне и не мог подняться с места. Вообще пошевелиться, бля, не мог. Только ближе кренился, всматривался в пламя, и понимал – таю от жара. Его голос такой же хрипло-сухой, успокаивающий, как треск тлеющих дров. Тогда я следил за острыми язычками, образующими марево, и чувствовал себя парализованным. То же самое происходит, когда смотрю на его рот и язык. — Я к тебе шёл. …?!! Пиздишь! — Не решился сам… сразу. Нет, чувак. Пошли меня к чёрту. — М-майки сказал, что ты будешь рад, если тебя позову… но не смог. Упал, промок. Ох уж этот «М-Майки». Ёбаный в рот. — И вот я, тут… с тобой. Ситуация – хуйня. Такемичи тянется к моей жилистой руке своими тонкими, длинными пальцами, и мне сразу становится невыносимо жарко… пот прошибает, как в бане, мысли мешаются миксером. Это всё бред. Пьяный бред. — Н-не надо, — верчу головой, встречая вертолёты, как самый выёбистый молодой аэродром, — У меня кожа грубая! Сухая. Неприятно будет. — Неприятно, — повторяет он заторможено, опуская свои чистые глаза, — понял. Да не, нихера ты не понял! Но я веду себя, как безмолвный моллюск, классическая заурядная залуповидная амёба… а Ханагаки, пошатываясь, уходит в голубые дали: в моих вещах, в моём запахе и даже в моих сланцах. Я его обидел, подлец. Вдобавок передёргивал на него. Мозолей больше от дрочки, чем от починки байков, и я не смог взять своей проклятой рукой его за руку! Вспоминаю о том, что проблеваться – на все случаи жизни – неплохая тактика.

***

Я еблан. А мой брат – безжалостный еблан. Потому что на протяжении недели – каждый грёбаный день с того рокового вечера – он напоминает мне, что я повёл себя, как "тупая целка". И неудивительно, что меня отшивают, блять, все на свете. — Зачем я тебе рассказал? — интересуюсь у самого себя, а Майки отвешивает мне смачный подзатыльник, — Айщ! Больно же! Он всегда так делает, без предупреждения. Особенная его хитрость – улыбаться, как кинозвезда, полностью обезоруживая противника, а потом сражать наповал уже физически. — Ты что, мудак, весь мозг себе выдрочил? Серое вещество вместо спермы вытекло? — Ты знаешь даже про… Не могу договорить до конца. Замираю с открытым ртом, как памятник отсосу. Майки выглядит так, будто готовиться мне в глотку плюнуть. — Трудно не знать, когда ты каждое утро стирать ходишь, — выговаривает он предельно чётко, с интонацией и трагическими паузами, и в моей голове стреляет, как будто похмелье ещё не кончилось, — У нас стены из китайского картона, а не великой стены! Машинка уже тверк ебучий танцевать научилась, мудозвон! Он жестокий. Ивол, мост дефентли… — Всё уже за тебя сделал! — он ударяет кулаком по столу, а потом скалится, — Может, мне ему ещё за тебя отсосать? Блять. — Беги, мелочь. Майки встаёт. Бежать приходится мне.