меня не отшили

Ты получаешь только то, что по-настоящему хочешь. Это правда, в которую трудно поверить, потому что она выглядит позитивно. Но так и есть. Просто в нашей жизни возникают трудности, которые отвлекают от цели. Есть соблазны, которые очень сложно обойти стороной. Мимолётные порывы, страхи, увлечения, неприятности – это всё отвлекающие манёвры на пути к тому, чего ты хочешь. Мне давали от ворот поворот столько раз, что отчаяться было бы в пору. Но все эти пиздострадания оказались не нужны. Потому что появился он. Два месяца притирки и понимания, что у брата в компании новый друг. В первый раз он принёс сладкое – думал, что наша сестра намного младше его. Эма сидела на диете, но тайяки не пропали даром. Угадаете, кто их прикончил в два счёта? Ханагаки шаркал по полу, когда ходил в тапочках. Сначала меня это раздражало, я заикнулся об этом – он стал ходить без обуви. Мне было очень стыдно. Вместе с Майки они пили редбулл, когда писали конспекты, и Такемичи всегда мешал его с соком. Как-то покупного не было. Я сделал свежевыжатый. Кухня была в пизде, но это того стоило. Он всегда здоровался первым, когда видел меня. Как-то раз был чем-то расстроен, и я подарил ему носки с авокадо. Почему-то мы ржали, когда он натянул их на ноги. Потом (чёрт дёрнул меня за язык) они с Майки тусили в пижамах-кенгуру с отстёгивающимися хвостиками – я начал опускать море гейских шуток. Тогда я впервые увидел, как сильно он смущался.        Мой первый подкат – тяжелая артиллерия. После этого мы неделю старались не пересекаться взглядами лишний раз. Начались шесть месяцев страданий физических – конечно, они были связаны с чем-то моральным, – но с последним как-то не возишься, потому что хрен стоит колом. И тут не до лирики.        На его семнадцатилетие – я пёк синнабоны. Дарил, естественно, Майки. Сожрав половину. Дело трёх недель – контакт теснее, чем подкаты по типу я-украду-тебя-у-твоей-мамы, – его загар, его плавки, его брелок и его забота. Мозги Манджиро, которые выстояли, думаю, заслуживают отдельного гран при. И зря я сомневался, что наш вечер с трудом можно будет назвать «свиданием». Потому что я катал его на байке – мимо залива, площадей и узких улочек, а он прижимался ко мне так доверчиво, так тесно. Его тело было горячим, как печка, но этот жар только поначалу вызывал оцепенение – к Такемичи быстро привыкаешь. Мы притормозили у реставрированной исторической постройки, где по ночам собирается куча байкеров – их нельзя вытравить никакой полицией, и даже если закон предусмотрит расстрел, думаю, они всё равно будут приезжать сюда. Я от слова «совсем» не специалист в свиданиях, но в этом месте есть своя особая романтика, которую в моей жизни не с кем было разделить… До него. Я надеялся, он это почувствует. Мы пили пиво, сидя на широких порожках, смеялись и болтали обо всём и ни о чём. При любом удобном случае, к нам подходили здороваться мои знакомые… И я распиздел всем, что меня не отшили – Такемичи очаровательно краснел. Но мне было страшно взять его за руку. Лох я, вот кто.        Правда, лох добропорядочный, потому что привёз его домой к десяти. Он сам зашёл только после полуночи. И стал первым, кто поздравил меня с тем, что я уже двадцать семь лет просрал в этом мире. По крайней мере, время без него стало казаться каким-то… неважным, что ли? — Я рад, что ты родился, — шепнул он тихо-тихо, всмотревшись в моё лицо. Мне пришлось жить без тебя лишние десять лет в этом мире. Он робко, с осторожностью прикоснулся к пластырю на скуле. Я сглотнул. — Кто тебя так? Буду просить Манджиро делать это постоянно, если ты будешь сам меня касаться. — До свадьбы заживёт, — отшучиваюсь. И не шучу одновременно. Румянец растекается по его лицу, а я – теку от него. И нет, мне не стыдно в этом признаться. — Не хочу, чтобы он называл тебя Мичи. Уф. Развязался язык. — Что? Он милый, даже если троит. — Извращение, — бурчу я, — У людей есть полные имена со своим сакральным значением. Это, в некоторой мере, неуважение, понимаешь? Такемичи, которого как только не называли, не понял. — Значит, нельзя называть тебя Шин-кун? — ухмыляется, говнюк, — А Шини-тян? Меня аж передёргивает. Только Эме в детстве прощалась эта маленькая слабость. — Шиничиро. — Просто Шин? — я верчу головой в знак протеста. — Шиничиро, Такемичи. Оттого, что все мышцы лица у меня напрягаются, он звонко хохочет. Я улыбаюсь, как конченый. Хотя, почему как?        Не обращая внимание на кряхтение и хрюканье, поясняю: — Шином меня называет Вакаса, потому что ему нравится меня бесить, —  веселье Такемичи смывает, но ненадолго, — Я тоже сокращаю его имя. Очень редко. Ему становится ясно, я крайне раздражён, если позволяю себе подобную дерзость. Он смеётся и выдаёт: — Ты бухтишь, как дед! — Ханагаки! Сука, я готов к воспитательной беседе. Он заливается неприлично громко, и мои губы трескаются от улыбки. Он не даёт мне… сосредоточиться. — Теперь я знаю, как ты будешь меня называть, когда злишься! — он тычет мне пальцем куда-то в зону сердца. Так довольно скалится, что пиздец. Моё терпение на нуле: я оседаю на байк пылью и смотрю на часто вздымающуюся грудь Такемичи. Забив болт на меры предосторожности, обнимаю его и тяну носом аромат прогретой на солнце кожи. Его шея очень горячая. Правда нежная. Так пахнет молодость. Так пахнет свобода. И никакие одеколоны, блять, ему не нужны. Он задыхается в моей хватке – меня кроет. — А в такие моменты… — голос его обрывается, мешаясь в тепле наших тел, и он сжимает мои лопатки, — Как назовёшь? — Тенши, — как на исповеди. Его бесподобные глаза отливают синим в лунном свете. Мои лёгкие – размером с гальку, ибо от него захватывает дух, превращая жизненно важные органы в бесполезный набор из мяса. — Почему? — он тяжко сглотнул, провоцируя меня сделать то же самое. Потому что встречаться со мной согласится только неземное создание. — Хочу я так. — И я… Ещё. Как я могу сопротивляться? — Тенши. Он замирает, приоткрыв губы, и я решаюсь поцеловать его, ибо сейчас или никогда. Это выходит настолько сдержанно и целомудренно, что я в очередной раз пугаюсь себя. Не хочу причинить ему боль, потеснить напором, оттолкнуть. Только для того, чтобы он снова, блять, не назвал меня дедом, я прикусываю самый кончик его языка, когда он пытается бесцеремонно вторгнуться в мой рот. Он мычит – вряд ли от недовольства, – но я, всё же, неспешно отрываюсь, и сцеловываю запах лета с его щёк. — Шиничиро, — хрипит он, и я хмуро смотрю в его глаза, — Ещё. У меня дрожат колени. И трясутся руки. И стояк. И я, согнувшись, тяжело дышу, приникая лбом к его плечу. Загнанное, горячее дыхание опаляет ухо. Он трётся бедром о… Чёрт! — До сих пор рад, что я родился? — с шипением выдохнув смесь стыда и поражения, ворчу я. — Отвечай же, Такемичи! — Ещё больше, чем раньше. Сукин сын. — Ха… — язык не поднимается ругнуться его фамилией, когда он рядом, такой горячий, — тенши. Я кусаю губы от ярости и возбуждения до крови. Знаю, что этот малолетний ублюдок улыбается. Мы же просто обнимались! Я в полном дерьме. — Домой иди. Живо, — поступаю по-взрослому. — Шиничиро, нет! — Такемичи, да! — Не хочу! Поддавшись неизведанной мне силе, я в секунду оказываюсь рядом и кусаю упрямца в подбородок. — Пошёл… быстро, — шиплю. Его нехило шатает от моего внезапного порыва. Он прикасается кончиками пальцев к месту, где недавно погостили мои зубы, и ухмыляется, сучёныш. — Завтра не прогонишь, — утверждает он, глядя в глаза.        Напоследок проводит рукой по моей скуле. Моё самообладание рушится, как карточный домик.        Да, я подрочил на него. В ванной, рядом с машинкой-танцовщицей. В качестве подарка. Моральной компенсации. Чёрт бы меня побрал!

***

День рождения я никак праздновать не хотел – мне хватило ночи. Но Такемичи разбудил меня с утра-пораньше, потому что пробрался в мой гараж с гелиевыми шариками: они шуршали, когда Майки помогал ему распределять их по всей комнате. Такемичи кряхтел, брат сочно ругался. А я кусал зубами подушку, чтобы не заржать в голос. — Мичи, не хочу тебя расстраивать, но… — со всей сладостью начал Майки, а потом рявкнул, — Ему 27, а не 7! — Ему зайдут шарики. Я уверен! — Анальные, да. Нереально понравятся! — Майки-кун! Притворяться трудно было изначально, но после хнычущего Такемичи – стало невозможно. Я смеялся до судорог. Думаю, они бы вместе покрыли меня отборным матом – всё же, я испортил торжественность момента… Но не смогли. Это мой праздник.        Только Манджиро всё равно пытался затолкать шарики мне в жопу.

***

— Я сделаю тебе презик! Такемичи в стельку пьяный: он уже двадцать раз сказал, что хочет трахаться и тридцать проваливался в короткий сон. Включал авиарежим. Это было пиздец смешно. — О, а ты умеешь? Зарываюсь носом в его тёплый живот, а он зачем-то вытягивается вверх на диване… лопается шарик. Блять. Куча блёсток и жижа на полу, а у Ханагаки – истерика. — О, смотри, ещё и смазка вытекла… С-си-ияющая! Представь, у тебя будет сверкающий хер! Я думал, что слишком стар для него, но нет – ржу, как умалишённый. И он пользуется положением, впервые сам склоняется надо мной, потому что моя голова на его коленях. Он хочет целоваться, слишком быстро потеряв интерес к шарику, из которого хотел сделать гондон.        Ситуация – хуйня, но мне заходит. — Я не пойду домой, Шиничиро, — вкрадчиво шепчет он, — Я буду с тобой. Всю ночь. Глупое, прекрасное дитя.

***

Курю в постели, а рядом Такемичи. Я – счастливый еблан. А Манджиро – злой, громкий и не выспавшийся. Фу таким быть. — Дед, как это понимать? — судя по тону, понимать он особо не хочет, — Сколько можно-то? Сколько нужно. — Ну, лопала молодёжь шарики! Ну и что? Правильно, летом не надо захламлять комнату всяким дерьмом! Сам же видишь – пыль невозможная! Апчху–! — Ещё какое ху! Всю ночь. Шарики! Шарики. Пиздец! — Не сквернословь! Ща уссусь. — Видимо, у тебя мачеха появилась… Порадуйся за брата! Такемичи, до этого преспокойно лежащий на моей покусанной груди, – да, не такой уж он и тенши, – начинает хохотать, а я давлюсь дымом. Как хорошо, что он рядом – бьёт по спине, чтоб я не задохнулся. — Какая к чёрту мачеха? Мужского пола. — Ты издеваешься?! Дед может. — Хороша, блять, мачеха! Мы с Такемичи издаём нездоровые конченые звуки. Ей-богу, как два дебила. — Хороша? Ты видел? Тебе тоже понравилась? Такемичи неловко крякает, а у меня начинается приступ тахикардии. — Дед, иди в сад! — орёт Майки, — А Шиничиро пусть в зад идёт, уёбок! Мы однозначно переглядываемся. Спасибо, Манджиро.