меня не отшили

Два месяца. Прошло два месяца и четыре дня, как Такемичи Ханагаки стал моим парнем. Моим. Улавливаете, да? Улавливаешь, Сейшу? Признаться – улавливал он явно слабо. Я допустил несколько неверных шагов на шахматной доске грёбаной жизни. Во-первых, я поторопился с переездом. Потому что с этим говном в одиночку разбираться трудно, а брат предельно ясно выразился, что наше с Такемичи голубиное гнездо – его не интересует. Все мои потуги объяснить, что это ради его сна, ушей, мозгов и нервов были восприняты недоброжелательно. Ну, парочка синяков до сих пор украшает моё столь мужественное тело. Во-вторых, Такемичи. Я взял его на подработку к себе. Хотелось бы закрыть глаза на позитивную сторону моей игры, чтобы быстро и точно обрисовать ситуацию, но это… невозможно. Ведь плюсов реально много! Они с Майки приходили ко мне сразу после учёбы – мы вместе обедали в кафе напротив, и так как братец не хотел заработать себе нервный тик, бессонницу, слепоту и несварение от наших нежностей, то быстро сваливал. Мы вдвоём возвращались в магазин. Пять часов работы, из которых работы – часа два, а остальное время, ну… сами понимаете. Если не понимаете, то мы «катались» на всех байках. Я возвращал своего тенши домой достаточно поздно, но его мама восхищалась таким… кхм, невъебенным и заботливым работодателем, как я. Всё шло просто ахуенски, пока Сейшу Инуи не стал захаживать ко мне гораздо чаще, чем раньше. Благодаря ему, – от души, блять, душевно в душу, – наши гонки с Такемичи значительно сократились в количестве. Но когда он предложил обустроить, наконец, второй этаж, чтоб не тратить время на дорогу до дома… оценив, так сказать, мои круги под глазами от ворвавшегося в мою жизнь жёсткого се… кхм, сенсационной торговли… Я почувствовал себя другом юного гения. Бога, сука, воплоти. Он и с переездом помогать вызвался, и в магазине… Так эти двое и законтачились, мать их ети. Ханагаки, что за этюд ты разыгрывал, постоянно появляясь там, где он? Сейшу решил помочь мне клеить обои – Такемичи явился спустя десять минут, чтобы дать нам перекусить, ведь мы, конечно, за это время пиздец отощали. Случайно перевернул банку с клеем. Рыдал. Извинялся. Но дохуя радостный ушёл вместе с Инуи в хозяйственный. Вернулся счастливый, как будто я ему горловой… блять, ладно. С магазином дело обстояло не проще. Чинить в четыре руки – ещё куда не шло, но в шесть… Я высказался, что мы здесь не операцию на сердце проводим. Сами справимся. Такемичи надулся, как рыба-шар. Благородный и до пизды умный Сейшу сказал, что раз он здесь работает, то практика не помешает. Чем бы дитя не тешилось – лишь бы не плакало. Я умыл руки. Во всех смыслах. А потом хуи пинал, наблюдая, как двое молодцов кайфовали от дела всей моей грёбаной жизни. Когда дошло до штор, я был уверен — могу спокойно выдохнуть — но нет. Хрен мне с кисточкой. Моим ростом Ханагаки не дал воспользоваться. И пока Сейшу рядом цеплял крючки на гардину, он притащил стремянку… таким образом, вешали они снова вдвоём, шутили, улыбались, такие «ня-ня-ня». И всякий раз, когда Инуи придерживал Ханагаки за талию, чтобы тот не наебнулся с верхотурины, мне самому хотелось повесить… Сейшу. За яйца. В качестве люстры. И если вы думаете, что после переезда с треклятым косметическим ремонтом всё закончилось, то нет. Сейшу исчез из моей грешной жизни. Потому что Ханагаки – самый дружелюбный друг из всех, блять, на планете: они то в кафе, то в боулинг, то кататься, то к нему домой решать физику. Я сам у Такемичи не был толком. Даже комнату его не видел. А этот сукин сын… Впрочем, в последней партии Такемичи тоже допустил ошибку. Физика. Выпускайте Май… Кракена.

***

Манджиро напряжённо постукивал пальцами великого визажиста по столу, пока я отводил глаза, как блядский школьник. Молчание. Тиканье часов. Осознание пиздеца моим братом было тяжёлым. Болезненным. Мучительным. Он посмотрел мне в глаза так, словно диагноз смертельный выносить собрался. Ну, или меня самого. С ноги. — Я, конечно, догадывался, что ты тупой, — проговорил он, и с каждым словом его голос становился всё громче, — Но не думал, что ты очень-очень… Очень. Тупой! Он ударил кулаком по столу, не по мне. Но я всё равно зажмурился. — Значит, я сдать не могу домашку… вторую, сука, неделю… Неловко. — Не потому, что вы законы трения ебучего проверяете… Моему тенши – пизда. — А потому что Мичи, блять, нашёл себе нового друга?! Манджиро в бешенстве. — Я, наверное, п-пойду. Надо найти его… — делаю попытку встать, но хрен мне в ласты за наивность. — Сидеть! Страшно, очень страшно… — Я хотел тебя послать за ним, — Майки со стоном поворачивает голову в мою сторону, — Но тебя, еблан тупой, только нахуй послать можно! Ах так?! — Сам ты еблан! Он с тобой просто физику решать перестал, а ты уже о драму убился! Что мне тогда делать вообще?! — О стену убиться! Как вариант. — Или яйца в кулак собрать! Поистерить, как ты? — Или дать Мичи понять, что его методы заебенные к чёрту лысому не сдались! — Ме… ме… методы? — Ме-ме! Баран! Даже Мичи стало ясно, что грёбаный Инуи на тебя запал! Ты ж не слепой, да? — … Пиздец. Смотрю на брата - воистину - как баран на новые ворота. На его лице первобытный ужас. Будто я при нём расчленил кого-то. Или подрочил. Майки издаёт немой крик, языком жестов шлёт меня по известному адресу. Tопает ногой, переворачивает стул, бьёт меня по лицу, отчего меня позорно откидывает в центр комнаты. И быстро уходит – громко и показательно, – хлопая дверью. Всё плохо.

***

— Всё хорошо, вот честно. Да. Я сижу на диване, а не в травматологии. Левый глаз просто так дёрнулся. И дышу я тяжело, потому что курю с тринадцати. Шиничиро, ты подонок.              Мужчина, которому под тридцатку, должен хотя бы мизерно уметь врать. Я похож на пятиклассника, который отпрашивается у медсестры домой, патаму-шта-балит-живот. — Шиничиро, фонарь на лице – это нехорошо, — со знанием дела утверждает Ханагаки, — Кроме того, я же вижу: что-то не так. Как-то поздно заметил. От Сейшу потому что взгляда не отводил, блять. Он сосредоточенно щурит глаза и садится на корточки у моих колен. Его прикосновение отзывается ебучей трелью соловья – он кладёт руки мне на бёдра, улыбается, и у меня напрягаются все мышцы. Ёбаный я самец. — В чём дело? Скажи мне. — Сейшу. Я колюсь, как орех. Тенши мило хмурится. — А, да… Майки с ним сегодня… — дыхание у него сбивается. Волнуется за этого… — о чём-то долго говорил. Я даже переживать стал, знаешь? Блядство. — И чё? Синяков нет? Или гематомы? Может, пойдёшь проверишь? Основательно, Ханагаки, — срываюсь, не в силах себя заткнуть, — Со мной всё замечательно, видишь? Уверен, он куда больше заслуживает твоего драгоценного внимания. Такемичи склоняет голову набок, с интересом меня разглядывая. И пальцы его шаловливые к ремню лезут.        Он не отрывает от моего лица взгляда, а я – от его глаз. — Ты ревнуешь? — шепчет он робко. — Нет, — пизжу. И он понимает, что я пизжу. И я понимаю, что он понимает, что я пизжу. И это чёртов замкнутый круг. — Лааадно! А я уже извиняться хотел, — издевательски растягивает слова, возвращая руки на прежние позиции, и моё сердце делает кувырок. Он меня злит – изощрённо и талантливо, как самый последний садист. — Ханагаки, — голос опускается на 69 октав, — ты здесь мальчика сопливого видишь? Он гулко сглатывает, но не отстраняется. — Ты в курсе, что я взрослый мужчина, с которым крайне опасны подобные манипуляции? — Ну, значит, мне и впрямь не следует извиняться! Ведь взрослые мужчины вроде тебя, не размениваются на глупости… Маленький засранец. — Короче, ревность и прочий бред – не про таких крутых взрослых дядек! Дружба с Манджиро на него дурно влияет. — Точно. Не поведусь. Ни за что. Малолетний ублюдок ухмыляется. Медленно поднимается на ноги, опираясь о мои колени. Мой взгляд на уровне ключиц – его кожа так долго хранит мои отметки. Грудь быстро вздымается от жадного дыхания, он ко мне непростительно близко. По-хозяйски кладёт руку мне на затылок, до боли тянет пальцами корни волос, вжимая моё лицо в своё горячее солнечное сплетение. — Шиничиро…        Можно умирать, да? — Я, к сожалению, не такой взрослый, — трясётся, но напористо шепчет, — Тебе следует извиниться. Сейчас же. Дрожь проходит вдоль позвонка, но мои плечи сразу же расслабляются. — Значит, правда… — хриплю я, — ревновал. — Угу. — И меня провоцировал. — Точно. — Знал, что я буду с ума сходить… — Да. Пизда. Тебе, Ханагаки. — Непослушное дитя… — резко усаживаю его на себя. Такемичи дрожит, млеет от учащённого дыхания в губы, и выглядит таким чертовски счастливым, что никаких сил человеческих у меня не остаётся. Целую его. Долго. Очень долго. Каждая попытка Такемичи сказать хоть слово – заканчивается моим языком в его ротике. — Я не делюсь, — вырывается у него на вдохе. Я должен был сказать это раньше, тенши.